Великое Расплетение - 1

Кофе на МКС давно перестал быть тем растворимым порошком, который космонавты прошлого века запивали через трубочку из фольгированных пакетов. Капсульная система, разработанная совместно с итальянцами ещё в тридцатых годах и с тех пор трижды модернизированная, выдавала вполне приличный эспрессо в герметичные термокружки с магнитным дном. Игорь Валентинов подцепил свою кружку с подогревающей площадки, сделал глоток и удовлетворённо кивнул самому себе. Как-никак, шестнадцатый день экспедиции, и он уже забыл, каково это, когда жидкость послушно льётся вниз, а не норовит разбежаться шариками по всему модулю.

Центральный узел станции, который официально именовался модулем «Содружество», напоминал просторный цилиндр метров девяти в длину и почти пяти в поперечнике. Здесь стыковались шесть основных рукавов, уходивших к лабораторным, жилым и техническим сегментам. По сравнению со старой станцией, которую Валентинов видел только на учебных голограммах, нынешняя конструкция казалась настоящим городком. Четырнадцать герметичных модулей, два стыковочных порта нового поколения, собственная центрифуга для краткосрочной гравитационной адаптации и медицинский блок, который не уступал районной больнице в каком-нибудь Новосибирске. Станция дышала, гудела и пощёлкивала, как живой организм, и за шестнадцать дней Игорь научился различать каждый её звук.

Правда, только сейчас, в утренней тишине, он поймал себя на том, что пальцы сами собой отбивают ритм по краю кружки. Щелчок-пауза-два щелчка. Так работал распределительный щит в четвёртом отсеке. Он ловил себя на этом уже третьи сутки и каждый раз одёргивал, но привычка въедалась глубже, чем он хотел признать. Спать в таком ритме, просыпаться в таком ритме, дышать в такт с насосами. Станция становилась частью его нервной системы, и он не знал, пугает его это или успокаивает.

«Да твою же мать!» — подумал он беззлобно.

Мерный стрёкот насосов системы терморегуляции. Едва слышное шипение вентиляции, подающей очищенный воздух. Периодическое пощёлкивание реле в распределительных щитах, которое Сара Паркер называла «станция разговаривает сама с собой», всё это работало днём и ночью, без перерыва.

Валентинов оттолкнулся от поручня и поплыл к своему рабочему месту, держа кружку на вытянутой руке, чтобы не расплескать при торможении. На командирском посту, смонтированном в верхней полусфере узлового модуля, светились три широкоформатных экрана и голографический проектор, отображавший в реальном времени положение станции на орбите. Тонкая зелёная линия траектории огибала голубоватый шар Земли, рядом мерцали точки спутников, грузовых модулей и орбитального мусора, отслеживаемого системой предупреждения столкновений.

Игорь закрепился коленными фиксаторами у кресла, допил кофе и вывел на центральный экран дневной план работ. Среда. Рабочий день, ничем не отличающийся от вторника, а тот ничем не отличался от понедельника. Рутина на орбите обладала странным свойством. Первые трое суток она раздражала, следующие трое суток утомляла, а потом становилась единственным способом не потеряться во времени, которое здесь текло совершенно иначе. Шестнадцать рассветов за земные сутки. Шестнадцать закатов. Часы на экране показывали среднее гринвичское время, но тело давно перестало ему верить.

— Игорь, доброе утро. Или вечер. Или что у нас тут сейчас.

Голос Светланы Матвеевой донёсся из переходного тоннеля, ведущего к российскому лабораторному сегменту. Она выплыла из люка ногами вперёд, перевернулась привычным движением и ухватилась за поручень. Волосы, собранные в тугой пучок, всё равно пушились вокруг лица невесомым ореолом, и Светлана постоянно заправляла выбившиеся пряди за уши.

— Я кофе чувствую. Мне оставили?

— Там ещё четыре капсулы, — мотнул головой в сторону Валентинов, не отрываясь от экрана. — Колумбийская и две итальянских.

— А четвёртая?

— Четвёртую я забрал себе на вечер. Японская, с тёмной обжаркой.

Светлана издала неопределённый звук, одновременно выражавший зависть и упрёк, и уплыла к кофемашине. Ей недавно исполнилось тридцать семь, она носила звание капитана медицинской службы и ведала на станции всем, что касалось здоровья экипажа, от ежедневных замеров плотности костной ткани до психологических тестов, которые все ненавидели, но исправно проходили. В прошлой жизни, как она сама говорила, Матвеева работала хирургом в Склифе и дежурила по ночам в приёмном отделении, поэтому невесомость, замкнутое пространство и необходимость спать в мешке, пристёгнутом к стене, её нисколько не смущали. «После тридцати шести часов непрерывной смены в Склифе, — любила повторять она, — мне хоть на потолке стели, засну».

В этот же момент из американского сегмента послышался приглушённый стук, потом короткое ругательство, потом смех. Брендон Ллойд, командир американской группы, рослый негр с бритой головой, снова столкнулся с переборкой. Он никак не мог привыкнуть к тому, что его рост в сто девяносто три сантиметра, идеально подходивший для баскетбольной площадки какого-нибудь Массачусетского технологического, на станции оборачивался постоянными ушибами. Ллойд выбрался в центральный узел, потирая макушку, и на его тёмном лице блестела тонкая плёнка пота.

— Центрифуга, — пояснил он, перехватив взгляд Валентинова. — Сорок минут при половине g. Колени скажут мне спасибо лет через двадцать. Может быть.

