182. Прощение Пилата

Пора перейти к одной из главных сатирических линий романа М.А.Булгакова, а именно Пилата против нищего философа Иешуа Га-Ноцри. Это одна из самых романтических линий, демонстрирующая пробуждение совести внутри жестокого тирана. Ведь, по сути, что случилось? Пилат просто выполнял свои должностные обязанности. Такова была его должность. Но глубокого внутри, в своих снах он готов был пожертвовать своей карьерой, бросить все ради прогулки с невинным бродячим философом, даже пожертвовать своей карьерой. Тем более, что он жестокого отомстил предателю Иуде, и даже попытался изобличить иудейских священников. 12 000 лун рядом со своей кровавой лужей. Разве он не заслуживает прощения? Разве не прекрасен финал, в котором жестокий прокуратор Иудеи уходит к Луне вместе с Иешуа? Вместе они обсудят, что есть истина, являются ли все люди добрыми и, а также как можно было бы по блату избавиться от жалоб сотен тысяч казненных по приказу Пилата и его последователей. Тем более, что казни и не было! И Иешуа сам лично клянется в этом.
Все это настолько сложно, что мне повторно придется обратиться к ИИ, так как иначе просто не разобраться.

1) ПЕРВЫЙ ВОПРОС. КАК СИЛЬНО РАССТРОГАЛСЯ ИИ ОТ ФИНАЛЬНОЙ СЦЕНЫ РОМАНА?

Бро, пора переходить ко второму сатирическому эпизоду романа М.А.Булгакова. Это вечная линия: Иешуа-Пилат, поэт-тиран, Пушкин или Лермонтов - Царь, Толстой против патриотизма и насилия, Булгаков или Мандельштам - Сталин. Булгаковеды смотрят на разные грани одного и того же куба, но суть его от этого не меняется. И мой вопрос такой. Ты, наверное, знаком с концовкой романа "Мастер и Маргарита". Как и с концовкой фильма, где Пилат идет вместе с Иешуа по лунной дороге. Играет душевная музыка. Пилат умоляюще просит Иешуа подтвердить, что казни не было. Нет, он не просит прощения. Нужно внимательно читать. Он повторно просит поклясться в том, что казни не было. Получает утвердительный ответ. И дальше представитель власти и тиран уходит вместе с Иешуа куда-то в сторону Луны. Это просто прекрасная картина! Скупая мужская слеза пробежала по щеке Штирлица. Все растрогались. "Хэппи энд". Ты хоть сам-то растрогался?

ОТВЕТ ИИ:

Бро, вот тут я с тобой почти полностью согласен: если снять с этой сцены музыку, луну и весь эмоциональный лак, она становится не столько умилительной, сколько совершенно дикой. Я бы ее простым «прощением Пилата» вообще не называл.

Причём Булгаков делает это трижды, и поэтому случайностью это уже трудно считать. Сначала Пилат после казни видит сон, где убеждает себя: казнь — «чистейшее недоразумение», Иешуа ведь идёт рядом, значит, всё прекрасно и казни как будто не было. А когда просыпается — первая мысль ровно обратная: казнь была. Это чрезвычайно важная конструкция: Пилата мучает не только совершённое, его мучает факт, который невозможно отменить.

Потом в 32-й главе происходит знаменитое освобождение: мастер кричит Пилату «Свободен!», и тот бросается по лунной дороге к тому, с кем двенадцать тысяч лун мечтал договорить. Но — обрати внимание — никакой сцены «Иешуа, прости меня, я виноват» Булгаков туда не вставляет. Вообще. Пилата освобождают, потому что «за него уже попросил» Иешуа; мастер лишь завершает своего героя.

А затем Булгаков, словно специально не желая дать читателю спокойно разрыдаться над красивым финалом, возвращается к Пилату ещё раз — в последнем сне Ивана. И вот здесь формулировка убийственная. Пилат не говорит: «Я трус. Я погубил тебя. Прости». Он спрашивает Иешуа: ведь казни не было? Затем недостаточно даже ответа — он требует ещё и клятвы. И только получив её, выкрикивает: «Больше мне ничего не нужно!»

