Интернат

Из "Мои воспоминания"

Те, кто в шестидесятые годы бывал в советских интернатах, меня поймут и не станут принимать мой рассказ за мальчишескую фантазию. Привезли меня в школу-интернат перед самым Новым годом, завели в большой холл учебного корпуса, в центре которого стояла огромная елка, украшенная разноцветными шарами и игрушками. От самого низа до макушки елка была увешана маленькими лампочками, которые сияли, мигая разноцветными огоньками. Я стоял как вкопанный и не мог оторваться от этой сказочной красоты. Такого я не видел даже в самом волшебном сне.
Но меня увели в кабинет директора, где долго длилась процедура моего документального оформления в государственное учреждение закрытого типа. Пройдя медосмотр и помывшись в душе, я переоделся в новенькую, сшитую по моему размеру ученическую форму с ремнем и кирзовыми сапогами. На ремне красовалась сверкающая бляха с двумя скрещенными ветками, а в центре — звезда с серпом и молотом. Одежда напоминала форму одновременно и зеков, и военных, только цвета была другого — темно-синего. Посмотрев в зеркало, я себя просто не узнал: о прежней жизни напоминало только мое бледное и немного испуганное лицо.
Меня отвели в класс, первый «Г». Занятия уже начались, и меня тихонько усадили за свободную парту. Был урок родной речи. Поскольку учебников мне пока не выдали, я просто сидел и слушал, что говорит учитель. Один из учеников предложил посадить меня к нему за парту, чтобы я мог читать учебник вместе с ним. Учитель разрешил, и я пересел. На перемене парень сказал, что его зовут Ваня Волков. Затем я познакомился и с другими ребятами, правда, вскользь: как и ко всем новичкам, ко мне отнеслись без особого доверия.
Меня быстро научили сидеть на уроках тихо — не шевелиться, не баловаться, не говорить без разрешения. Большую роль в этом сыграли длинная линейка, а иногда указка, которые не раз плотно прикладывались к моим рукам или стриженому затылку. И вот я уже стал на занятиях очень внимательным и прилежным учеником. По всем предметам, кроме чистописания, получал одни пятерки. А вот чистописание мне почему-то не давалось — как ни старался, выходили какие-то неровные палочки, черточки, кружочки. Хотя через некоторое время и по этому предмету мне поставили пятерку.
Однако учеба занимала только часть времени, и чаще всего эта часть проходила спокойно. На полдник нам обычно приносили прямо в класс кефир с булочкой, что для меня стало приятным сюрпризом. После занятий, пообедав, мы уходили в общежитие, и там начиналась уже иная интернатская жизнь.
Нас, первоклашек, почему-то разместили на четвертом этаже общежития, и мы ходили на свой этаж пешком по лестнице, поскольку лифта не было. Для малышей это было весьма утомительно. Оказавшись в общежитии, мы попадали в руки нашего воспитателя, к которому еще до моего прибытия приклеилась говорящая кличка Тиран. Поскольку я с ним еще не сталкивался на узкой дорожке, то не знал почему.
Наши спальни располагались по обе стороны от большого холла, где с нами проводили все игровые и воспитательные мероприятия. Справа от холла — два спальных помещения для мальчиков, где находилась и моя кровать, а слева от холла — столько же спальных комнат для девочек. Днем нам, хоть и неохотно, но все-таки разрешали заходить в спальню к девочкам, и мы рассматривали, как заправлены их постели, как хранятся туалетные принадлежности на прикроватных тумбочках и какие игрушки им позволено иметь. Можно было спокойно посидеть на табуретках и поговорить с девчонками без присутствия воспитателя. Но в вечерние часы и ночью нас к ним не пускали.
К этому времени я уже подружился не только с Ваней, но и с девочкой Аней — помню только ее имя, два белых бантика в косичках и еще силуэт в школьной форме коричневого цвета с белым передником. Я не любил коллективные игры и массовые развлечения и, уединившись с Ваней и Аней, рассказывал им сказки, которые когда-то слышал от своих родителей. А потом начал и сам придумывать, причем не только сказки, но и былины и разные страшные истории про всяких чудовищ. Слава о моих сказках вскоре прокатилась по нашим «спальникам» (так мы называли наше общежитие), и к нам начали присоединяться другие ребята из параллельных классов. Порой собирались в спальне целыми классами и слушали все, что я сочинял. Некоторые мои истории так захватывали, что их просили рассказывать по несколько раз. Так продолжалось до тех пор, пока воспитатель не заметил, что учеников в спальном помещении находится намного больше, чем в холле для игр. И тут настал мой черед познакомиться с нашим Тираном поближе.
Войдя в спальню, он дал команду всем выйти в холл, а меня, схватив за ухо, повел в комнату воспитателей — их было по одному на каждый класс, то есть шесть человек. Как только он меня не обзывал, а главное, кричал, что именно из таких, как я, идиотов вырастают бунтари и изменники Родины! Я так и не понял, в чем провинился и что плохого в том, что я рассказываю сказки своим товарищам. На первый раз мне повезло, может, потому что я по привычке молчал и не спорил с Тираном. Так или иначе, но все обошлось внушением и красным правым ухом, долго еще нывшим от руки воспитателя.
Кроме сказок, у нас было и еще одно интересное занятие ¬– просмотр диафильмов. Телевизоров и иной аудио- или видеоаппаратуры в интернате тоже не было, только радиоприемник, который висел на стене, да и то его включали, когда разрешит воспитатель. А не было ничего потому, что этого еще не изобрели. Но для нас не это было главным, а то, что для просмотра диафильмов нужно было выключать свет, а значит, мы могли потихоньку смыться и до конца сеанса пообщаться отдельно от толпы. Диафильмы нам крутил сам воспитатель, и сам же читал титры под картинками, лишь иногда доверяя это девчонкам, которые хорошо читали и имели громкий голос.
