желание

Утро. Раннее. Ещё не рассвело как следует — небо серое, низкое, в молочной дымке. Дорджи разбудил меня сам. Тихо постучал. Сказал: «Мадам, пора. Вас ждут».

Монастырь был маленький. Не тот, центральный, не тот, с полотном в пять этажей. Другой. Тихий. Низкий. Спрятанный за деревьями, будто его построили здесь не для людей, а для тишины. Стены тёмные от копоти. Крыша в заплатках мха. Дверь низкая — я пригнулась.

Внутри пахло дымом. Густым, травяным, сладковатым. Курили жжёную траву — пучки, связанные нитками, тлели в глиняных чашах, и дым шёл вверх, к потолку, и висел там, как облако в комнате. Дорджи наклонился ко мне и ска эй зал тихо:

— Это хорошо. Для силы. Дым несёт слова вверх.

Служили для меня одной.

Монах в бордовом сидел на подушке, и перед ним горели масляные лампы. Он читал. Низко, гортанно, на одной ноте, и звук шёл не из горла — из груди, из пола, из стен. Я сидела напротив. Не понимала слов. Не нужно было.

А вокруг, вдоль стен, стояли «лингамы». Деревянные. Вырезанные, гладкие, тёмные от масла и времени. Десятки. Большие и маленькие, в ряд, на полках, на полу, у алтаря.  Сила. Плодородие. Защита. Всё то, что в Бутане говорят не словами, а формой.

Я купила потом в лавке у монастыря брелок. Маленький, деревянный, того же содержания. Повесила на сумку. Ношу до сих пор.

Служили для меня одной.
Пришла кошка.

Рыжая, худая, с поднятым хвостом. Она ходила. Спокойно. По своему маршруту. Между чашами с курениями, вдоль полок с лингамами, у самых ног монаха. Никто не обращал на неё внимания. Монах читал. Дым шёл вверх. Кошка шла своей дорогой. Хвост трубой. Ни разу не оглянулась. Ни разу не замерла. Будто молебен был для неё так же обычен, как для меня — утро на кухне.

Она прошла у меня по коленям. Я вздрогнула. Она не заметила. Пошла дальше. За алтарь. Исчезла. И вернулась. Снова по коленям. Снова дальше.

Дорджи увидел моё лицо. Улыбнулся. Сказал тихо:

— Она здесь живёт. Давно. Ей можно.

И я подумала: да. Здесь можно. Кошке — можно. Мне — можно. Дыму — можно. Словам, которые я не понимаю, — можно. Всё можно. В этом маленьком монастыре, где пахнет жжёной травой и никто никуда не спешит.



Молебен кончился. Монах замолчал. Тишина стала такой, что я слышала своё сердце.

Дорджи сказал:

— Мадам. Сейчас можно загадать. Одно. Только одно.

Я закрыла глаза. И не стала думать. Не выбирала. Не перебирала. Оно само пришло. Сразу. Как будто ждало этого момента всю дорогу.

Маленькая девочка. Три года. Москва. Больница. Я знала её. Знала, что врачи говорят тихо, отводя глаза. Знала, что надежда тонкая, как нитка.

И я загадала. Не себе. Не про путешествие. Не про деньги. Не про любовь.

«Пусть она выздоровеет.»
Одно. Единственное. Я не знаю, что ещё можно было бы загадать в таком месте, где дым несёт слова вверх, а лингамы смотрят на тебя со всех полок.

Девочка выздоровела. Полностью. Врачи разводили руками и говорили: «Не понимаем. Но анализы чистые». Мама плакала в трубку и говорила: «Это чудо. Просто чудо».

Я сидела на кровати. В Москве. Под чёрным одеялом из шерсти яка. И молчала.
Совпадение? Может быть. Я не знаю. Не мне судить. Но я сидела и думала: я загадала одно. Единственное. В маленьком монастыре, где курили жжёную траву и дым шёл вверх. И оно сбылось.

Может, это совпадение. А может, дым действительно несёт слова. Я не знаю. Но верю.