Невозвратное

К бабушке в соседнюю область они ездили строго раз в год и никак не реже. Конечно же летом. Не смотря ни на какие препоны, не смотря на жутчайшие жизненные перипетии тех времён – 90-е, мать его, годы, как-никак. Если точнее – вторая половина девяностых. Кто жил тогда в своём более-менее сознательном возрасте – тот поймёт. Жрать-то нечего было порой, чего уж говорить об остальном? Мать крутилась, как могла, поднимала в одиночку двоих детей, и при всём при этом всё же ухитрялась как-то за год накопить-насобирать на вот эту вот их ежегодную поездку к бабушке.
Это всегда было для них Событие. Причём в любом возрасте - и когда он учился в начальных классах, тогда доживал свои последние годы Советский Союз… И даже уже в подростковом его возрасте при зарождающемся в стране всеобщем капитализме и его неудержимом «благоденствии».
Любой ребёнок ждёт лета как манны небесной, как чего-то, состоящего из безудержного счастья и потока удовольствий. И они его ждали, и всегда в том числе из-за предвкушения каникул у бабушки, без этого и лето ведь не лето, вы что!
Потому-то эти 2-3 недели в гостях у родни в чужом городе были для них как что-то само собой разумеющееся. Родня та, правда, каждый раз в первые дни после приезда была будто бы совсем незнакомая и настораживающая даже, но всегда искренне тебе радостная - и побалует всяко-разно, как только сможет, и по городским рынкам и магазинам поводит, и в парк КиО местный вы обязательно прогуляетесь, да не раз. На каруселях, из тех, что ещё работают, покатаетесь и обязательно на колесе обозрения подниметесь над тамошним бескрайним зелёным берёзовым морем, и мороженое будете лопать каждый день, и на речку, и на озёра и, и… Всего и не перечислишь!
И кто же знал, кто же думал, кто мог догадываться, что… Что всё может вот так вот резко взять и оборваться. Многие ли подростки в свои пятнадцать лет думают: «Бабушка старенькая, помрёт ещё, так что надо не пропускать поездки и встречи с ней»? Конечно никто. Ну или мало кто. Такое – не планируется.
Вот и он не думал. И не поехал - один год, потом другой. С друзьями-выпивохами закрутилось тогда всё крепко и очень даже увлекательно. Лето было бурным, и всем таким на алкоголе замешанном. Не до чего стало, и особенно не до семьи.
А зря. Зимой того же года бабушка умерла.
И ощущение незавершённости, какой-то фатальной ошибки, совершенной им по тупости своей, из-за характера своего ублюдочного, по безмозглости своей… Ошибки, которую уже не исправить теперь… Это ощущение осталось с ним с тех самых пор и на всю жизнь. И хоть как себя ругай теперь, матери, казни – всё так и будет, так и останется.
И очень жалко, себя. И ничего уже не исправить. Ни-че-го.
***
Много лет прошло с тех пор. Внуку тогдашнему – к сорока годам уже. Семья своя и дети. И, подумать даже страшно - плюс двадцать лет с тех пор прошло. ДВАДЦАТЬ.
Двадцать лет, а он так и не был на могиле бабушки своей. Всё хотелось, из года в год. Сделать будто какой-то ритуал обхода старых мест, и завершить его, конечно же, на кладбище… Но - всё как-то никак и некогда.
Некогда, перетекающее в никогда.
***
Лет через десять после удалось ему побывать в том городке из своего детства, но практически проездом, всего на сутки. Единственное, что он успел тогда – заехать в старый бабушкин дом, всё больше и больше разваливающийся и сгнивающий на болотах, на которых его и построили когда-то, в другой эпохе и в другой стране. Местные родственник уже всё на словах рассказали ему, откровенно отговаривая. Мол, делать там уж нечего, район тот весь замер и помер, людей там нет, и барак тот двухэтажный, как и соседские такие же – уже заброшен и под снос определён.