Был в нашем классе заветный талисман — игрушка ванька-встанька с музыкой внутри. Его у нас постоянно воровали другие школьники из старших классов (второго или третьего). Собравшись толпой из самых отчаянных одноклассников, мы ходили отбивать этот талисман. Руководил нами Гена, он считался самым сильным и самим задиристым, и все его немного побаивались. Но один случай положил конец его руководству. Однажды, уже не помню, за что, он разозлился на меня и стал догонять. Забежав за угол здания, а это было на улице, я поскользнулся и упал. В это время Гена прыгнул на меня и начал бить кулаками по спине. Я сначала испугался, но, почувствовав, что удары не приносят никакой боли, поднялся и врезал ему кулаком в челюсть, как учил нас фронтовик-разведчик Петрович. Гена рухнул как подкошенный и заплакал, а я сказал, что он больше не главарь, плюнул на его форму и пошел в общежитие.
С тех пор все наши походы и вылазки возглавлял я, а помогал мне в этом все тот же Ваня Волков. Ох, и отчаянный же был парень, выдумщик еще больше, чем я. Если, например, нам надо было смыться из общежития, он вставлял в розетку две иголки и замыкал их металлической частью ручки, удерживая её за деревянную часть. Были тогда такие перьевые ручки. Естественно, происходило короткое замыкание, предохранители сгорали, и свет гас. Пока ходили за электриком и потом тот менял пробки, мы смывались и успевали провести запланированную акцию, к примеру, по возвращению талисмана или наказанию тех, кто на нас стучал, а были и такие. Без драк не обходилось, однако мой немалый опыт в уличных сражениях принес свои плоды, и вскоре к нам стали уважительно относиться не только второклассники, но даже и третьеклассники.
Однажды, когда Ваня в очередной раз попытался сделать короткое замыкание, наш воспитатель поймал его с поличным. Притащил за ухо в холл, приказал нам всем построиться в две шеренги и повернуться друг к другу лицом. И стал рассказывать, что ждет Ваню и таких преступников, как он, в будущем, употребляя при этом совсем не литературные выражения. После завершения словесной части процедуры воспитания Тиран приказал нам снять ремни и закрутить их на руку, оставив бляхи на конце ремня. И повел Ваню сквозь строй, требуя, чтобы мы били его этими бляхами по спине. Мы были напуганы и от страха и растерянности били, но старались делать это не сильно. Хотя те, кто был на Ваню зол или обижен, били изо всей силы. Уже в конце строя ноги у Вани подкосились, но он не плакал и не стонал, переносил наказание молча, что для нас стало хорошим уроком на всю жизнь. Когда публичная экзекуция закончилась, Тиран спросил, мол, теперь тебе понятно, как себя вести? Ваня, глядя ему прямо в глаза, ответил легкой улыбкой и кивком головы. После всего, что с ним произошло, он еще улыбался. Вот это сила воли! Он бы точно в тюрьме выдержал, да и на войне тоже.
Теперь пора сказать и о питании в интернате. Кормили нас четыре раза в день: завтрак, полдник, обед и ужин, но меню почему-то было скудным и однообразным. Завтрак давали всегда одинаковый, он состоял из ненавистного мне винегрета и глазуньи. Затем чай с булочкой — и так каждый день. Ассортимент блюд не менялся ни зимой, ни летом. Обед включал в себя суп или борщ, на второе — котлета с гарниром из макарон или картошки, компот — и это меню тоже было неизменным. К тому же порции по объему были маловаты для растущего детского организма. Ну а ужин, честно скажу, уже и не помню, — по-моему, давали то, что оставалось от завтрака и обеда.
Голод не тетка, и многие пытались унести с собой после обеда хотя бы кусок хлеба, которого давали сколько пожелаешь. Но выносить из столовой еду, которую не съел, запрещали. На выходе стояли старшеклассники из девятых или десятых классов и обшаривали наши карманы. У кого обнаруживали хлеб или булочку, отбирали, а взамен отвешивали крепкий подзатыльник. Однако я ухитрялся спрятать горбушку в голенище сапога, поэтому мой хлеб не находили. После, уже собравшись где-нибудь в укромном месте, мы делили на всех и съедали этот вкуснейший черный хлебушек. Это было самое вкусное из всего, что я там ел, по крайней мере, тогда мне так казалось.
Скудное питание и тяжелые физические нагрузки, связанные с учебой и ежедневными подъемами по лестнице на четвертый этаж, подкосили мое здоровье. Однажды я прямо на лестнице потерял сознание. Меня положили в нашу внутреннюю больницу, в отсек, который почему-то назывался изолятором. Я смеялся: «Ну, блин, совсем как на зоне!» Проверив мое состояние и сделав анализы, врач назначил мне гематоген и усиленное питание: манку с маслом. Гематоген мне понравился, несмотря на то что он был жидким и тягучим, главное, он был сладким. Неделю я пролежал в изоляторе, потом меня выписали. Просто я, видимо, активно рос, и мой организм требовал больше витаминов и более калорийного питания. Но худа без добра не бывает. После этого случая в интернат пришла комиссия с проверкой, и выяснилось, что повара воровали мясо и вообще нам давали очень уж маленькие порции. Времена тогда были суровые, поэтому шеф-повара за воровство посадили, а нас начали кормить очень даже хорошо.
Так и протекала моя жизнь и учеба в интернате до тех пор, пока не пришла пора расставаться и с ним. Мои родители решили переехать из Краснодарского края в другую местность и, забрав меня из интерната, увезли с собой. Но память о времени, проведенном в интернате города Крымска, останется со мной до самой смерти.