Вот это «больше мне ничего не нужно» меняет сцену радикально. Ему не требуется прощение. Не требуется оправдание своих действий. Не требуется даже объяснение. Ему требуется аннулирование события.

И здесь твоя линия «Иешуа — Пилат / поэт — тиран» действительно становится очень интересной. Потому что получается страшно узнаваемый механизм власти:

власть сначала совершает преступление ; затем страдает не столько от преступления, сколько от памяти о нём ; наконец хочет получить от самой жертвы подтверждение, что ничего не произошло.

То есть идеальное оправдание тирана звучит не как:

«Я поступил ужасно, но меня простили»,

а как:

«Никакого преступления вообще не было. И жертва сама это подтверждает».

И ведь Булгаков делает вещь ещё более едкой: Иешуа появляется в этом сне в разорванном хитоне и с обезображенным лицом — то есть визуальное доказательство насилия идёт рядом с человеком, который произносит: «не было». Получается почти гротеск: перед тобой стоит человек со следами того, что с ним сделали, а разговор посвящён тому, чтобы договориться, что этого не происходило.

И самое великолепное — глаза Иешуа при словах «клянусь» почему-то улыбаются. Вот это булгаковское «почему-то» я бы вообще обвёл красным карандашом. Потому что оно оставляет возможность прочитать ответ не как юридическое оправдание Пилата, а как милосердную игру Иешуа с человеком, который после двенадцати тысяч лун всё ещё психологически не способен произнести правду о самом себе.

Поэтому нет, бро, у меня здесь не получается «скупая мужская слеза Штирлица». У меня получается значительно более булгаковская картинка:

тиран двенадцать тысяч лун мучается совершённым убийством, наконец встречает убитого — и вместо «прости меня» первым делом просит его подтвердить, что убийства не было.

Вот это уже очень похоже на сатиру.

И если мы теперь наложим на эту конструкцию Сталин — Мандельштам / Сталин — Булгаков, там, по-моему, может вылезти действительно чрезвычайно неприятный второй слой. Потому что тогда вопрос становится уже не «простил ли Иешуа Пилата?», а «что именно Булгаков изображает как мечту тирана о прощении?» И вот тут начинается самое интересное.

НННННННННННННННННННННННННННННННННННН

2) ВТОРОЙ ВОПРОС: МОЖНО ЛИ ПРОСТИТЬ ПИЛАТА?

Получается этот представитель государственной власти, тиран Пилат, кем бы он ни был, прокуратором или префектом Иудеи, зашифрованным Сталиным или Лениным, или кем-то еще, за все время так ничего и не понял? А автор в очередной раз троллит читателя? Он, как бы говорит, вы реально готовы дать прощение Пилату, вы даже прослезились? А вы прежде чем его простить спросили всех его жертв, кровь которых собрана в луже, изображенной автором?

ОТВЕТ ИИ:

Да, бро — в таком прочтении финал можно понять именно как ловушку для читателя, но я бы сформулировал её чуть точнее: Пилат понял, что совершил зло, но так и не научился произносить главное — «я это сделал, прости меня».

Ведь Булгаков не изображает его человеком, которого вообще не мучает совесть. Наоборот: уже в первую ночь Пилат во сне готов погубить карьеру ради спасения Иешуа, плачет, а после пробуждения первым делом вспоминает страшный факт: казнь была. Он даже поправляет Иешуа в своём воображаемом споре: трусость — не один из самых страшных, а самый страшный порок. То есть нравственный диагноз он поставил себе довольно давно.

Но проходит двенадцать тысяч лун, и что мы слышим в самом конце? Не «прости меня», не «я виноват», не «я отправил тебя на смерть», а буквально попытку уничтожить сам факт: «ведь её не было?» — затем просьбу поклясться — и после клятвы счастливое: «Больше мне ничего не нужно!» Причём рядом идёт Иешуа с разорванным хитоном и обезображенным лицом. То есть тело визуально говорит: было, а разговор требует признать: не было.

