3. Павел Суровой Пепел Трои

  Цена крови и тени на песке

 Зал совета в царском дворце Трои больше походил на склеп. Воздух здесь был густым от вони благовоний, которыми жрецы пытались заглушить запах разложения, ползущий с улиц.
Лаомедонт сидел на своем тяжелом троне из мореного дуба, сжимая подлокотники так побелевшими пальцами, что суставы казались прозрачными. Напротив него, опустившись на колени прямо на холодные каменные плиты, стоял верховный жрец храма Аполлона, старик по имени Пантус. Его одежды были порваны, а седая борода измазана пеплом.
— Слушай меня, царь! — голос жреца срывался на визгливый фальцет, полный безумия. — Богам не нужны твои сундуки с серебром! Им не интересны твои стада коней! Они хотят крови! Моры мало! Голод выжрет нас дотла раньше, чем наступит осень!
— Замолчи, старый пес! — рявкнул Лаомедонт, поднимаясь во весь рост. Его собственный голос звучал чужой и хриплый эхом под сводами зала. — Ты забываешь, с кем говоришь! Я — Лаомедонт! Я построил то, перед чем преклоняются все смертные!
— Ты построил нам могилу! — выкрикнул Пантус, не боясь гнева царя, потому что страх перед богами перекрыл любой страх перед земной властью. — Чудище Посейдона жрет наши корабли, а стрелы Аполлона косят стражу у ворот! И выход только один.
 
 Предложение оракула быо ясон, как солнечный свет. Жертва. Или погибнет вся Троя, или…
— Довольно! — в разговор вмешался советник, заслоняя собой безумного жреца. Его лицо было бледно, как мел. — Царь понимает всю тяжесть положения. Но оракул говорил туманно, Пантус. Разве нет другого пути? Может быть, отправить дары на Делос? Может быть…
— Нет другого пути, советник! — жрец горько и жутко рассмеялся, оттирая со лба пот. — Боги назвали имя. Девица чистая, кровь царская. Твоя любимая дочь, Лаомедонт. Гесиона. Только её жизнь может выкупить тот грех, который ты совершил, когда поскупился на золото для небожителей.
В зале повисла такая зловещая тишина, что было слышно, как за высокими окнами воют бродячие собаки и плачут женщины, хоронящие своих детей прямо во дворах.

 Лаомедонт опустился обратно на трон. Вся его спесь, вся показная уверенность в собственной непогрешимости куда-то испарились. Остался лишь старый, загнавший себя в угол человек, который вдруг понял, что за всё в этом мире приходится платить. И счета, выставленные богами, не подлежат обжалованию.
— Ты предлагаешь мне отдать мою дочь на съедение морской твари? — тихо, почти шепотом спросил царь. В его глазах не было слез — только сухая, обжигающая ненависть.
— Не я приказываю, царь, — склонил голову Пантус. — Сама судьба требует эту плату. Иначе через три дня от Трои останется только пепел и память.
— Пусть будет так, — выдохнул Лаомедонт, и в этом звуке словно умерла последняя капля человечности, что в нем оставалась. — Приготовьте её. Отведите к скалам у моря. Пусть чудище заберет своё. Но запомни, жрец: если чудовище насытится, а чума не уйдет... я своими руками задушу тебя на этом алтаре.

 На следующий день Гесиону отвели к крутым обрывам, где черная, пенистая вода бурлила, ожидая добычу. На нее надели белые одежды невесты — невесты смерти.
Она не плакала, когда к ее рукам привязывали тяжелые шелковые ленты, приковывая к выступающей из воды скале. Она просто смотрела на горизонт, туда, где за дымкой пожарищ медленно заходило солнце.
— Отец… неужели ты действительно оставил меня здесь? — прошептала она, когда шаги стражников затихли вдали, а берег опустел, оставив ее один на один с приближающимся ревом из глубины.

 Вода в бухте забурлила. Из черной пучины показалась безобразная, чудовищная голова, покрытая ракушками и тиной. Огромная пасть раскрылась, обнажая ряды острых, как кинжалы, зубов. Чудище медленно, смакуя момент, подплывало к скале, выпуская клубы удушливого пара.
Гесиона закрыла глаза и приготовилась к боли.
— Эй, чешуйчатая тварь! — раздался вдруг над морем гулкий, богатырский бас, от которого у чудища на секунду заложило уши. — А ну-ка пасть захлопни, пока я тебе ее сам не разорвал на сувениры!
Девушка распахнула глаза.

 На гребне соседней скалы, легко опираясь на массивную дубину, стоял человек. Огромный, мускулистый, плечи которого были покрыты тяжелой шкурой не то льва, не то какого-то зверя из самых страшных кошмаров. Он выглядел так, будто только что вышел из драки с самой землей и теперь был слегка раздражен тем, что его отвлекли от более важных дел.
— Ты кто такой?! — прокричала Гесиона сквозь шум прибоя, не веря своим ушам.
— Геракл из Микен, красавица! — ухмыльнулся незнакомец, закинув дубину на плечо. — Возвращаюсь домой после парочки утомительных поручений вашего соседа Эврисфея. Смотрю — безобразие какое-то творится. Девушку обижают. Не люблю я этого.

 Чудище взревело, взметнув фонтаны соленой воды, и ринулось на дерзкого чужака.
— Подожди секунду, малая, я сейчас быстро с ним разберусь, и поговорим о жизни! — крикнул Геракл, и с диким, звенящим криком бросился прямо в разверстую пасть морского кошмара.

  Сделка с героем и семена новой войны

 Вода в бухте вскипела, превратившись в молочно-белую пену. Чудище взметнулось над скалами, разинув пасть, смердящую соленой гнилью и древним илом. Но Геракл не собирался играть в изящные дуэли.
— Ну что, скотина чешуйчатая, покажи, на что способен твой хозяин Посейдон! — взревел сын Зевса, и его голос перекрыл грохот прибоя.