— Или не скажут, — отозвалась из-за кофемашины Светлана.

— Доктор Матвеева, ваш оптимизм согревает.

Ллойд показал большой палец и уплыл за полотенцем.

Станция просыпалась. Из европейского модуля «Галилей» появился Жозе Клавье, специалист по материаловедению и бортинженер от ESA, худощавый француз с привычкой насвистывать Дебюсси в самые неподходящие моменты. Клавье переплыл центральный узел по диагонали, не коснувшись ни одного поручня, что Валентинов про себя отметил с невольным уважением. Пятая экспедиция у Жозе, третья на эту станцию. Он двигался в невесомости так, словно родился в ней.

— Bonjour, командир, — произнёс Клавье, повиснув рядом с командирским постом вниз головой по отношению к Валентинову. — Знаешь, вчерашний эксперимент с полимерами дал интересные результаты. Кристаллическая решётка формируется на восемнадцать процентов плотнее, чем в земных условиях. Я отправил предварительный отчёт в Тулузу.

— Хорошо. Что у тебя тогда по графику дальше?

— Второй цикл нагрева в четырнадцать ноль-ноль по Гринвичу. Мне понадобится Сара, если она свободна.

Сара Паркер, бортинженер и специалист по робототехнике, в этот момент находилась в шлюзовом модуле, где проводила еженедельную проверку скафандров. Её голос, чуть хрипловатый и деловитый, прозвучал по внутренней связи:

— Слышу тебя, Жозе. Свободна буду к часу. Сейчас третий скафандр проверяю, правый наплечник опять заедает при полном повороте. Не критично, но Хьюстон попросил задокументировать.

— Годится, — кивнул Клавье, хотя Сара не могла его видеть.

Валентинов пробежал глазами дневной план. Рутина, прекрасная в своей предсказуемости. В девять тридцать связь с ЦУПом в Королёве, доклад о состоянии российского сегмента. В десять пятнадцать обслуживание системы регенерации воздуха совместно с Клавье. В двенадцать обед и обязательные полтора часа физических упражнений. После обеда работа с оборудованием для эксперимента по выращиванию белковых кристаллов. В семнадцать часов повторная связь с Королёвом. И так далее, и так далее, каждый час расписан, каждая минута на счету, и где-то между пунктами плана нужно найти время, чтобы просто посмотреть в иллюминатор.

Игорь нажал клавишу внутренней связи и произнёс ровным командирским голосом, который давался ему легко, потому что за спиной стояли двенадцать лет в военной авиации и четыре года подготовки в Центре:

— Экипажу. Утренняя сверка в центральном узле через десять минут. Повторяю, десять минут. Паркер, закончишь со скафандром, подтянись.

Подтверждения посыпались одно за другим: «Принято» от Ллойда, «Ага» от Светланы, «Oui» от Клавье, «Буду через пять» от Паркер. Станция жила своим обычным распорядком, и в этой обычности заключалось особого рода спокойствие.

За десять минут Валентинов успел проверить телеметрию систем жизнеобеспечения, убедиться, что давление в модулях держится в штатном диапазоне, бегло просмотреть ночной лог автоматических систем. Ничего примечательного. Система предупреждения столкновений зафиксировала два объекта, прошедших на расстоянии более семи километров. Гиродины работали нормально, ориентация стабильная. Солнечные батареи отслеживали светило с точностью до десятой доли градуса. Всё как всегда.

Экипаж собрался в центральном узле, зависнув вокруг голографического стола, как диковинные водоросли вокруг подводного камня. Ллойд, уже переодевшийся в чистый комбинезон с нашивкой NASA, держался за верхний поручень. Матвеева пристроилась рядом с медицинским планшетом, на экране которого мерцали графики суточных показателей каждого члена экипажа. Клавье парил в своей излюбленной позе, скрестив ноги по-турецки, что в невесомости выглядело совершенно естественно. Последней появилась Паркер, невысокая рыжеволосая женщина лет сорока.

— Все на месте, — констатировал Валентинов. — Свет, начнём с медицины.

Матвеева активировала проекцию, и над голографическим столом вспыхнули пять силуэтов с цветовой разметкой. Зелёный цвет означал норму, жёлтый приближение к допустимым границам. Красного, к счастью, не наблюдалось.

— Все в норме, за исключением показателей кальция у Брендона, он на верхней границе допустимого. Увеличиваю дозу витамина D и рекомендую дополнительные тридцать минут на центрифуге.

— Ещё тридцать? — закатил глаза Ллойд. — Док, я и так провожу там больше времени, чем в спортзале на Земле.

— На Земле у тебя гравитация работала бесплатно, — невозмутимо парировала Светлана. — А здесь приходится платить временем.

— Ладно, принято, — вздохнул астронавт. — Мне бы ещё ваш русский стоицизм.

— Это не стоицизм, — вставил Клавье с лёгкой усмешкой. — Это генетическая адаптация. Когда твои предки пережили несколько столетий русской зимы, лишние полчаса на центрифуге кажутся отпуском на Лазурном берегу.

Француз ловко перекувыркнулся в воздухе, сделав сальто, вновь повисая вниз головой.

— Продолжим, — прервал Валентинов, но губы дрогнули в подобие улыбки.

Он ценил эту лёгкость в общении, эту способность экипажа снимать напряжение короткими шутками. В замкнутом пространстве, где невозможно выйти подышать, юмор работал не хуже системы вентиляции.