Им-то, местным, чего? Они живут здесь, ездят по этим дорогим его сердцу воспоминаниями улицам каждый день. Привыкшие, Они и по сторонам-то – на дома-деревья смотрят совсем не так, как смотрел он…  как будет смотреть… в свой тот единственный день визита. Для него – здесь всё трепетно и грустно, для них – рутинно, а может даже и постыло.
И всё же - заупрямился, сел в автобус и поехал.
***
Странное это чувство, и непонятные, противоречивые ощущения. Зубы начинает зудить, и внутри всё как-то горестно сжимается-разжимается, будто пульсирует. И в носу так предательски и сильно щипать начинает, что приходится усилий немало приложить, чтобы сдержаться.
Тоскливое, беспросветное чувство охватывает, когда автобус привозит и высаживает тебя туда, где последний раз, до вот этой секунды ты был ребёнком. Пацаном с ветром в голове.
Ну, не то, чтобы теперь он сильно умным стал, конечно. Но тем не менее.
Меньше наивным. Меньше радостным по поводу и без. И меньше счастливым.
***
Не соврали. А была внутри надежда, что соврут? Дом пустой, всех выселили давно же. Нет никого из тех, кто жил здесь тогда, двадцать лет назад. Кто-то помер, кто-то переехал, и глупо было ожидать увидеть их здесь. Ну да и ладно, но ведь дети у них были? Другая родня какая… кто мог бы оказаться ниточкой для связи с прошлым, с теми событиями, людьми, запахами, воспоминаниями.
И это отобрали у него. Как будто по рукам, которыми он тянулся к прошлому своему, к заветному ушедшему детству – рубанули топором – всё, нет здесь ничего, и нехрен лезть!
***
Дом одиноко стоял среди зелени деревьев и кустов, разросшихся во все стороны в своей безнаказанности. Вот что уж было у них здесь всегда в изобилии, и что так и осталось – эта зелень. Начиная с камышей и крапивы на болотистой земле за двором, и заканчивая тополями вокруг дома.
Только сперва, прежде чем ты до дома дойдёшь, придётся пройти по тропинке между рядами «стаек» – небольших сарайчиков, в которых местные жители хранили всякий хлам. Уже тогда, в далёком детстве эти стайки выглядели весьма печально – нечто разваливающееся, как попало чиненное листами железа, со старыми висячими замками на рассыпающихся в труху дверях.
Перед самим домом и прямо на тропинке – невесть откуда взявшийся древний мамонт, тоже брошенный кем-то, как, похоже, и всё в этом месте, ярко-зелёный и нелепый в этой своей приторной зелёности «Запорожец». Колёса спущены, номеров нет, пыльные стёкла полуоткрыты. Для полноты картины видимо здесь поставлен, для большей сочности пейзажа.
Крыльцо у дома кривое, скособоченное. Тёплыми летними вечерами бабушка любила посидеть на этом самом крыльце, поговорить о том-о сём с соседями, воздухом вечерним подышать. Даже фотка сохранилась у него, на Kodak как-то раз удалось щёлкнуть – они только-только приехали в городок, прыгнули с вокзала на автобус, и с автобуса - бегом к бабушке. Которая знала, что гости будут и ждала. Телеграммой предупредили. А он шёл-бежал вприпрыжку к ней по тропинке, и уже на подходе, выйдя на финишную прямую к крыльцу, вскинул руку с фотоаппаратом и сделал тот свой сохранившийся доныне снимок, сделал, как и хотел – любимая бабуля в первый момент, как их увидела.
***
За полураскрытыми и тоже перекошенными дверьми крыльца – чернота коридора первого этажа. Полы скрипят под ногами просто жутко. Половицы – каждая, давно уже не прямоугольные, сточены края десятками лет хождения по ним десятков тысяч ног. И запах. О, этот запах он помнит с детства, этот запах вжился ему в память так же крепко, как и в сами стены дома. Запах сырости, поднимающейся из болота рядом и без устали въедающейся в каждый сантиметр всего вокруг.
И ведь даже про эти ничем не примечательные коридоры воспоминаний – масса.
