Размером с молекулу 11-2

Мир травы

Камень трескается, и в трещине рождается жизнь. Цветок не думает о том, кто на него смотрит. Он цветёт, потому что не может иначе.

— Чтобы ты не расплывался мыслью по древу о камнях, хочу тебе сказать, что наш с тобой мир никогда не станет продвинутым, так же как мир камней никогда не преобразится во что-то другое. Например, в мир говорящих камней или в мир просветлённых. Это промежуточная планета между животными и людьми, планета двойственности и низших животных перерождений. Ты помнишь, о чём мы мечтали? Просто сюда больше никогда не возвращаться…

Он молча кивнул головой в ответ и сделал глоток из бокала с кофе. Если бы действительно был Бог, то он должен был бы заботиться о Клопунпае, о мире, который пророс из мыслей, как горчичное зерно из земли. Когда мысли исчезали, исчезал и сам мир, и заботиться больше было не о чем. Вдох — и мир появлялся. Выдох — и мир исчезал. Я появлялся и я исчезал вместе с миром…

— Бесконечная болтовня, — ехидно заметил кот. — Только на это ты и способен. Как говорил один из мастеров: «Вы запутались во временах, о которых даже не помните…» Голова твоя всё ещё забита всякой суетой, на этот раз, правда, космического порядка, но от этого, конечно, не легче. — Кот подмигнул ему. — И только угроза смерти, своей или чужой, может её немного прочистить. Основная же масса на КП неспособна думать ни о чём, пока ей не приходит конец. Видишь, как я всё ещё ассоциирую тебя с твоим прошлым «я».

— То есть всё те же птичьи крики, что и у Лао-Цзы.

— Да, на Клопунпае говорят по-птичьи. Это не язык в обычном смысле, а щебет, чириканье, трели — красивые, но пустые. Говорятор издаёт звуки, похожие на пение птиц, но смысла в них нет: просто шум, заполнение тишины. Щебет заменяет людям обычную болтовню. Они щебечут, но не слышат друг друга. Им кажется, что они общаются, а на самом деле каждый говорятор поёт песню в пустоту. Но ты, кажется, уже это понял.

— П…..ть — не мешки ворочать, — проворчал он себе под нос…

— Это такой сансарический продукт, — продолжил рыжий кот, — бесконечное мыслеобразование, но он нужен. Без него все на КП остались бы тварями бессловесными, дорациональными. Рацио — необходимый этап развития, чтобы потом подняться над ним, к единому универсальному уму, премудрости Божией, Слова. Язычники, говоря по-другому, — просто болтологи, поэтому слова имеют только то значение, которое придаёт им говорятор.

Глава 2

И тут его накрыло. Он, конечно, уже почти забыл, что не так давно прилетел с Клопунпая и что целая жизнь снова промелькнула перед глазами — так же неожиданно и ярко, как полуторачасовой фильм для обывателя в кинотеатре.

Неожиданно прежний он отлетел в сторону, и всё, что так интересовало его на Клопунпае, оказалось ненужным и неважным. Он больше не отождествлял себя с вещами, со своими мыслями, с тем, чего ждал, и с тем, что уже прошло. Он не был этой страдающей фигурой, не был своим именем и фамилией, не был телом, которое вымеривало, что ему делать и сколько сил у него осталось. Мир вокруг временно перестал его интересовать, и спешить было некуда. Это было странно, никогда ещё такого с ним не происходило само по себе.

Он в удивлении посмотрел на рыжего кота, чтобы получить от него хоть какой-то ответ.