— Сара, скафандры?

Паркер перестала крутить ключ в пальцах.

— Скафандры один и два в полном порядке. Третий, тот, что у Жозе, правый наплечник заедает при ротации выше ста сорока градусов. Я заменила уплотнитель сустава, но рекомендую запросить у Хьюстона новый актуаторный блок с ближайшим грузовиком.

— Запишу в запрос, — кивнул Валентинов.

Сверка продолжалась ещё минут двадцать. Клавье доложил о состоянии европейского модуля и своих экспериментах. Ллойд отчитался по американскому сегменту, упомянув незначительную вибрацию в системе охлаждения серверной стойки, которая, вероятнее всего, объяснялась ослабшим креплением вентилятора. Командир подвёл итоги, распределил задачи и объявил утреннюю сверку закрытой.

Экипаж разлетелся по станции, как бильярдные шары после удара. Каждый знал свой маршрут, свои задачи, свой угол, где можно на минуту остановиться и вдохнуть ощущение порядка. Валентинов направился к российскому сегменту для сеанса связи с Королёвом.

Связь с ЦУПом занимала отдельное место в иерархии ежедневных ритуалов. Дважды в день, утром и вечером, командир выходил на голосовой канал, а при необходимости подключал видеосвязь через одну из антенн ретрансляционной системы. Сегодняшний утренний сеанс оказался коротким и деловитым. Сменный руководитель в Королёве, Олег Дмитриевич Фадеев, чей прокуренный бас Валентинов узнал бы из тысячи голосов, принял рапорт, подтвердил график экспериментов и сообщил, что следующий грузовой корабль стартует через одиннадцать дней.

— Заявку по скафандру отправлю через час, — произнёс Валентинов.

— Принял. Что-нибудь ещё?

— Нет. Всё штатно, Олег Дмитриевич.

— Ну и ладно. Хорошего дня, Игорь. Конец связи.

Всё штатно. Два слова, в которых умещалась вся суть орбитальной жизни. Пока всё штатно, можно дышать спокойно.

День потёк по расписанию. Валентинов и Клавье два часа провели в техническом модуле, заменяя фильтры системы регенерации воздуха. Работа монотонная, требующая точности и терпения. Открутить шестнадцать болтов панели, извлечь кассету с отработанным абсорбентом, вставить новую, проверить герметичность соединений, закрутить обратно. Клавье при этом насвистывал «Лунный свет» Дебюсси, и Валентинов поймал себя на мысли, что мелодия странно уместна здесь, среди переплетений трубопроводов и кабелей, в приглушённом свете технического отсека.

— Слушай, Жозе, — произнёс Валентинов, закручивая последний болт. — Давно тебя хотел спросить. Ты всегда Дебюсси свистишь?

— Не всегда, — улыбнулся француз. — Иногда Равеля. Зависит от настроения. Дебюсси для работы, Равель для созерцания. Когда смотрю в иллюминатор на Землю, всегда Равель.

— А для аварийных ситуаций?

— О, для аварий у меня припасён Вагнер.

***

Обед прошёл в центральном узле, где экипаж по традиции собирался вместе. Каждый извлёк из хранилища свой рацион и закрепился у стола с велкро-поверхностью, к которой прилипали контейнеры с едой. Паркер подогрела запеканку с курицей, Ллойд выбрал японскую лапшу из последней поставки JAXA, Матвеева ела борщ из тюбика, время от времени поглядывая на показания своего медицинского планшета. Клавье развернул вакуумную упаковку с чем-то, что он оптимистично именовал «рататуй», хотя выглядело это как густая каша неопределённого цвета. Сам же Валентинов ел рисовую кашу с мясом, не торопясь, механически отправляя ложку в рот и думая о послеобеденных экспериментах.

— Скучаю по хлебу, — внезапно пожаловалась Паркер. — По-настоящему, с корочкой. Чтобы хрустел.

— Крошки, — напомнил Ллойд. — Они попадут в вентиляцию, и через два дня мы все будем чихать.

— Я знаю. Но скучаю всё равно.

— А я вот скучаю по дождю, — проговорила Матвеева. — По звуку дождя по крыше. Здесь слишком тихо. То есть шумно, но не тем шумом.

— А я по запаху моря, — добавил Клавье. — У нас в Аркашоне, на побережье, по утрам ветер пахнет водорослями и солью. Это невозможно описать, только вдохнуть.

— А ты, командир? — повернулся к Валентинову Ллойд.

Игорь помолчал, прожевал последнюю ложку каши и закрыл контейнер.

— По тишине. По настоящей тишине, когда выключено всё. Ни компрессоров, ни вентиляторов, ни щелчков. Просто тишина.

— Настоящая тишина.

Паркер задумчиво покрутила шестигранный ключ, который, казалось, материализовался в её пальцах из ниоткуда. Наверное, она использовала его вместо чёток.

— На Земле такой, наверное, тоже уже нет.

— Есть, — уверенно ответил Валентинов.

— Это где, даже интересно.

— На Байкале. Зимой, ночью, когда лёд встал. Выйдешь на берег, и ничего. Совсем ничего. Только звёзды, и ты.

Наступила короткая пауза, в которой каждый унёсся мысленно к своему кусочку Земли, такой маленькой отсюда, что её можно прикрыть ладонью в иллюминаторе. Потом Ллойд хлопнул себя по колену, спохватившись, что в невесомости этот жест лишён привычного звука, и объявил:

— Ладно, ностальгию выключаем. У меня серверная стойка с вибрацией, которая сама себя не починит.

