На резном кленовом языке

Серебристым дождем расплакалась осень, разбушевалась ветром. Разгорелись деревья яркими огнями листьев — роняли их, отпускали. С тонкой вышины небес сорвалась искристая Дождинка. Полетела она вниз, прорезая серую грудь ветра. Стремительно неслась навстречу земля; вот-вот она упадет в нее и исчезнет. Забилось быстрее сердце Дождинки, она вздохнула и закрыла глаза... Но тут ветер резким порывом швырнул ее в сторону, и косой стрелой она ударилась об оконное стекло.
Чистая, она вобрала в себя свет из окна, окрасившись в серебристый цвет. Дождинка открыла глаза и поползла вниз, оставляя за собой тонкую мокрую дорожку. Было так неожиданно не упасть в землю — словно судьба подарила ей другую жизнь. Она завороженно ползла, вглядываясь через стекло внутрь комнаты. Там был другой мир: большой, непонятный, живущий своими законами. И отчего-то Дождинке казалось, что тот мир счастливее.
Она замерла, превратившись в стеклянную пуговку, неотрывно глядя сквозь прозрачную преграду.
— Красиво, правда? — вдруг услышала Дождинка совсем близко чей-то шелестящий голос.
Бликнув и вздрогнув от неожиданности, она заметила рядом багряный кленовый Лист. Он тоже прижался к стеклу, дрожа кончиками своих резных краев. Как же она сразу не заметила его — такого большого и красного?
Он, не глядя на нее, продолжал смотреть внутрь комнаты, и в его взгляде Дождинка увидела отчаянную тоску.
— Красиво, — запереливалась она.
— Всю жизнь мечтал заглянуть внутрь этого окна, — сказал он тихо. — А теперь… Теперь…
И Листик горько вздохнул.
— Ты разочарован? — спросила Дождинка, пытаясь разгадать его тоску. Так уж вышло, что вода так или иначе всегда пытается понять.
Листик усмехнулся:
— Напротив, все тут даже лучше, чем я представлял.
— Тогда почему ты такой грустный? — запереливалась Дождинка. Так уж получилось, что вода всегда пытается утешить.
Но Листик молчал, сверкая своими мокрыми багряными краями. «Какой же он красивый», — думала Дождинка. Ей казалось, что он уже не ответит, но Листик внезапно сказал:
— Мне страшно.
Капелька вопросительно выгнулась.
— Господи, мне так страшно... — тихо повторил Листик.
Дождинка медленно и осторожно подползла ближе, только сейчас замечая, что Листик не просто дрожит, а отчаянно пытается прижаться к стеклу, как будто хочет проникнуть внутрь него.
— Почему? — тихо спросила она. — Почему тебе страшно?
Но Листик как будто не расслышал ее. В Его темно-рыжих глазах, отражалось отчаяние света. Он что-то бормотал на своем резном кленовом языке.

— Я родился, — сбивчиво вдруг сказал Листик, — я родился, и было солнце, была весна. Всё казалось большим и добрым. Я никого не знал и ничего не знал, а теперь… - его голос на миг сорвался - потом было лето. Много птиц, много света, так много всего. Но я все узнал, всё наскучило, а теперь…
Листик замолчал, резко развернувшись к качавшемуся над окном клену.
— Многие улетели, все с моей ветки улетели. А мне так хотелось заглянуть внутрь дома, всю жизнь лишь этого и хотел, и вот теперь…
Дождинка взглянула на клен:
— Какой красивый, какой большой. Как же я его раньше не заметила?
Так уж получилось, что вода всегда пытается запомнить.
— Мой дом, ветка моя, — вздыхал Листик, — что же теперь?
Дождинка снова посмотрела на Листик: помнивший, как бушевала весна, знавший улыбку лета, он видел, как разгорелась пожаром осень.
— Я летела... вот-вот упала бы, если бы не ветер, — прошептала она. — Упала бы и ничего не заметила.
Листик усмехнулся:
— А я, кажется, всю жизнь прожил и так её и не заметил. Только теперь... лишь теперь…
Он горько посмотрел на Дождинку.
— Бился, трепетал, спорил с ветром, баюкал капельки дождя и мечтал заглянуть в стекло. Всю жизнь мечтал. И вот — заглянул. Но что теперь? Зачем мне это теперь?..
Дождинка молчала. Она смотрела в мир за стеклом, такой большой, непонятный, живущий своими законами. И отчего то теперь он казался ей чужим и холодным. Так уж вышло - вода не замирает никогда.
Она падала. Она всегда любила жизнь, любила — но падала. Не замечая, но любя. Это была не вина ее, а беда. А этот Листик жил, долго жил, но теперь падал вместе с ней. Может быть, лучше любить жизнь, не замечая её? Так легче падать. Но только что потом?

