Бордюр. Глава 2. Смех сквозь брусчатку

Москва встретила Сергея Николаевича равнодушием каменного истукана. Он бродил по Тверской, пугаясь трамваев и городовых, пока ноги сами не принесли его в трактир Тестова. Там, над тарелкой с суточными щами, судьба совершила свой коронный пируэт.
За соседним столом сидел господин в мундире Техническо-Строительного комитета, багровый от мадеры и вселенской скорби.
— Нет людей! — стонал чиновник, глядя в графин. — Бордюр нужен! На Садовом кольце! Французский стиль, гранит серый, фаска снята! Сроку — месяц! А кому доверить? Эти ваши московские купцы норовят известняк песчаником выдать, сволочи!

В голове Оленя, доселе пустой, как перезимовавший улей, что-то щелкнуло. Это был не ум. Это был древний инстинкт выживания, помноженный на двадцать лет унижений.
— Вашество... — просипел Сергей Николаевич, бледнея до состояния известки. — А дозвольте мне...
Чиновник посмотрел на это существо — мятый сюртук, усы виснут, глаза безумные — и расхохотался. Смеялся он долго, до икоты, брызгая слюной на манишку.
— Тебе? Да ты, братец, бордюр от борделя не отличишь! Ха-ха! Гранит ему! Ты ж его зубами грызть будешь!
Но потом смех чиновника перешел в тяжелую задумчивость. План горел. Отчетность требовала фамилии подрядчика.
— А плевать, — махнул рукой начальник. — Вот тебе аванс триста рублей. Провалишь — сгною в долговой яме. Сделаешь — запорю нагайками. По рукам?
Олень кивнул так стремительно, что хрустнули шейные позвонки.

Через неделю Москва содрогнулась. На место работ пригнали телег со всей губернии. Крепостных у Оленя уже не было, зато были вчерашние крестьяне, готовые работать за еду и тумаки. Главным мастером Сергей Николаевич назначил конюха Прошку.
— Гляди у меня, Прош! — дрожащим голосом наставлял его Олень. — Чтоб камень лежал ровно! Как моя жизнь сейчас лежит!
Прошка, человек философского склада, сплевывал:
— Барин, ваша жизнь никогда ровно не лежала. Она у вас зигзагом пошла, еще когда маманя вас на свет произвели.
Сатира здесь обретает плоть камня. Гранит везли воронежский, кривой, который ломался от одного взгляда. Укладывали его пьяные артельщики ночью, чтобы начальство не видело позора. Днем же Сергей Николаевич, надев картуз задом наперед для важности, ходил вдоль будущей мостовой с натянутой бечевкой. Он измерял высоту бордюра линейкой, плакал от ужаса перед цифрами, но бил рабочих этой самой линейкой по головам, повторяя слова жены:
— Выше надо класть! Ирина Пална велела, чтоб богато было!
Публика гуляющая останавливалась и аплодировала. Это было самое грандиозное архитектурное недоразумение эпохи. Бордюр рос, извиваясь, как змея с переломанным хребтом, уходя то в кабак, то в Москву-реку. Город смеялся. Но деньги осваивались с невероятной скоростью.


Примечание автора: все совпадения с историческими лицами случайны, а с законами логики — намеренны.