***

Послеобеденные часы разошлись тихо и деловито. Валентинов работал с биокристаллизатором в российской лаборатории, меняя образцы и фиксируя параметры. Работа требовала сосредоточенности, но не полной поглощённости, и мысли время от времени уплывали в сторону, как предметы в невесомости. Он думал о доме, о матери в Тюмени, которая каждую неделю отправляла видеосообщения, неизменно заканчивающиеся фразой «Игорёша, ты там ешь нормально?». Думал о сыне Денисе, которому через три месяца исполнится четырнадцать и который, в отличие от матери, считал отцовскую профессию не поводом для беспокойства, а источником неисчерпаемого материала для хвастовства в школе. Думал о том, как странно устроена человеческая привязанность. Триста с лишним километров вертикально вверх, девяносто минут на полный оборот вокруг Земли, и ты одновременно ближе и дальше от своих, чем когда бы то ни было.

***

Вечерний сеанс связи с Королёвом прошёл без замечаний. Фадеев сменился, и на связи работал Кирилл Аркадьевич Носов, молодой голос, чёткая дикция. Валентинов передал данные телеметрии, подтвердил выполнение дневного плана, получил добро на завтрашний график.

— Спокойной ночи, «Содружество», — попрощался Носов.

— Спасибо, ЦУП, конец связи, — ответил Валентинов.

Ужин, потом час личного времени, потом подготовка ко сну. Матвеева ушла в медицинский модуль обрабатывать дневные данные. Клавье занял иллюминатор в европейском сегменте, наблюдая, как терминатор ползёт по африканскому континенту, разделяя день и ночь чёткой дугообразной границей. Паркер читала что-то на планшете в своём спальном отсеке, закрывшись тонкой шторкой, за которой тлел синеватый свет экрана. Ллойд, отремонтировавший крепление вентилятора в серверной, сидел в американском сегменте и разговаривал по видеосвязи с женой и дочерями в Хьюстоне. Его низкий смех время от времени доносился через переборки, приглушённый, но узнаваемый.

Валентинов завис у иллюминатора в узловом модуле. За толстым стеклом раскинулась ночная сторона Земли, усыпанная россыпями городских огней. Средиземноморское побережье Европы сияло сплошной полосой. Отдельные скопления вспыхивали ярче, обозначая мегаполисы. Где-то там, за кривизной горизонта, за слоями атмосферы, за облаками и ветрами, жили десять миллиардов человек, не думавших в эту минуту о том, что над ними, в темноте, пятеро людей в металлическом коконе смотрят на них с высоты и тихо скучают по дождю, хлебу и тишине.

Луна висела над горизонтом Земли, почти полная, и её серебристый свет отбрасывал на облачный покров мягкие тени. Валентинов несколько минут разглядывал знакомый диск с тёмными пятнами морей и светлыми лучами кратерных выбросов. Отсюда Луна казалась объёмной, осязаемой, не плоским кружком на небе, а настоящим каменным шаром, висящим в пустоте. Море Спокойствия, Море Дождей, кратер Тихо с его лучистой звездой. Знакомая, привычная, вечная.

Игорь отвернулся от иллюминатора и поплыл к своему спальному отсеку.

***

Его разбудил голос Паркер. Не по интеркому, а живой голос, совсем рядом, у самой шторки его спального мешка.

— Валентинов. Командир. Проснись.

Игорь открыл глаза. В полутьме спального отсека, где горел только дежурный индикатор системы вентиляции, лицо Сары Паркер казалось бледным пятном. Она держалась за крепление его спального мешка, и пальцы, обычно спокойные и точные, сжимали с силой ткань.

— Что случилось?

Голос мужчины мгновенно стал чётким, без следов сна. Как-никак, двенадцать лет в авиации, четыре года в ЦПК, шестнадцать дней на орбите. Организм знал, что пробуждение среди ночи будят только в случае серьёзных неприятностей, и переключался из режима сна в режим готовности за секунду.

— Луна, — сглотнула громко Паркер. — Командир, Луна исчезла.

Валентинов моргнул. Обработал информацию. Отверг её как невозможную.

— Что значит «исчезла»?

— Значит то, что значит. Её нет.

Мужчина ждал, что она рассмеётся. Что скажет, хлопнув по плечу: «Шучу, командир, это такой прикол ». Но Сара Паркер не улыбалась. Она смотрела на него так, как смотрела бы на разгерметизацию, без паники, без истерики, но с той абсолютной серьёзностью, которая хуже любых криков. И тогда Валентинов понял, что она говорит правду. Или то, что считает правдой.

— Я мониторила внешние камеры, проверяла ориентацию антенн, и заметила, что лунный рефлекс на солнечных панелях пропал. Подняла камеру на расчётный азимут. Там пусто, Игорь. Пусто.

— Пусто?

— Именно. Совсем.

Валентинов выбрался из спального мешка, натянул комбинезон и оттолкнулся к центральному узлу. Паркер летела следом. В узловом модуле уже горел верхний свет, и у голографического стола парили Ллойд и Клавье. Француз сейчас не свистел. Ллойд скрестил руки на груди, и на его обычно открытом лице застыло выражение, которое Валентинов видел у пилотов, получающих с земли сообщение о нештатной ситуации. Не страх, а концентрация, за которой страх прячется, как за бронёй. Сам Жозе казался растерянным.

