Сказка о цене чужого блеска

Жил-был в одном уездном городе господин Скоробеглов — человек оборотистый, с хваткой железной и взглядом цепким. В родном краю он и заводик имел, и контору, и даже экипаж собственный, и все вокруг говорили: «Вот человек дела!» Да только наскучило ему это дело: показалось, что истинный блеск и почёт — не тут, а за морем, в краях дальних, где, по слухам, улицы золотом мощёны, а всякий, кто с рублём приехал, сразу в миллионеры записывается.

И вот однажды собрал Скоробеглов чемоданы, перекрестился (хотя и не верил особо), да и укатил за границу, думая, что там его талант сразу оценят, встретят с оркестром и кресло начальственное подадут.

А вышло иначе.

В краях тех оказалось, что талантов много, а кресел мало, да и те заняты. Пришлось Скоробеглову сначала за прилавком постоять, потом на складе ящики таскать, а под конец и вовсе в закусочной котлеты в булки засовывать. И вот сидит он после смены, глаза слипаются, а вокруг жизнь шумит: за тонкой перегородкой соседка-поуэрториканка весело переговаривается с посетителями, в соседнем углу компания шумно спорит, будто весь мир им обязан, а этажом выше и вовсе творится такое, что и вспоминать неловко.

Достаёт он телефон, листает ленту — и сердце будто сжимается: там знакомые лица мелькают — кто машину новую показывает, кто на курорте улыбается, кто в ресторане бокалом звенит. Тут-то и дошло до Скоробеглова, как он сам себя перехитрил: бросил всё, к чему руки и душа приложены были, поверил в чужой блеск, а в итоге оказался там, где его старания дешевле котлеты стоят. И горько ему стало, да поздно: не воротишь ни времени, ни доверия, ни прежнего места.

А он всё себе шепчет: «Это временно, это ступенька. Сейчас наберусь опыта, покажу им всем…» Так часто себе это повторял, что уже и сам верил. А ведь известно: если сто раз скажешь «мёд», во рту слаще не станет.

А в родном городе про него и не злословили даже — просто усмехались с той особой городской рассудительностью, в которой нет ни ненависти, ни жалости, а одна голая правда. Говорили так: «Ну вот, опять Скоробеглов сорвался. Вечно ему где-то лучше мерещится, вечно ему надо бежать, не разобравшись. А теперь вот и расхлёбывает». Иные старые знакомые, услышав про него, только качали головами: «Эх, Скоробеглов… Был человек дела, а стал человек порыва. Порыв, он, брат, спину не греет и хлеб не печёт».

И не было ни писем, ни звонков, ни общих разговоров: не вычёркивали его из памяти со злобой, а скорее махнули рукой, как машут на того, кто раз за разом наступает на одни и те же грабли.

Так и жил Скоробеглов: днём котлеты укладывал, вечером мечты перебирал, а по ночам шептал, что он не проигравший, а первопроходец, которому просто не повезло с погодой. И чем хуже становилось, тем громче звучали в его голове эти утешительные слова, пока и вовсе не заглушили правду.

Вот и выходит: иной человек, покинув родные места, думает, что взбирается на вершину, а сам незаметно сползает по скользкой дорожке, где вместо славы — шум, вместо почёта — перегородки картонные, а вместо будущего — лента чужих успехов, которая только глаза мозолит.

Отсюда следует, что бегство за блеском не есть движение вперёд, а есть лишь перемена места, где человек остаётся наедине со своими иллюзиями. И хуже всего не то, что люди отворачиваются, — хуже то, когда человек сам отворачивается от своего дела, от своего труда, от того, что умел и что ценил, и сам себе становится чужим. А чужой блеск, сколь ярко ни гори, тепла не даёт — и цену этого тепла Скоробеглов узнал на собственной шкуре.

С места событий, тов. Патраков.