— Да, я вижу, что ты опять куда-то погрузился, — сказал кот. — Я вот тоже вспоминаю:

Я не могу смотреть с улыбкою презренья
На этот грешный мир, мир будничных забот,
Я сам его дитя. Как в небе звездочёт,
Ищу я на земле святого откровенья, —
И тайна бытия мучительно гнетёт
Колеблющийся ум. Смущённою душою
Я чую истину, стараюсь уловить
Неведомой рукой запутанную нить, —
Но светоч то блеснёт, то гаснет предо мною…
Зачем проходим мы ареною земною?
К чему шумливою толпой
Напрасно длим жестокий бой?..
И верить я хочу, что Вековечный Разум
Вселенной сходство дал с блистательным алмазом.
Явления на нём, как грани без числа,
В смешении добра и трепетного зла
Сливаются в одно прозрачное сиянье.
Алмазу нужен свет, – и чистое сознанье
Влечёт мою мечту к престолу Божества…
И, мнится, самый грех и самое страданье —
Всего лишь грани вещества.

— Всё не так уж сложно, — подытожил рыжий кот, — но не для зверья, которое даже не пугают собственные мысли.

Где-то в глубине корабля завыла сирена.

— Ты слышишь? — спросил он кота.

— Слышу. Это воспоминания прошлого, а не сирена, как тебе кажется. Это ты сидишь опять у окна. Сочиняешь. Про сирену. Про мир-плен. Про мёртвых матросов, которых уже разбудили.

— Это же БГ?

— Ну да, мёртвые матросы уже не спят. Ты и рыжий кот знаете, что ракета — это ещё не самое страшное. Самое страшное — это когда в самого тебя летит не железо, а слово белой горы.

— Но и ракеты тоже страшны. В аду все друг другу в нос хотят заделать. Желательно ракетой или ядерной бомбой. Сразу.

Кот помолчал и добавил тише, почти ласково:

— Ты не боялся. Настоящие ракеты — это не страшно. А вот слова — да. Поэтому писал их и не тратил на меня весь свой яд. Всё уже случилось, тогда. И мёртвые матросы не спят…

Он весело рассмеялся, вспомнив, как на КП кот говорил ему похожие слова. Сирена всё ещё продолжала выть.

— Может, всё-таки что-то случилось? — спросил он у рыжего кота.

— Нет, — ответил тот, — это всего лишь мои воспоминания где-то в глубине корабля. Скоро снова станет тихо.

Они чокнулись бокалами с кофе, и каждый стал медленно пить свой глоток, погружаясь в свою персональную вселенную…

Глава 3

— Ну что же, теперь пора посетить следующий мир, — задумчиво сказал кот. — До тебя хоть дошло, в каком теле ты был в мире камней, или как обычно ничего не понял?

— А в каком я был теле? — Со страхом он вспомнил криокамеру, куда запихивал его кот, чтобы отдохнуть от него недельку, а для него на Клопунпае пробегала целая жизнь. Иногда, правда, кот и сам ложился в соседнюю камеру, но снова на Клопунпае всё шло совсем не так, как они планировали. Кот либо слишком рано умирал и не успевал ничего сообщить ему, либо рождался на другом конце пыльного мирка…

— Ты как всегда вспоминаешь о самом плохом. Вспомнил бы лучше, как ты любил ходить по миру, где даже болтологи кажутся живыми…

Они вошли в коридор, который начал светиться и привычно заполняться белым туманом. Снова стало холодно.

— Это не от криокамеры, — ехидно заметил кот, — не бойся… это от сансары, которая повсюду проникает.

Они шли по коридору и оказались на зелёной лужайке перед двухэтажным зданием больницы.

— Наверное, психиатрическая, — услышал он голос кота у себя в голове, — однако с ума сошли не мы, а они, не забывай это.

Они снова сидели на зелёной лужайке. Здание сзади исчезло само собой.

— И что тут такого особенного? — спросил он кота.

— Посмотри внимательно вокруг. Нет ни людей, ни животных, только трава и деревья. Первый свет. Они тянутся вверх, ещё не зная, зачем. Корни пьют воду, листья ловят солнце. Жизнь проста: расти, цвести, увядать. Ни страха, ни надежды. Ты пророс из камня, потянулся к свету, но ещё не мог идти. Ты пил воду и ел солнце, ты цвёл и увядал, не зная, зачем. Ты был прекрасен, но бессловесен. Ты чувствовал смену дня и ночи, но не знал, что это время. Ты жил и умирал в одном и том же месте, и твоя смерть была просто возвращением в землю.