«Ого, похоже, что ситуация действительно серьёзная», — подумал с тревогой мужчина.

— Покажите мне, — попросил Валентинов.

Клавье вывел на центральный экран изображение с внешней камеры высокого разрешения, установленной на ферменной конструкции. Камера смотрела туда, где по расчёту навигационной системы должна находиться Луна. На экране простиралось бархатное поле звёзд, неподвижных и равнодушных. Ни серебристого диска, ни тусклого серпа, ни даже еле заметной тени. Ничего. Звёзды, которые ещё час назад закрывал лунный диск, теперь сияли открыто, безразлично, словно никакой Луны никогда не существовало.

Валентинов почувствовал, как его пальцы сжались на поручне. Он заставил себя разжать хватку, медленно вдохнул и произнёс:

— Наверное, баг в системе наведения. Камера направлена не туда.

— Я подумала о том же, — ответила Паркер, качнув головой. — Поэтому перепроверила вручную. По звёздным координатам. Камера смотрит ровно туда, куда нужно. Смотри. Вот Юпитер, вот Сатурн, вот Регул. Всё совпадает. Луны нет.

— Подожди.

Игорь перехватил управление и переключился на другую камеру, расположенную на противоположной стороне станции. Развернул её по координатам. Та же картина. Звёзды. Пустота.

— Третья камера.

Третья камера подтвердила то же самое. Четвёртая тоже.

Матвеева появилась в узловом модуле почти незаметно. Она не спрашивала, что происходит, она читала по лицам. Подплыла к экрану, посмотрела на звёздное поле, на навигационные данные, на расчётную точку, обозначенную зелёным маркером, и медленно прижала ладонь к губам.

— Это же… — начала она.

— Да, — коротко бросил Валентинов. — Сара, выведи телеметрию навигационного комплекса. Всю. Гиродины, звёздные датчики, GPS.

Паркер метнулась к терминалу, и её пальцы забегали по клавишам. На экране развернулись столбцы данных, графики, цифровые значения. Всё зелёное. Все системы работали нормально. Ориентация станции стабильна, отклонение от расчётного положения менее одной угловой минуты. Звёздные датчики подтверждали точность наведения.

— А навигационная система определяет положение Луны? — спросил Ллойд.

Паркер покачала головой.

— Система фиксирует, что расчётные координаты Луны не совпадают с наблюдаемым объектом. Потому что наблюдаемого объекта нет. Она выдаёт предупреждение о потере ориентира.

Тишина. Совсем не та тишина, по которой скучал Игорь за ужином, не благословенная тишина байкальской зимы, а другая. Тяжёлая, наполненная гулом вентиляторов и стрёкотом насосов, но абсолютно пустая внутри, в том месте, где должны находиться объяснения.

— Этого не может быть, — проговорил Клавье.

Он произнёс это без вопросительной интонации, как констатацию.

— Луна, это ведь семь с половиной на десять в двадцать второй степени килограммов. Каменный шар диаметром три с половиной тысячи километров. Он не может просто исчезнуть.

— Согласен, — кивнул Валентинов. — Не может. Значит, мы что-то упускаем. Давайте по порядку. Сара, последнее зафиксированное наблюдение Луны?

Паркер углубилась в логи.

— Камера четыре фиксировала лунный диск в двадцать три сорок семь по Гринвичу. Яркость в норме, фаза соответствует расчётной. Следующий кадр в ноль часов две минуты. Камера на автомате перешла в обзорный режим, и в поле зрения Луны уже нет.

— Пятнадцать минут, — расцепил руки Ллойд и упёрся ладонями в переборку. — Она исчезла за пятнадцать минут?

— Или быстрее. Камера делает обзорный снимок каждые пятнадцать минут, между ними данных нет.

— Развёрнутое наблюдение, — скомандовал Игорь. — Все внешние камеры на максимальное разрешение, непрерывная запись. Клавье, подключи спектрометр. Если там осталось облако пыли, газа, хоть что-то, спектрометр должен это увидеть.

Клавье молча кивнул и уплыл к европейскому модулю, где размещался астрофизический комплекс. Его обычная лёгкость движений сменилась чем-то жёстким, угловатым.

— Командир.

Матвеева говорила негромко, подплыв к Валентинову вплотную, чуть коснувшись пальцами его плеча.

— Нужно связаться с Землёй.

— Знаю.

— Сейчас.

— Да знаю я.

Валентинов переключил интерком на аварийную частоту. Канал откликнулся почти сразу, и это было плохим знаком. В обычной ситуации ночной оператор в Королёве мог позволить себе задержку в пару секунд, чтобы завершить свои дела или переключить монитор. Сейчас он ответил на первом же такте.

— «Содружество», ЦУП Королёв на связи. Слышу вас, Игорь.

Голос был абсолютно незнакомым, а значит, вызвали кого-то из дома, или дежурная смена сменилась в авральном порядке. Валентинов заметил, что оператор не назвал себя, не представился, как требовал регламент. Мелочь, но в космосе мелочей не бывает.

— Мы… мы уже в курсе, — продолжал оператор, и в его голосе впервые прорезалось то, чего космонавт никогда не слышал от диспетчеров ЦУПа, Растерянность, Открытая, неприкрытая, почти детская. — Вы видите то же, что и мы?

Игорь переглянулся с Ллойдом. Тот медленно опустил голову и поднял снова: да.

