Грин Ч 2 Гл 6 Младшая сестра

Грин, я и Бегущая по волнам.
Часть вторая. Взаимопроникновение.
Глава 6. Младшая сестра.

Мы жили во Фрунзе.
Сейчас этот город помнят только те, кто учился в советской школе.
Мне было пять, когда на свет появилась Зина.
Она была желанная и для родителей и для меня.
Когда родители спрашивали, кого я хочу: братика или сестричку,  – я
неизменно отвечал:
– Сестричку!
Мое желание было услышано.
Сейчас я не могу вспомнить, была ли она спокойной или крикливой.
Я вообще плохо помню тот свой дошкольный период.
Мы жили в хрущевской пятиэтажке на первом этаже на окраине города, где полным ходом росли новые дома.
Прямо перед нашими окнами был разбит палисадник и я очень хорошо помню, что в нем росло очень много черных и белых роз и бархатисто-коричневых чернобривцев. Уже много позднее,  в Украине, мне очень понравилась песня о чернобривцах.
Когда я ее слушаю, всегда вспоминается Фрунзе, лето, раскрытые окна, белые занавески и чернобривцы за моим подоконником, а дальше большое поле, размером с футбольное, за которым стоит точно такая же новенькая пятиэтажка.
Первый класс в Киргизии я так и не закончил.
Кстати, первое сентября мне запомнилось не столько школьной линейкой, сколько тем, что именно в тот день у меня на глазу неожиданно выскочил чирь, который принес мне немало неприятностей.
На зимних каникулах приехала бабушка, мать отца,  Александра Ивановна, уникальная женщина, рассказ о которой еще впереди и ее влияние на меня не уступает родительскому, и ввиду скорого окончания отцом военной службы, забрала меня обратно в Украину, родной Мариуполь, где я и закончил первый класс, а потом закончил и второй.
В третий класс я уже пошел в Бердянске, куда вскоре переехали из Фрунзе мои родители, потому что в самом Мариуполе предложений жилья не нашлось.
Зине было уже четыре.
Какой она была в то время, я рассказал  раньше.
После воспоминаний об отце и матери и их влиянии на мой характер, мне вроде и нечего сказать о девчонке, которая ежедневно отравляла  голубые годы моего “счастливого” детства.
В младших классах я еще пытался с ней разговаривать, потом понял, что это бесполезно, и результатом этого понимания, стало мое полное игнорирование существования сестры на что она отвечала полной взаимностью пополам с пренебрежением к моему отношению к жизни.
Может ли игнорирование влиять на характер?
Я, думаю, может.
Мы жили с Зиной в одной квартире, пока я не уехал учиться дальше в Одессу, и, как минимум, 7 лет не замечали существования друг друга.
Мать постоянно причитала, что мы  с сестрой самые близкие друг другу люди, отец раздавал мне подзатыльники и оскорбления, но вся педагогическая работа этих умных и интеллигентных людей оказалась провальной и  лишь ухудшила наши отношения.
Интересы у нас с Зиной перпендикулярно не совпадали.
Мы были противоположны во всем.
Мне нравилось учиться, ей – нет.
Я обожал читать книги, причем читал даже по ночам под одеялом с фонариком, она же  в первые 12 лет своей жизни к ним была абсолютно равнодушна. 
Лишь в пятом классе не по принуждению она открыла для себя сказку “Король Матиуш Первый” Януша Корчака. Тут следует отдать ей должное: она прочитала ее с интересом, но после этой книги опять началось  ее “бескнижное” существование.
Уроки она всегда делала из-под палки, родители просто сходили с ума.
Целыми  днями Зина гасала во дворе, бегала, прыгала, играла в классики и прятки, шушукалась с девчонками, громко хохотала, проказничала.
Телевизор ей, как и книги,  был до лампочки.
Вечерами мы втроем: отец, мать и я сидели рядом и смотрели или концерты, или  интересные фильмы и спектакли, или познавательные передачи.
Зины  же с нами никогда не было, приходила она только когда стемнеет, и мне, как старшему брату поручалось разыскать беглянку и доставить ее в родные пенаты.
Чем она реально во дворе занималась, никто не имел ни малейшего понятия, приходилось верить ей на слова.
В семье был культ чтения, но этот культ Зину почему-то  не заметил. Даже детские книжки с прекрасными иллюстрациями не вызывали у нее никакого интереса.
С моей точки зрения, которая не изменилась и  сейчас, когда я вспоминаю  то далекое время, хотя сам я  стал гораздо мягче и терпимее, чем был в детстве и юности – как там у Блока: “недоступный, гордый, чистый, злой”, –  Зина  была   бездуховным ребенком,  существовавшим почти исключительно ради чисто физических потребностей, а я пытался внушить  своим очень умным родителям, что своими руками они выращивают нечто, что принесет им в будущем немало бед, но создатели этого гомункулуса  пропускали мимо ушей мой одинокий голос разума.
Я и жил как в пустыне,
чувствуя себя в  этой семье глухих и слепых одиноким, заброшенным, непонятым и несчастным.
Счастье и радость мне давали только книги и интересные передачи.
Я  был книжным ребенком.
Книги лепили меня почище, чем лепили меня мои родители, двор и школа.
Зина  была дворовым сорванцем, дерзкая, смелая, бойкая, бесшабашная.
Лишь когда ей исполнилось лет тринадцать, отец заметил, что растет она как сорняк, чему я был несказанно рад, но время было упущено.
Его коронной фразой о нашем с Зиной чтении было:
– Одного не оттащишь, а другую не заставишь.

В отношении меня он неизменно с издевательской ухмылкой добавлял:
– На то грамота и есть, надо грамоту прочесть!

Тут он был не прав.
Я действительно не представлял себе ни одного дня без книги, читал много и беспорядочно, но не все подряд.
О круге своего чтения я уже говорил.
Вернусь к Зине.
Отец и Зина все больше отдалялись друг от друга.
Влияние отца на нее стало стремиться к нулю.
Отец замечал это и выходил из себя.
В ответ он получал такую же спонтанную взрывную реакцию тринадцатилетнего подростка, на защиту которого немедленно поднималась мать, Наталья Ильинична.
В спорах  же о жизни между отцом и матерью Зина становилась на сторону матери.
Бытовой конфликт уходил на другой план, а семья раскалывалась в  самом своем основании.

Я оставил семью во все углубляющемся раздрае и был счастлив покинуть этот  безнадежно тонущий корабль, хотя в глубине души к этой радости примешивалась жгучая боль и ощущение приближающейся катастрофы, когда все окончательно и бесповоротно перессорятся между собой.

Однако пора мне вспомнить и о другой сестре, Лене, которая жила в Одессе, куда я поступил учиться дальше.