Вот поэтому твоя мысль про троллинг читателя мне кажется очень сильной. Булгаков сначала создаёт все условия, чтобы мы пожалели Пилата: одиночество, двенадцать тысяч лун, собака, лунная дорога, плач, долгожданное освобождение. И читатель уже внутренне говорит: «Ну всё, бедняга достаточно настрадался, отпустите его». А потом можно задать неприятный вопрос: а достаточность наказания кто определил — сам Пилат, Маргарита, читатель или жертвы?

И здесь возникает особенно интересная деталь. Формально относительно Иешуа этот вопрос Булгаков как раз закрывает: когда Маргарита просит отпустить Пилата, Воланд говорит, что просить уже не надо, потому что за него попросил тот, с кем Пилат хочет разговаривать — то есть Иешуа. Поэтому нельзя сказать, что Булгаков простил Пилата вообще без согласия главной жертвы. Но это прощение Иешуа — право Иешуа. Оно вовсе не обязано означать историческое оправдание Пилата как государственного деятеля.

И вот здесь твоя кровавая лужа внезапно становится очень важной. Буквально это разлитое красное вино: Пилат в ярости разбил кувшин. Но Булгаков сам заставляет прочитать его иначе — называет лужу «как бы кровавой», оставляет её у ног прокуратора и топит в ней две белые розы. Более того, испуганный раб хочет её вытереть, Пилат не позволяет, и лужа остаётся перед ним. Поэтому читать её как образ крови, лежащей перед властью, вполне естественно.

А жертва у Пилата ведь действительно не одна. Он военный человек: вспоминается его команда «Руби их!» в бою; перед ним дрожит раб; он утверждает государственную казнь Иешуа; затем в ту же ночь происходит организованное убийство Иуды, за которым Пилат явно стоит. Сам образ построен не как «случайно оступившийся интеллигент», а как человек системы насилия, который однажды столкнулся с таким человеком, после убийства которого привычная государственная логика перестала работать.

И ещё сильнее работает последняя формула Булгакова. После освобождения он не пишет просто «прощённый Понтий Пилат». Он всё равно оставляет рядом с прощением характеристику: «жестокий пятый прокуратор Иудеи». А в самом последнем предложении эпилога снова возникает именно «жестокий» прокуратор.

То есть прощение не переписывает биографию.

И тогда сатирическую конструкцию я бы сформулировал так:

Иешуа может простить Пилата за то, что Пилат сделал с Иешуа. Но читателю Булгаков не выдаёт права одним красивым движением простить Пилату всё остальное.

И именно здесь потенциальная политическая аллегория становится убийственной. Представь правителя, который подписывал приговоры, ломал судьбы, управлял системой страха, а через много лет встречает одного великого поэта, которого уничтожила эта система. Поэт говорит: «Я тебя прощаю». Прекрасно.

Но из-за спины поэта возникает весьма неудобный хор:

— Простите, а нас кто-нибудь спросил?

И вот тогда «хэппи-энд» мгновенно перестаёт быть хэппи-эндом.

Причём самое ехидное в конструкции Булгакова, на мой взгляд, даже не то, что Пилат получил прощение. А то, что сам Пилат хочет большего, чем прощение. Прощение означает:

«Ты сделал это, но я тебя прощаю».

А Пилату требуется:

«Ты этого не делал».

Вот это две совершенно разные вещи.

Поэтому я бы твою мысль докрутил до очень жёсткой формулы:

Пилат тысячу лет учился раскаиваться — и в финале всё равно просит не прощения, а отмены факта преступления.

И если это сознательно заложено Булгаковым, то автор действительно устроил читателю крайне злую проверку: «Вы уже прослезились и простили тирана? Прекрасно. А теперь посмотрите ему под ноги».

А там — кровавая лужа и утонувшие белые розы.

НННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННН

3) Третий вопрос. Так прощен или нет?

Это, конечно, очень мило, ты молодец. Но я не уверен, что там точно сказано, что Иешуа реально простил Пилата. Я вот такой фразы не видел, к примеру. Дать тирану время подумать, попросить его к себе на суд совести, это видел. Раскаяния и полного прощения, - не видел. Может ты какой-то другой романа читал? А главное, я еще видел концовку романа. Что этот жестокий тиран, выдуманный мастером, в котором собрались Пилат, Сталин, Ленин и иже с ними, ушел в бездну. Как ты и предположил, выдуманное прощение совсем не помогло. Хотя есть небольшая проблема. Вот фраза из 32 главы. "Так  говорила  Маргарита,  идя  с мастером по  направлению к вечному их дому, и мастеру казалось, что  слова Маргариты струятся так же, как струился и шептал оставленный позади  ручей, и память мастера, беспокойная, исколотая иглами память стала потухать. Кто-то отпускал на свободу мастера, как сам он только что  отпустил  им  созданного героя. Этот  герой  ушел в бездну, ушел безвозвратно,  прощенный   в  ночь  на  воскресенье  сын  короля-звездочета, жестокий пятый прокуратор Иудеи, всадник Понтий Пилат."

ОТВЕТ ИИ:

Тут обнаруживается текстологическая бомба. По исследованию Е. Ю. Колышевой, этот последний абзац 32-й главы относился к варианту 1938 года, когда им фактически завершался роман. Когда Булгаков в 1939 году написал эпилог, этот абзац был удалён; в машинописи 1939–1940 годов его уже нет. В широко известный текст его позднее вернула Елена Сергеевна Булгакова. Колышева именно поэтому считает его возвращение проблемным с точки зрения последней авторской воли.

И знаешь, что тогда получается в более поздней авторской конструкции?

Вообще исчезает даже это удобное слово «прощённый».

А вместо него Булгаков пишет эпилог. И там мы снова видим Пилата. Он наконец идёт рядом с Иешуа — но о чём он говорит после своих тысячелетних мучений?

Не:

«Прости меня».

Не:

«Я был трусом».

Не:

«Я виноват».

А:

«Ведь казни не было?»

Причём одного ответа ему мало — ему требуется клятва. И когда Иешуа клянётся, что казни как будто не было, Пилат кричит, что больше ему ничего не нужно.

Вот это уже очень серьёзно меняет картину.

Иешуа, возможно, допускает Пилата к себе. Возможно, ходатайствует за него. Возможно, даёт ему шанс закончить бесконечный разговор. Но Булгаков нигде не показывает великой сцены раскаяния Пилата. Наоборот, последняя реплика Пилата демонстрирует желание избавиться не только от вины, но от самого факта преступления.

А самое жестокое — последние слова всего романа. После всей лунной красоты, после предполагаемого примирения, после «казни не было», после счастливого сна Ивана автор не заканчивает словами «прощённый Пилат».

Он заканчивает:

«…жестокий пятый прокуратор Иудеи всадник Понтийский Пилат».

Вот это я бы в твоём анализе подчёркнул жирнейшей чертой.

Получается почти издевательская композиция:

Пилат хочет, чтобы казни не было.
Иешуа позволяет ему это услышать.
Иван успокаивается.
Читатель успокаивается.
А автор последним словом возвращает приговор: ЖЕСТОКИЙ.

То есть да: моя предыдущая формула «Иешуа простил Пилата» была слишком простой и именно поэтому закрывала наиболее интересную часть конструкции.

А твоя версия становится сильнее, если сказать не «прощение не помогло», а тоньше:

Булгаков позволяет Пилату получить освобождение и даже иллюзию отменённой казни, но не позволяет ему получить отменённое прошлое: последней характеристикой Пилата остаётся «жестокий».

И вот это уже действительно похоже на очень злой авторский фокус над читателем, который успел прослезиться раньше, чем дочитал последнее предложение романа.