Как мелким пацаном бегал здесь с местными пацанами. В детстве друзья быстро находятся, и быстро теряются, и, что особенно хорошо – ты не паришься ни в первом, ни во втором случае. Есть – хорошо, ушло – до свидания! Это потом, как обживёшься тараканами в голове, начинаешь уже думки гонять по каждому поводу, по каждому ушедшему товарищу и каждой несчастливой любви.
Коридоры всегда были пустые, и всегда тёмные. И всегда был риск в этой темноте налететь на какой-нибудь запрятавшийся здесь зачем-то стул, велосипед чей-то или ведро с углём, или ещё какую рухлядь, не дошедшую пока что до своего места хранения – сараев во дворе. Но тем эти коридоры и были интересны, своей загадочностью и мрачной тишиной. О том, чтобы подняться по круто поворачивающей лестнице на второй этаж – про это и речи быть не могло! Помнится, он там так и не был никогда. Не дальше площадки между первым и вторым, за неё переступить так и не получилось.
Потом, когда стал он постарше, в этих же коридорах происходили уже другие, так сказать, дела. Поцелуйчики и обжимания с одной местной девочкой. Любовный роман на месяц лета и не более, такой быстрый и такой приятный своими воспоминаниями. У-ух, как волнительно это всё тогда было, так приятно и так по-настоящему… Вот здесь вот, у этой вот стены – полуразвалившейся сейчас, обнажившейся до скелета реек, прямо у входа в квартиру бабушки они и тискались всё в той же так удачно к месту и ситуации коридорной полутьме. Было весело и страшно одновременно, ведь никто из взрослых ни в коем случае не должен был узнать о том, что происходило между ними.
Дверь в квартиру бабушки была обита дерматином и прошпилена наискось сеткой из лески, проволоки ли… Стандартный совковый вариант. Материал был порядком подношенный, где-то по краям уже облазил белым, и ручка пряталась в нём так, что было трудновато её ухватить. А когда дверь эту открывали, она ещё так мягко, будто бы под стать всему бабушкиному – пшыкала интересно-забавно, видимо, как раз всем своим утеплителем, вылезшим за края дверного полотна и шаркающим по косяку. А за самой дверью и была, собственно, квартира бабушки… И это был тогда для него – целый мир, в котором всё интересно и загадочно и никогда не успевало надоесть за тот недолгий месяц нахождения здесь.
В квартирке всегда было темно и сумрачно. Более-менее светло - лишь рано утром, а уже часам к одиннадцати солнце уходило дальше по небосводу, и помещение погружалось в прохладный, что в общем-то в жаркие летние дни не было минусом, полумрак.
Там, на улице… была свобода. Свобода пропитанного теплом и свежестью солнечного утра. И столько неизведанного для него!
Просыпаясь часов в девять утра и упорно отказываясь от приготовленного бабушкой нехитрого завтрака, наскоро умывшись и одевшись, он через привычное пшыканье двери проникал в коридор первого этажа и там уже - дальше на крыльцо. День только начинался и был таким ярким и чистым, таким сочно-зелёно-синим и с ночи ещё прохладным, словно кто-то только что здесь всё фломастерами раскрасил. С крыльца налево, за угол дома, дальше в проход между их и ещё одним таким же бараком и на асфальт дороги. Потом ещё немного до перекрёстка и вот, уже здесь, совсем близко, городок заканчивался несколькими рядами гаражей и начинались бесконечные однообразные поля, пересекаемые просёлочными дорогами и терриконами.
Последние – были чисто местной достопримечательностью - то тут то там возвышающиеся остатки от когда-то разрабатываемых месторождений угля. Некоторые их них были просто очень огромными и тем жутко волновали его и поражали воображение. От момента, когда их становилось видно и до более-менее нормального приближения проходило полчаса ходьбы, не меньше.
***
Дверь в квартиру – не помнится уже, была ли открыта или же на замке. Скорее всего – всё настежь. Да и от кого и зачем скрывать всё это, всю теперешнюю разруху и гниль дома и бывших его обиталищ-квартирок небольших? И даром оно уже не нужно никому.