 Одним мощным прыжком Геракл сорвался со скалы прямо в центр бушующего водоворота. Чудище попыталось захлестнуть его своими кольцами, сжать, раздавить в лепешку, но тело героя было словно высечено из закаленной в кузнеце стали. Схватив гигантского змея за скользкие, покрытые ракушками жабры, Геракл с невероятным усилием втянул его в расселину прибрежных скал, лишая маневра.
— Стоять! Я сказал — стоять! — рычал он, вколачивая тяжелые кулаки в чешуйчатую морду твари.

 Каждый удар отдавался глухим эхом в горах, осыпая берег каменной крошкой. Гесиона, затаив дыхание, наблюдала с прибрежного уступа за этой первобытной бойней. Прошло всего несколько минут — для кого-то вечность, для героя — лишь легкая разминка перед завтраком, — прежде чем гигантское тело чудища судорожно выгнулось, испустило последний предсмертный хрип и безвольно обмякло, окрасив прибрежные волны в багровый цвет.
Геракл откинул со лба мокрые пряди волос, тяжело дыша, но уже через секунду с легкостью перепрыгнул обратно на сухую скалу к привязанной девушке. Он достал из-за пояса тяжелый бронзовый нож и одним движением перерезал тугие веревки, освобождая царевну.

— Ну вот, — улыбнулся он, отряхивая пыль со шкуры немейского льва. — А ты боялась. Говорил же — пара пустяков. Как тебя звать-то, красавица?
Гесиона, растирая онемевшие запястья, смотрела на него во все глаза. Рядом с этим исполином все ее царственное происхождение казалось мимолетным дымом.
— Гесиона… Я дочь царя Лаомедонта, — тихо ответила она, всё еще не веря, что осталась жива. — Зачем ты это сделал, чужеземец? У тебя не было причин рисковать жизнью ради чужого города.
— Причин? — Геракл расхохотался, закинув за плечо свою знаменитую дубину. — Детка, моя жизнь состоит из сплошных причин, которые мне подкидывает трусливый царек Эврисфей из Микен. А тут я просто проплывал мимо. И к тому же... — он лукаво подмигнул, — я слышал, у твоего папаши водятся отличные кони. Те самые, которых боги подарили за какие-то там заслуги. Пошли-ка навестим твоего отца. У меня к нему есть деловое предложение.

 Тем временем во дворце Лаомедонт уже принимал поздравления от жрецов. Весть о том, что чудище в бухте затихло, а черная вода посветлела, разнеслась по Трое быстрее лесного пожара. Царь ходил по тронному залу с бокалом вина в руке, сияя от гордости.
— Я же говорил! — победно восклицал он, обращаясь к советнику. — Боги просто блефуют! Стоило мне проявить твердость, как они сами отступили. Никакая жертва не понадобилась, моя дочь вернется домой, а Троя останется непобедимой!

 В этот момент тяжелые дубовые двери дворца содрогнулись от мощного удара. Словно невидимый таран ударил в самую сердцевину цитадели. Стражники у входа даже не успели поднять копья — створки распахнулись внутрь, разлетевшись на щепки.
В зал вошел Геракл. Правой рукой он придерживал за плечо спасенную Гесиону, а левой небрежно поигрывал своей огромной палицей. За его спиной тяжело ступали несколько верных спутников.

 Лаомедонт замер, уронив кубок на пол. Вино растеклось по мрамору багровой лужей, похожей на пролившуюся кровь.
— Ты… — выдохнул царь, бледнея на глазах. — Как ты смел ворваться…
— Здорово, Лаомедонт, — перебил его Геракл, шагая прямо к трону. Его шаги гулко отдавались под сводами. — Твоя дочка передает большой привет. Кстати, отличная девчонка, жалко было бы отдавать ее на корм рыбам. Но давай сразу к делу, времени мало, меня ждут новые подвиги.
Царь сглотнул подступивший к горлу ком, пытаясь вернуть маску царственного достоинства.
— Чего ты хочешь, герой? Золота? Серебра? Я дам тебе столько, сколько унесут твои корабли. Назови цену за спасение Гесионы.

 Геракл остановился в нескольких шагах от трона, глядя на Лаомедонта сверху вниз с нескрываемым презрением.
— Деньги? Ты думаешь, я из-за монет марал руки в этой рыбьей слизи? Нет, царь. Мы договаривались на другое. Мне нужны те самые бессмертные кони, которых твой отец Трос получил в дар от самого Зевса. Те самые, что бегут по воде и не оставляют следов на траве. Вот моя цена.
Лицо Лаомедонта исказилось от жадности и ужаса. Отдать божественных коней? Этих скакунов, которые были гордостью его рода, символом божественного избранности Трои?! Да лучше умереть!

— Коней? — в голосе царя зазвучала истеричная нотка. — Ты бредишь, чужеземец! Эти кони принадлежат богам, они — душа Трои! Я не могу отдать их какому-то бродяге из Пелопоннеса, пусть даже он трижды сын Зевса!
Геракл медленно опустил дубину на пол. Каменный плиточный пол треснул от удара.
— Значит, договариваться мы не умеем, — тихо и зловеще произнес герой. — Что ж. Научимся по-другому. Жди меня через пару лет, Лаомедонт. И советую в этот раз хорошо укрепить стены. Потому что камня на камне от твоего города не останется.

 Геракл развернулся и вышел из залы, оставив царя дрожать на своем троне. Семена будущей катастрофы были брошены. Лаомедонт думал, что перехитрил всех, но он лишь запустил маховик мести, который спустя годы сожжет Трою дотла.