Рыжий кот замолчал. Было слышно, как шелестит трава.

— И зачем мы здесь?

— Всё за тем же…

— Прикинь, какая бездна эволюции впереди у травы, у любой скотинки. Даже у двуногих далеко не всем доступны простейшие причинно-следственные связи для анализа. Только страдания, комплексы, нервы и неудовлетворённость заставляют думать хоть немножко. Иначе просто растение, довольное своим существованием под солнцем. — Кот с удовольствием погладил нежную зелёную траву и посмотрел на деревья, стоявшие далеко от луга.

— Ты хочешь сказать, что мир камней и мир травы отличаются друг от друга?

— Да, в мире камней мне всегда казалось больше демонического начала. Возможно, в других параллельных вселенных, где камни превращаются в кристаллы, и повеселее, но я там никогда не был.

— А как же обитатели камней и гор?

— Это как раз про них, если ты не понял…

— Развить постепенно рациональный ум и только потом от него отказаться? Да, это маленькая цель эволюции, но не преобразовывать промежуточные планеты перерождения, потому что иначе развиваться и развивать будет просто негде…

— Но в этом мире все довольны тем, что есть?

— Да, это же мир травы и солнца, ну ещё есть, конечно, деревья. Они более мудрые, но в этом мире мудрость не имеет большого значения.

— Почему?

— Потому что это всего лишь толчок к появлению рационального. Может быть, конечно, есть мир говорящих деревьев, полных сверхчеловеческого понимания, но нам точно там нечего делать, как и в мире говорящих кристаллов, разве что только ублажать своё эго.

— Бессменно удовлетворять жажду моего эго во внимании.

— Да-да, как у тебя в прошлой жизни был ослик Иа, а стал ослик ИИ. И кому от этого стало легче? Как говорил Эйнштейн, безграничны только Вселенная и человеческая глупость. Причём, добавлял, насчёт Вселенной можно сомневаться.

Глава 4

Кот окончательно разлёгся на траве и положил лапы под голову.

— Грустить грех, жизнь прожита — и это прекрасно! Прожита. Ха-ха, точно, пройден весь путь… что судьбою отмерян? Как Хайям, по слухам: «Ну вот, боже, в какой мере я тебя постиг, как смог». Просветление, так называемое, — это лишь точка отсчёта от нуля в плюс бесконечность. До него у всех всё в минусах пока. В смысле, что Хайям имел в виду бесконечное постижение себя и Бога в себе.

— Ты про какую жизнь вспоминаешь? — спросил он рыжего кота. — Про свою последнюю?

— Да просто вспоминаю про бесконечно трудный переход от минуса к плюсу, а ты не пачкай свой слабый говорятор размышлениями. Трава меняется: сначала осока, потом одуванчики, потом, когда следующий переход идёт, клевер, потом идут жёлтые цветы, а потом жухнут. Подорожник же растёт как подорожник, а деревья — это просто большая трава. — И кот процитировал:

Мы точно облака вокруг луны полночной.
О, как они спешат, горят, дрожат всегда,
Пронзают темноту! — но гаснет свет непрочный,
Их поглотила ночь, и нет от них следа.

Как позабытые мы арфы: лад их струнный
Расстроен и даёт изменчивый ответ.
На ровный вздох ветров, при той же ласке лунной,
Вторичных трепетов, таких, как первых, нет.

Мы спим. — У сна есть власть нам отравить дремоту.
Встаём. — Одна мечта гнетёт нас целый день;
Лелеем ли мы смех, лелеем ли заботу,
Храним ли свет в душе, или печаль и тень:

Нет выхода для нас! — Всё к гибели стремится,
Как полон день минут, так жизнь измен полна:
С грядущим прошлое не может здесь сравниться,
Лишь неизменна здесь Изменчивость одна.

— Так что вот, Хайям тоже чего-то ждал, но уже не в этом мире…

Продолжение следует.