Если память поднапрячь – не было ключа никакого, не было. Дверь та самая, когда-то вся такая загадочная и волнующая дух при первом входе в неё после долгого отсутствия – теперь висела безжизненно на петлях, просто прикрытая заради приличия. И не было уже за ней того милого сердцу, пахнувшего бабушкиными духами дома - стола с клеёнкой посередине комнаты, комода с белой кружевной накидкой сразу слева, за низеньким старым пузатым холодильником и ещё кучи всяких разных интересных и запомнившихся вещей…
Не было.
Лишь голые балки пола – саму доску уже кто-то ободрал и стырил, видать придумали её лучшее применение, нежели просто сгинуть здесь.
Кучи мусора, накиданного промеж этих балок, и столько много его, непонятного и неприятного, что совсем не хотелось оступиться и ткнуться ногой туда. Окно без стёкол и без рамы, какая-то доска, торчащая самым наглым образом через него с улицы. Ободранные и загаженные обои. Определенно, вандалу, который орудовал тут, таща остатки всего, что хоть как-то может пригодиться, было глубоко «накласть с прибором» на живших когда-то здесь людей.
А ведь именно в этой комнате когда-то, в другой жизни, а точнее - десять с лишним лет назад проходили все их самые интересные вечера с игрой в «дурака» и чаем, с вареньем и бабушкиными блинами. Здесь, по этой комнате, каждый летний вечер перед сном они всем составом бегали со свёрнутыми газетками, уничтожая налетевших за день насекомых, которые, как бабушка не ругалась и не кричала недовольно: «Прикрывайте тюль на двери, когда шастаете туда-сюда, мух да комаров не запускайте!», всё равно просачивались.
Здесь же они и засыпали.
Сперва перешёптывались о чём-то своём, о детском. Что было сегодня, с кем дрались-играли, какие планы на завтра… Или бесились, если запас дневной энергии ещё не иссяк, стараясь делать это как можно тише. И в любом случае всё это быстро прекращалось по одному строгому окрику из соседней комнаты: «Ну-ка спать, вы чего там разошлись!»
***
Он даже не пошёл в квартиру дальше, по этим самым балкам, хотя можно было бы, если осторожно. Пройти в смежную комнату-спаленку, посмотреть, что там. Маленькая совсем комнатёнка была, метра два на четыре-пять метров, этакое вагонное купе. Не пошёл. И это – ещё одно, в ту же копилку, дикое сожаление и дикая ненависть к себе: «Что, трудно было, постеснялся?! Кого ты постеснялся?!»
Теперь-то и этого не сделать ведь уже – дом снесён давно, и тот день, когда он там почти случайно оказался, был последней возможностью и попыткой. Попыткой, которую он не использовал.
Неловко помялся на пороге, покряхтел этак значительно и глубокомысленно… почти физически ощущая внутреннее неудобство. Будто бы кто-то посторонний рядом стоит и смотрит на него с оценкой. И все движения его от этого нелепого ощущения скованные и неестественные, и сам он будто ненастоящий и неискренний. Но ведь нет никого! Кто тебе помешал сделать то, ЧТО ТЫ ХОТЕЛ?! Всю жизнь он прожил с этим глюком – страх оценки перед окружающими даже тогда, когда никто тебя и не видит даже. Очень «удобное» и «полезное» качество характера, что уж говорить.
Вот и живи теперь всю жизнь с чувством сожаления за несделанное.
Хотя внутри были совсем другие эмоции, внутри была буря всего, которую и не опишешь… Но… Включил фотик-мыльницу и сделал один-единственный снимок остатков комнаты-гостиной. И всё. Выключил фотоаппарат, ещё немного потоптался на месте и пошёл, всё так же кряхтя, на выход из дома.
И всё на этом.