— Не знаю, — честно ответила она, не то Листику, не то самой себе.
— Мне страшно, — снова задрожал Листик, — мне так страшно...
— Ты счастливый, — вдруг сказала Дождинка.
Листик удивленно взглянул на нее и сказал:
— Ты никогда не умрешь, будешь снегом, паром, туманом над рекой. Ты можешь каждый раз смотреть в это окно и никогда не умирать. А я сейчас упаду — и не вернуться мне на ветку, не биться, не мечтать! — Он гневно пылал багряными боками. — Разве я счастливый?
— Да, я стану снежинкой, туманом над рекой... Но буду ли это я? Вспомню ли я как красива эта жизнь? Каждый раз я меняюсь, и каждый раз это другая я. Ты считаешь, что ты исчезнешь, но я исчезаю постоянно расстворяясь в самой себе. А ты счастливый, ведь ты — Багряный Листик, и ты жил.
Горько-синими слезами плакала старушка осень, разрывал душу на части густой мокрый ветер. Воздух был наполнен горечью и тишиной. Все прощались, прощали и отпускали. Кто сказал, что осень — это смерть? Осень — это жизнь, та, что ярко вспыхивает искрами багряных листьев.
—  Быть может, если тебе суждено упасть, то тебе суждено возродиться? Ты снова вырастешь на ветке клена ярким багряным листом. Будешь жить, будешь мечтать. И будет бушевать весна и гореть осень для тебя. Снова и снова.
— А что, если нет?
— Не знаю… Важно ли это теперь, когда так ярко горит жизнь?
Дождинка вздрогнула и покатилась дальше, вниз. Так уж получилось: вода всегда может утешить и понять, ведь она знает, как трудно и сложно падать.
А Листочек сорвался со стекла. Подбитый ветром, он закрутился, закружился в танце сбывшейся мечты и ушедшей жизни. Он упал в лужицу между кленом и окном, а сверху, на его багряную грудь, опустилась Дождинка. Да, жизнь конечна, и именно на краю, в своем конце она вспыхивает самым красивым и ярким светом. Теперь и сейчас, вечно горит ее пламенный костер.
Они смотрели в небо, с которого улетели тучи. Теперь оно сияло ярким солнцем — тем самым, под которым когда-то родился Кленовый Листок. Над ними молчаливыми гигантами плыли белые облака, а вокруг пожаром пылала осень, побеждая смерть.
— Какой мир большой и красивый, — прошептала Капелька. — Какая жизнь большая и красивая, как же хорошо ее заметить.
А Листик горел ярким пламенем отпустившего его клена, сбывшейся мечты и прожитой жизни.

Сизой каплей дождя и небесной водой
Жизнь заплачет, огнями горя.
Сладок миг восхождения ранней весной,
Горек миг — исчезать, уходя…

Словно тысячи вёрст пронеслись чередой,
Словно тысячи лет — позади.
Всё ль, что мнилось, сбылось под луной и звездой?
Что осталось ещё впереди?

 О, Пожить бы еще! пострадать, помечтать
И вздохнуть свежий воздух лесной.
Только ветер уж стал друг за дружкой срывать
Перламутр листвы озорной.

Пролетела вся жизнь, как седая стрела —
Ей нет равных в полете земном.
Не сдается она! Опалила, сожгла,
Затаившись в сердечке моем.

Хочет быть! Быть навек, вопреки всем ветрам
И на горесть разбитой мечты…
Жизнь моя, пусть я в миг возрожденья пойму:
Что мечта и любовь — это ты.