— ЦУП, подтверждаю. Лунный диск отсутствует на всех расчётных координатах. Четыре внешние камеры. Спектрометр. Навигация. Всё сходится.

Пауза. Слишком длинная для регламента. Игорь услышал, как на том конце кто-то выругался вполголоса, потом хлопнула дверь, потом снова установилась тишина.

— «Содружество», — стал гораздо тише голос оператора, как будто он прикрыл микрофон ладонью и говорил куда-то в сторону, — уточните, вы фиксируете какие-либо изменения в гравитационной модели? Лунное возмущение…

— Исчезло, — перебил нетерпеливо Валентинов. — Навигационный компьютер уже пересчитал орбиту. Отклонение есть, оно растёт.

Снова пауза, но на этот раз короче. Оператор, видимо, взял себя в руки.

— Информация предварительная, — заговорил он, и его голос попытался вернуть профессиональную ровность, но не совсем преуспел. — Двадцать три минуты назад системы слежения зафиксировали одновременную потерю лунного сигнала на всех лазерных дальномерах. Ретрорефлекторы на поверхности перестали отвечать одномоментно. Радиолокация не видит отражения. Оптические обсерватории на ночной стороне подтверждают отсутствие диска. Хьюстон, Дармштадт, Цукуба, данные совпадают. Мы…

Он запнулся. Не на секунду, а на целых три, и Валентинов понял, что оператор сейчас, в эту самую минуту, осознаёт то же, что и они. Инструкции нет. Ни для кого нет.

— Мы объявили ситуацию класса «Альфа». Ждите дополнительных указаний. Конец связи пока невозможен, оставайтесь на канале.

Игорь не стал задавать вопросов, которые вертелись на языке. «Как это возможно?» Бессмысленный вопрос, потому что оператор в Королёве знал ответ на него не больше, чем экипаж станции.

— ЦУП, принято. «Содружество» остаётся на канале. Передайте, пожалуйста, Хьюстону для Ллойда.

— Уже передано. Хьюстон хочет выйти на Ллойда по параллельному каналу.

Ллойд кивнул и оттолкнулся к американскому сегменту, где располагался второй терминал связи. Через минуту его голос, переключившийся на английский, зазвучал в коммуникаторе. Чёткий, деловой, без единого лишнего слова. «Houston, this is Commander Lloyd, confirming visual absence of the Moon on all external cameras…»

Клавье вернулся из европейского модуля. На его лице застыло нечто среднее между недоумением и профессиональным азартом учёного, столкнувшегося с невозможным.

— Спектрометр не фиксирует ничего, — доложил он. — В том секторе неба, где должна быть Луна, нет ни пылевого облака, ни газовой оболочки, ни повышенного рентгеновского или гамма-излучения. Ни-че-го. Как будто её никогда не существовало.

— Гравитация, — вдруг произнёс Валентинов. — Если Луна исчезла, это должно отразиться на нашей орбите. Лунная гравитация вносит возмущения в траекторию станции. Если её нет, то параметры орбиты начнут меняться.

Паркер уже работала над этим. Её пальцы летали по клавиатуре, вытягивая из навигационного компьютера данные об орбитальных элементах.

— Подтверждаю.

Она остановилась, всмотрелась в цифры, пересчитала в уме и подняла глаза на Игоря.

— Командир, навигационный компьютер уже зафиксировал отклонение. Лунное возмущение исчезло из гравитационной модели. Станция реагирует на изменение гравитационного поля. Отклонение пока минимальное, доли метра в секунду, но оно растёт.

Где-то внизу, на Земле, прикрытой облаками и атмосферой, десять миллиардов человек ещё спали, или только просыпались, или доживали свой вечер, не зная, что небо над ними изменилось навсегда. А здесь, на высоте трёхсот пятидесяти километров, пятеро людей смотрели на экраны и пытались осмыслить то, что не поддавалось осмыслению.

Матвеева отцепилась от поручня, подплыла к иллюминатору и посмотрела наружу. Ночная сторона Земли стала темнее. Валентинов не сразу понял, что именно изменилось, а потом до него дошло. Облака. Верхний слой облаков, который обычно серебрился в лунном свете, превращая ночную Землю в жемчужную мозаику, теперь едва угадывался на фоне черноты. Океанская поверхность, обычно мерцавшая отражённым лунным светом, стала невидимой. Города по-прежнему горели рассыпанными созвездиями, но между ними разлилась непроглядная тьма, какой космонавт не видел за все шестнадцать дней на орбите.

— Боже мой, — прошептала Светлана. — Ночная сторона…

— Темнее, — кивнул Валентинов. — Значительно темнее. Без лунного света.

Он знал цифры, потому что астрономию учил серьёзно, не для зачёта, а для понимания среды, в которой предстояло работать. Луна в полнолуние примерно в двести пятьдесят раз ярче, чем суммарный свет всех звёзд на ночном небе. Убери Луну, и ночь станет такой, какой её не видел ни один житель Земли, привыкший хотя бы к тусклому серпу на горизонте. Абсолютной.

— Приливы, — произнёс Клавье, и в его голосе прозвучало нечто новое, не профессиональный интерес, а тревога, пробившаяся сквозь научную дисциплину, как трещина по стеклу. — Если Луна действительно исчезла, приливная сила уменьшится на шестьдесят, может быть, семьдесят процентов. Солнце даёт только треть приливного воздействия. Океаны отреагируют. Не сразу, но быстро.

