Бордюр. Глава 5. Параллельные прямые

К исходу первого года правления Сергея-Оленя Москва изменилась. Изменилась не фасадом, а сутью. Страх стал другим. Раньше боялись грабителей и пожаров. Теперь боялись барина.

Психологический портрет финала глубок и страшен.
Сам Олень превратился в монумент собственной глупости. Он пополнел, научился говорить басом и искренне верил, что солнце встает исключительно по его распоряжению («Поднять светило в шесть утра согласно циркуляру №402!»). Он полюбил принимать парады пожарных обозов, гарцуя на пони. Пони тоже звали Сергеем, что приводило губернатора в восторг космического масштаба.

Ирина Павловна стала истинной правительницей. Она создала «Комитет по нравственному давлению», куда таскали жен провинишихся купцов. Самаодурка нашла идеальное применение своему таланту — легализованный террор. Она смотрела на мужа с презрением удава, сожравшего лося. Он был ее инструментом, ее дубиной, завернутой в муаровую ленту.

Крепостные стали горожанами, но счастливее не сделались. Бывший конюх Прошка теперь заведовал городской тюрьмой. Метод управления у него остался прежним — сапогом в морду, но теперь это называлось «административным взысканием высшей меры». Он единственный понимал природу власти шефа.
— Барин наш, — говорил Прошка подчиненным, набивая трубку, — суть прямая линия. Ему сказали "копай" — он копает до Китая. Сказали "правь" — он правит до полного истребления здравого смысла. Прямая, одно слово. Только геометрия у нас такая, что параллельные прямые взяли и встретились. В точке нашего барина. Геометры плачут, а нам весело.

Финал повести происходит на открытии новой очереди Великого Бордюра, который опоясал теперь всю Москву, превратив город в гигантскую непроницаемую коробку.
Губернатор стоит на трибуне. Толпа молчит. Это молчание не похоже на покорность крестьян; оно похоже на тишину в зале суда перед вынесением приговора, который всем известен заранее.
Сергей Николаевич смотрит на серые камни, уложенные вкривь и вкось, но соединенные невидимой силой страха в единую линию.
— Хорошо! — говорит он тихо, но слышно всему городу. — Порядок. Линейно. Одобряю.

И никто не посмел сказать ему, что любая прямая, доведенная до абсурда, неизбежно превращается в клетку. Или в могилу. Что, впрочем, в масштабах Российской империи конца XIX века часто означало одно и то же.


Примечание автора: все совпадения с историческими лицами случайны, а с законами логики — намеренны.