Собачья жизнь

Этот пёс был мудаком. Но мудаком хорошим, я таких уважаю.
Рокки, так звали этого уже не свежего десятилетнего джек-рассел-терьера. Старого и вечно дрожащего. Он дрожал всегда, даже когда спал, даже когда жрал. Такой мелкой треморной дрожью, как у наркомана на ломке, который не помнит, куда запрятал последний грамм. Дрожь проходила по телу пса волной, от хвоста до шеи. Потом резко пропадала - буквально пару секунд штиля, и новая волна в том же направлении.

— Какой, в жопу, Рокки? — сказал я. — Он теперь Бобик. Рокки это имя для голливудского дерьма. А Бобик - для нашей дерьмовой действительности.

Друг пожал плечами. Ему было похуй. Он сидел в телефоне, ждал сообщения от неё. От хозяйки Бобика, улетевшей в Сочи на три недели. Она улетела и подкинула своего старого треморного пса . Друг уже одиннадцать дней смотрел в свой телефон, и ждал. И Бобик тоже ждал все это время, правда непонятно чего: то ли возвращения хозяйки, то ли вечерней прогулки.
А  какое отношение я имею к этому Бобику? Так я приехал из Питера. На три дня, чтобы побухать в Москве с другом. И вот уже пятый день наблюдал дрожащего пса. Которому предстояло чалить с нами еще десять дней.

— А чего он дрожит? — спросил я.

— Психический, — ответил друг, не поднимая головы. — Хочет, чтобы его поняли.

Я смотрел на пса. Он смотрел на меня. Дрожал. В его глазах было бесконечное терпение, как у монаха, который ждёт, пока ты допьёшь и прозреешь.

Оу-воу-оууу…
Дрожь это моя мантра. А мое тело - временный сосуд, в котором вибрация единственная постоянная вещь. Я дрожу, чтобы напоминать себе: всё течёт, всё изменяется. Вы пьёте, чтобы забыться. А я дрожу, чтобы помнить.

По утрам мы гуляли. Как два гея с собачкой - один в кепке, второй в трениках. Выходили так во двор. Бобик переставал дрожать, как только его лапы касались земли. Он бежал вперёд, опускал нос в траву и начинал нюхать. Судорожно, почти исступлённо, как будто там, в земле, был спрятан ответ на главный вопрос его собачьей жизни.

— Он ищет сучек, — догадался я.

— Я знаю.

— Откуда?

— Я слышал как Бобик шепчет когда нюхает траву: «Сучки! Сучки! Где же вы, сучки?».

Я не удивился. Мой друг был конченым эмпатом. Неожиданно он засмеялся, но в смехе слышалась тоска. Он же тоже искал свою сучку. Он искал её в телефоне, с тем же остервенением, как Бобик искал своих сучек в траве. Мы все искали что-то, просто у каждого был свой метод. У кого-то с тоскливым смехом, у других спокойный, без суеты.
Именно без суеты Бобик подходил к другим собакам, с какой-то грациозной важностью. Сначала с умным видом он нюхал их под хвостами. Долго, внимательно, как инспектор Скотленд-Ярда, изучающий улику. Потом отходил. Но если какая-то собака пыталась в ответочку нюхнуть под его хвостом, Бобик резко уворачивался и отбегал.

— Он хочет знать всех, но не хочет, чтобы знали его, — сказал друг.

— Интроверт, блиать.

Оу-воу-оууу…
Каждая собака это текст. Я читаю их под хвостами. Именно там вся их жизнь. Что ели, где спали, кто их любил. Но мой текст - только для меня. И для тех, кто не боится тишины. Я не даю себя читать, потому что настоящая истина не в запахе. Она в том, кто ты есть без запаха.

Мы шли через парк. Мимо каркающего по телефону узбека. Мимо парочки обжимающейся с утра так, как будто никого нет вокруг. Мимо мальчика лет пяти, безуспешно ловящего летящие в метре над ним мыльные пузыри. Бобик остановился у старушки, продающей яблоки. Замер.

— Он любит яблоки, — объяснил друг. — Семеренко. Но я покупаю ему белый налив. Семеренко дороже.

Мы купили дешёвые яблоки. Бобик сожрал одно, даже не жуя. Потом второе, уже медленнее. Через час он сидел с нами на кухне, дрожал и пукал. Запах был как от старого носка, в котором сдохла мышь. Я даже незаметно принюхался к своим носкам. Но нет, все-таки это был пес.

— Надо было купить Семеренко….

— Однохуйственно. Он всё равно напердел бы.

Оу-воу-оууу…
Вы думаете, я люблю Семеренко. Я люблю не сорт. Я люблю процесс. Сок, который стекает по подбородку. Ощущение как зубы с хрустом погружаются в мягкую субстанцию. И белый налив в этом процессе не хуже. Это просто другая форма. Вы покупаете дешёвое, потому что у вас нет денег. Но настоящая ценность не в цене. Она в том, как яблоко исчезает и становится частью меня.

Вечером мы сидели на кухне. Пили водку. Под вчерашний плов. И под только сваренный том-ям из хвостов форели. Мы называли этот суп «ухой для бедных». Мы кидали Бобику куски рыбьего мяса с липкой кожей, чередуя их с дольками яблок. Он жрал, дрожал и пукал. Запах стоял такой, что я курил как паровоз - одну сигарету за одной.

— Попей, Бобик, — мой друг протянул псу рюмку.

Пёс посмотрел на рюмку, потом на нас. И отвернулся.

— Некомпанейская тварь, — вынес приговор я.

— Нам больше достанется, — пожал друг плечами.

Оу-воу-оууу…
Вы думаете, мне похуй, а я не пью из вежливости. Потому что вам самим мало. Потому что вы пьёте, чтобы забыть. К тому же мне нечего забывать. Я помню всё. Поэтому я и дрожу. А вы пейте - это часть вашей сансары.

Мы вышли на улицу. Бобик, как всегда, нюхал траву, искал сучек. Остановился у таблички про выгул собак, навалил прямо под ней остатки от яблок и хвостов форели, и побежал дальше. Друг не стал собирать его говно в пакет. Ему было похуй. Бобику тоже. Мне тем более.

— Говно не вечно, оно уйдет в землю.

— Да, это просто временная форма, — неожиданно изрек друг. — Пройдет время, и говно станет травой. Потом трава станет воздухом. А воздух нам нужен, чтобы не умереть. Говно - это жизнь.

Бобик посмотрел на нас с уважением. И снова побежал искать следы.

Оу-воу-оууу…
Они не собирают моё говно. И это правильно. Говно это не я. Это то, что я оставил. Форма, которая отпала. Как тело, которое мы оставляем после смерти. Они не понимают этого. Они думают, что я просто пес. А я просто буддист.

Через несколько дней я поехал в Питер. Друг остался вдвоем с Бобиком. Садясь в вагон я увидел фото от друга: пёс сидит на диване, смотрит в окно, рядом с ним надкусанный белый налив.

— Не пьет без тебя, — прочитал я подпись.

Бобик был мудаком. Как мы все.
Но хорошим мудаком. Как мы все.
Потому что он тоже знал: всё, что нам нужно, это дрожь, трава, сучки, яблоки и тот, кто не боится твоего запаха. А водка это только отсрочка. Водка для слабаков.

А Бобик был сильным, хоть и дрожал.