— Насколько быстро? — спросил Ллойд, вернувшийся от терминала связи.

Его лицо потемнело, как будто на него легла тень, хотя свет в модуле не изменился.

— Хьюстон в хаосе. Весь персонал вызван из дома. Директор на связи с Белым домом.

— Первый эффект будет через несколько часов, во время ближайшего прилива, которого не случится.

Клавье задумался, прикрыв глаза.

— Вернее, случится, но только солнечный. Береговые территории, порты, устья рек, всё это приспособлено к определённому ритму приливов. Когда ритм нарушится, то вода отступит от причалов, обнажит донные участки, перестанет промывать эстуарии. Не катастрофа, но сильный удар по прибрежной инфраструктуре.

— А если смотреть дальше? — поинтересовался Валентинов.

— Дальше, — открыл глаза француз. — Дальше хуже. Луна стабилизирует наклон земной оси. Без неё ось начнёт прецессировать хаотически. Не сразу, так как на это уйдут тысячи, может быть, десятки тысяч лет. Но процесс необратим. Климат изменится. Радикально.

— Тысячи лет, — повторил Ллойд. — Это звучит далеко.

— Для цивилизации, которая планирует горизонтом в четыре года, безусловно далеко. Для вида, претендующего на будущее, это завтрашний день.

Снова тишина, механическая и бездушная, тишина работающей станции, внутри которой пятеро людей столкнулись с пустотой, которая не вмещалась в голову.

Канал связи с Королёвом ожил.

— «Содружество», ЦУП. Подтверждаем, все мировые обсерватории зафиксировали одновременное исчезновение Луны в ноль часов ноль одну минуту по Гринвичу. Радиолокационные, оптические, лазерные системы, данные совпадают. Гравиметрические станции на поверхности Земли фиксируют изменение приливного ускорения. Начинается стихийный обвал коммуникационных сетей, гражданское население на ночной стороне замечает аномалию. Социальные сети перегружены. Мы готовим официальное заявление совместно с международными партнёрами. «Содружество», вы первые визуальные свидетели из космоса. Начинайте непрерывную запись на все внешние камеры и передавайте данные в реальном времени. Подтвердите.

— ЦУП, «Содружество», подтверждаю. Непрерывная запись уже активирована. Все камеры работают. Спектрометр не обнаруживает следов разрушения или рассеяния вещества в секторе расчётного положения Луны. Повторяю, никаких следов. Ни пыли, ни газа, ни радиации. Объект исчез бесследно.

Длинная пауза.

— Принято, «Содружество». Будьте на связи.

Валентинов отключил микрофон и повернулся к экипажу. Четыре пары глаз смотрели на него. Четыре профессионала, прошедших жесточайший отбор, годы подготовки, тысячи часов симуляций и тренировок. Люди, подготовленные к разгерметизации, пожару, столкновению с космическим мусором, отказу двигателей и систем жизнеобеспечения. Ко всему, кроме этого. Потому что ни один учебник, ни одна инструкция, ни один параграф в толстых томах аварийных процедур не содержал строки «действия экипажа в случае исчезновения небесного тела».

— Мы не можем ничего сделать с тем, что произошло, — произнёс Валентинов.

Голос командира, спокойный и твёрдый, хотя где-то внутри, за натренированным фасадом, что-то скручивалось, стягивалось, как стальной трос на лебёдке.

— Но мы можем делать свою работу. Клавье, продолжай мониторинг спектрометром, каждые десять минут полный обзор сектора. Паркер, навигация и телеметрия, я хочу знать каждое изменение в параметрах нашей орбиты. Ллойд, координация с Хьюстоном, объединяем данные с их наземными системами. Светлана…

Матвеева уже смотрела на него, и в её взгляде читалось понимание того, о чём он собирался попросить.

— Контроль за состоянием экипажа, — закончил Валентинов. — Каждый час. Пульс, давление, субъективная оценка. Мы не знаем, как долго это продлится и что нас ждёт. Нам нужно оставаться в рабочем состоянии.

— Командир, — подплыл ближе француз, и его прищуренные глаза широко открылись. — Это ведь не может быть природным явлением. Ничего в физике не предусматривает мгновенного исчезновения массы такого масштаба. Если бы Луна столкнулась с чем-то, мы видели бы облако обломков. Если бы её поглотила чёрная дыра, мы зафиксировали бы колоссальный выброс энергии. А здесь ничего. Просто пустота.

— Я знаю, — ответил Валентинов. — Именно поэтому нам нужны данные, а не гипотезы. Данные.

Они разошлись по своим постам, и станция наполнилась негромким, но непрерывным шелестом работы. Пальцы на клавиатурах, щелчки переключателей, тихие голоса, передающие цифры. Игорь остался у командирского поста, глядя на экран, где зелёный маркер помечал точку в пространстве, в которой ещё час назад висел каменный шар диаметром три с половиной тысячи километров, а теперь не осталось ничего, кроме звёзд, которые даже не заметили пропажи.

Минуты тянулись. Данные с камер поступали непрерывно, и все они говорили одно и то же: Луны нет. Спектрометр Клавье подтверждал отсутствие какого-либо вещества в расчётном секторе. Навигационная система Паркер фиксировала медленное, но устойчивое изменение орбитальных параметров станции. Ллойд, переключаясь между каналами связи, передавал данные в Хьюстон и принимал подтверждения от других космических агентств. Мировая сеть наблюдения, тысячи спутников на разных орбитах, десятки наземных обсерваторий, всё совпадало. Луна исчезла одномоментно, в ноль часов ноль одну минуту по Гринвичу, не оставив ни единого следа.