И обратная дорога на автобусную остановку. Тем же маршрутом. Между стаек, через густые заросли крапивы, осоки, камышей. Справа - ещё, однако, в те годы разваленное здание местечковой кочегарки с мёртво торчащей в небо чёрной трубой, и дальше по тропинке через болотце, осторожно по маленькому мостику из подгнивших досок над ручейком, который бежит, как бежал всегда, ещё в ту пору, и всегда был над ним и этот самый мостик.
Здесь же, на этой обратной дороге всё также неловко и стеснительно сделал ещё парочку фотографий. Вроде и неудобно – А ЧТО ЛЮДИ СКАЖУТ, ЧТО ЗА ФОТОКОРР ЭТО ТУТ У НАС ПОЯВИЛСЯ? И не сделать тоже не можешь, ибо будто брюхом чуешь – иначе вообще ничего на память не останется.
Одна фотка – школа, где местная родня училась, её щёлкнул, уже почти пройдя мимо. Остановился и вполоборота запечатлел.
И другая – скверик небольшой чуть дальше, с памятником-обелиском, достопримечательность района, а рядом с ним, вернее через дорогу от него – рынок. Рынок тоже сохранился с тех времён. С бабушкой сюда они, помнится, ходили за продуктами - за овощами, за картохой и молоком и прочей бесхитростной съестной мелочёвкой… Сюда – налегке, отсюда – не торопясь, с сетчатыми авоськами, оттягивающими руки. Дорога эта, что туда, что обратно, в детстве казалась невообразимо нудной и утомительной, и прямо вот очень долгой… идёшь-идёшь и конца и края не видно ей. Ещё бы – ведь это же такая скука смертная, ведь не для того ты существуешь же, чтобы авоськи с едой таскать!
А сейчас он преодолел её буквально минут за семь.
И рад бы растянуть удовольствие, чтобы - всё взаправду, как тогда, но не получилось.
Да и время поджимает – вечер на дворе, ждут его к столу, а там и спать, а завтра – дорога дальше домой. Вся жизнь — вот так вот, второпях. И всю жизнь ты что-то да не сделаешь из того, что хотел. Будто специально, чтобы копилка сожалений не пустовала, а наоборот – разбухала.
Дальше по улице он уже не пошёл.
И, хоть и осталось ещё одно место, которое всенепременно он должен был посетить по всей логичности своего этого ритуального обхода, но… Не получилось. Или труханул попросту, может быть. Или же снова ПОСТЕСНЯЛСЯ попросить родню сопроводить его до кладбища и до могилки… уже и не помнится. Но, в любом случае - молодец, старайся и дальше по жизни исправно выполнять эту миссию – быть мягким и податливым для всех и не причинять им неудобств, не дай-то Боже!
На тот момент прошло десять лет, и от него теперь - ещё десять.
***
И вот бывает периодически… до скрежета, до того самого уже сказанного зуда в зубах, стоит чуть-чуть подольше задуматься об этом всём, до стона несмирения порою – тупое, бессмысленное и бесполезное в своей несбыточности желание, чтобы раз вот – и ты оказался в прошлом том своём или в какой-то другой параллельной реальности, где жива бы она была, бабушка твоя. Чтобы посмотрела на дочь любимую твою, чтобы порадовалась за вас обоих. По душам поговорили бы. Не так, как раньше – с пацаном тем бестолковым, там тогда и разговоров-то, однако не было никаких особо… А немножечко иначе – ты ведь взрослый уже, потому и темы для разговора другие, да и ты другой. Послушала бы, как живёшь, где работаешь, что делаешь. Что тебе нравится, что не нравится, а что - ненавидишь. Чего пережить успел, и как ты это пережил. Ну, хотя бы вкратце рассказать. А может и не рассказывать-то даже, а просто – посидеть рядом и вместе помолчать. Очень хочется.
Не всё поймёт она, конечно же, не всё ей будет близко – возраст всё-таки даёт знать о себе, и мир совсем другой уж нынче. Но хоть немножечко похвастаться собой – хотелось бы.
Вот он какой я вырос, бабушка любимая моя… И если бы ты знала, бабушка, как скучал я по тебе и как я ждал этой нашей с тобой встречи!