В ноль часов пятьдесят три минуты по Гринвичу канал из Королёва снова ожил, и на этот раз голос принадлежал не оператору. Олег Дмитриевич Фадеев, вызванный из дома посреди ночи, говорил медленно, подбирая слова, как сапёр подбирает инструмент.

— Игорь, говорит Фадеев. Ситуация следующая. Данные подтверждены всеми доступными средствами наблюдения. Луна отсутствует. Причина неизвестна. Совет безопасности ООН созывает экстренное заседание. Население на ночной стороне Земли начинает осознавать, что происходит, и в крупных городах зафиксирована стихийная паника. Коммуникационные сети перегружены, в ряде регионов наблюдаются перебои со связью. Правительства готовят обращения к нации. Вопрос. Как состояние экипажа?

Валентинов посмотрел на Матвееву. Та коротко кивнула: все в норме, насколько это возможно.

— Экипаж в рабочем состоянии, Олег Дмитриевич. Ведём непрерывное наблюдение. Данные передаём.

— Принято, Игорь. Держитесь там. Вы нам нужны. Все. Конец связи.

Линия замолчала, но Валентинов ещё несколько секунд смотрел на индикатор передатчика, прежде чем переключить внимание на экраны. «Держитесь там». Что ещё им оставалось?

Ллойд вернулся в центральный узел и завис рядом с Валентиновым. Некоторое время они молчали, глядя на экраны, где четыре камеры показывали один и тот же пустой участок неба.

— Знаешь, что мне сказал оператор в Хьюстоне?

Брендон говорил по-русски, которым владел хорошо, хотя и с заметным акцентом.

— Он сказал, что в городе люди выходят на улицы. Не от паники. Они выходят посмотреть на небо. Потому что всю жизнь видели там Луну, а теперь не видят, и не могут в это поверить.

— Люди в других странах тоже не могут, — тихо ответил Валентинов.

Несколько секунд они молчали. Ллойд смотрел в иллюминатор, и его лицо в отражении стекла казалось старше, чем час назад. Космонавт видел, как напряжены его плечи, как пальцы сжимают поручень с силой, которой он не прилагал даже к штанге на центрифуге. Он хотел сказать ему что-то: «Брендон, расслабься» или «Мы справимся», но слова застревали, потому что он не знал, правда ли это.

Ллойд повернулся к нему. Улыбнулся, криво.

— Не надо меня успокаивать, командир. Я сам справлюсь. Не девочка какая-нибудь.

Валентинов утвердительно кивнул.

Паркер выплыла из-за терминала и подтянулась к иллюминатору. Несколько секунд она молча смотрела наружу, потом обернулась, и на её лице, освещённом бледным светом экранов, Игорь увидел то, чего не ожидал. Не страх и не растерянность. Слёзы. Две блестящие капли, которые в невесомости не стекали по щекам, а повисли у нижних век, дрожа и преломляя свет.

— Я каждый вечер смотрела на неё, — проговорила Паркер, и голос у неё так и не дрогнул. — В Аризоне, в детстве, выходила на задний двор и смотрела на Луну. Она всегда там была. Всегда.

Клавье подплыл к ней и молча положил руку на плечо, чуть повыше тонкого шрама. Паркер коротко кивнула, стёрла слёзы тыльной стороной ладони и вернулась к терминалу.

Станция продолжала свой полёт. Пятеро людей в металлическом коконе на высоте трёхсот пятидесяти километров над Землёй делали то единственное, что могли, наблюдали, фиксировали, передавали данные. Внизу просыпались континенты. На ночной стороне города горели ярче обычного, как будто пытаясь компенсировать исчезнувший лунный свет. На дневной стороне люди ещё не видели ничего необычного, но уже читали новости, и сети связи прогибались под лавиной запросов, сообщений, звонков.

В час тридцать шесть по Гринвичу станция вышла на дневную сторону орбиты, и солнечный свет залил модули через иллюминаторы, привычный и нелепо нормальный. На дневной стороне ничего не изменилось. Солнце светило так же, как вчера, как неделю назад, как миллиарды лет до этого. Земля вращалась. Облака плыли. Океаны блестели. Всё казалось прежним, и только навигационный компьютер продолжал терпеливо мигать жёлтым предупреждением: «Ориентир потерян. Лунное возмущение исключено из модели. Параметры орбиты пересчитаны».

Через сорок минут станция снова ушла в тень Земли, и экипаж собрался у экранов в центральном узле, как собираются у костра в темноте. Четыре камеры показывали ночное небо. Звёзды горели ровным, немигающим светом, и их стало словно больше, хотя Валентинов понимал, что это иллюзия, просто без лунной засветки стали видны более тусклые звёзды, обычно тонувшие в серебристом свечении. Млечный Путь развернулся во всём великолепии, яркий и отчётливый, каким его видели только жители деревень, далёких от городских огней.

А на том месте, где ещё три часа назад висел древний спутник Земли, друг приливов и ночных прогулок, ориентир мореплавателей и вдохновение поэтов, каменный шар, который смотрел на человечество с тех самых пор, когда первая обезьяна подняла глаза к небу, там просто сияли далёкие, равнодушные звёзды.