Невыносимая беспечность бытия

Лена работает торговым представителем в небольшой продуктовой компании в городе. Лене немного за тридцать, и она считает, что всё у неё ещё впереди. Карьера – не построена, мир – не объезжен, поиски себя – тоже в процессе. Каждый день Лена «на колёсах» - по клиентам, по магазинам, единственный скучный момент, который надо пережить, это планёрка утром в кабинете у шефа, а дальше - ты сам себе хозяин! Выполнил заранее составленный план-график на день, и свободен.
Таков её стиль жизни, и он ей нравится. Никто над душой не стоит, в рамки не загоняет, всегда можно и с подружками встретиться, и своими делами позаниматься, и домой пораньше сбежать.
Ездит за рулём Лена так же, как и живёт - на расслабоне, с практически ежеминутными «заныриваниями» в телефон, чтобы посмотреть заявки и адреса по работе, потрепаться в чатах, а то и просто полистать рилсы в тик-токе, стоя в пробках в ожидании зелёного сигнала светофора.
Чего она там, на этой дороге не видела?
Выполнив дневной план уже к обеду, Лена едет домой, живёт она с родителями в частном доме в деревне, километрах в 20 от города.
На семь вечера у Лены на другом конце деревни назначена встреча – «на ноготочки», о которой она вспоминает в самый последний момент и теперь мчит-торопится, боится опоздать, параллельно написывая своему мастеру сообщение о том, чтобы её - ждали, что она - будет.
Скорость машины небольшая, всего-то около 60 километров в час, но, если без конца отвлекаешься на телефон, ведь и этого вполне достаточно, чтобы в рано наступившей ноябрьской темноте не заметить и пешеходный переход, к которому ты приближаешься, и идущего по этому переходу человека?
***
Середина декабря, около восьми утра. Очередной зимний день, привычный и утомительный в своей рутине. Темнота за окнами – почти на самом своём пике, а вот морозы ещё нет, ещё все ждут сорокаградусные крещенские.
Александр встаёт, как и обычно, по будильнику на сотовом. Утренние позывные «Маяка» из далёкой, уже давно несуществующей страны успевают прозвучать буквально всего две-три секунды, заставляя его подскочить и отключить оглушающие спросонья звуки.
Одевается и прошаркивает в котельную, пристроенную к дому. Содержимое котла, как обычно, как и положено, уже практически всё прогорело к этому часу, и он приступает к своей ежедневной работе кочегара – открывает загрузочную дверку топки, шурудит кочергой пышущую жаром ярко-красную кашу внутри внизу, закрывает дверку, одевает толстые краги, вынимает снизу зольный ящик, забитый теперь почти до краёв. Пинком открывает дверь котельной и прямо в тапках на босую ногу идёт к четырём двухсотлитровым бочкам у забора. Высыпает золу в одну из них, бегом возвращается в котельную, захлопывает дверь. Морщится в раздражении на самого себя: «Дочь так разбужу, пусть спит ещё себе, ещё можно!»
На улице, за дверью – будто открытый космос. Кромешная тьма вокруг и над. Дом их почти в конце улицы у леса, потому никакие соседские и прочие другие уличные фонари этой тьме никак не мешают, они конечно есть, но выглядят здесь весьма беспомощно и нелепо в своих попытках освещать пространство вокруг. Кромешная тьма и космический холод, обжигающий лицо с самых первых секунд нахождения на улице. И тишина. И если всё-таки второпях взглянуть туда, наверх, ты всегда увидишь одну и ту же в этот утренний час картинку – жуткая в своей громадности и безразмерности чернота неба, там-сям, но всегда в одних и тех же местах истыканная белыми искрами звёзд.
Самый настоящий открытый космос. А их дом теперь, будто что-то отдельное от всего мира, от самой планеты Земля, несущееся посреди этого космоса на поверхности какого-то неизвестного астероида.
Александр закидывает полную топку котла углём, закрывает дверку, выпрямляется и, взглянув в узенькое окошко котельной, будто застывает на несколько минут. Почему-то в последнее время с ним такое происходит довольно часто. Просто в голове резко образуется какая-то странная пустота, никаких мыслей и образов. Та же самая чернота, что за окном, только внутри.
Одиночество уже не первый день, не первую неделю, потихоньку сжирает его. Агрегатное состояние настолько теперь привычное, что он обязательно бы ему ужаснулся, если бы были на то силы. Оно, будто межпланетная пустота, затягивающая своей немыслимой, подавляющей воображение громадой, и справиться с ней, оторваться от неё, жить как прежде – более не получается.
Так никогда не было, но почему-то вдруг стало.
Единственное его спасение теперь – четырнадцатилетняя дочь.
Мысль эта заставляет его очухаться и встрепенуться.
Александр идёт на кухню готовить завтрак. Кипятит чайник, жарит яичницу, режет сыр и колбасу для бутербродов, достаёт небольшую баночку домашних солёных огурцов. Сервирует всем этим стол.
Закончив, проходит в полутьме через весь их дом, привычно и точно избегая наступать на скрипучие места на полу, одним лишь ухом приникает к проёму двери в комнату дочки, прислушиваясь. Улавливает равномерное сопение, успокаивается и возвращается к себе.
Ему надо ехать на работу, ей – теперь можно отдыхать сколько влезет. У ребёнка каникулы.
Александр одевается, собирается, греет машину, попутно отгоняя бесконечные, привычные теперь и всегда тяжёлые мысли, распинывая, отодвигая их ногами насколько возможно далеко от себя, в самые отдалённые уголки мозга. Откуда они раз за разом медленно, но неизбежно, снова возвращаются на передний план, всплывают перед глазами, как мёртвые гнилые коряги на поверхности болота.
«Как теперь жить?»
«Что же будет дальше?»
«В чём моя вина, что я сделал не так?»
«За что мне это всё?»
«За что ЕЙ это всё?»
***
Около месяца назад их, когда-то вполне обычная, ничем не примечательная, но вполне себе дружная семья развалилась. Как так всё внезапно произошло, даже сказать теперь трудно, если кто и спросит об этом. Будто бы шли себе вперёд, шли, к какой-то, всем им неизвестной, но всё же такой притягательной и милой сердцу цели, и вдруг – конец дороги, резкий обрыв в пропасть, куда все они и полетели.
С жуткой, ежесекундно увеличивающейся скоростью.
Всё как у всех в таких случаях – сперва исчезло взаимопонимание между ним и женой, будто бы его и не было никогда. Резко начались ссоры, крики, оскорбления, которые заканчивались обязательно чьими-нибудь слезами. Жена почему-то вдруг резко перестала общаться со старшей дочерью, всю себя собрав вокруг младшей, десятилетней. Будто чувствуя, кто и на чьей стороне останется в итоге всей этой войны. Он же, наоборот (а разве можно иначе?!) всё своё внимание переключил на старшую.
Так и образовалось дома два лагеря, которые теперь в принципе не могли мирно сосуществовать.

Примерно через пару недель этого внезапно материализовавшегося в их доме ада, в который вынуждены были вживаться и дети, ада, когда дни скандалов перемежались с днями полного игнора друг друга, жена собрала в несколько пакетов и баулов самые необходимые вещи, следом собрала младшую дочь и переехала в город к своим родителям.
То был очередной зимний вечер, за окнами дома привычно пусто и темно. Жена, как только вернулась с работы, сразу прошла в их, родительскую комнату, что-то там долго и шумно вытрясала из шкафов, к нему не подходила. Александр всё это время сидел в гостиной, в кресле, развёрнутом к окну, свет не включал.
Шум из соседней комнаты воспринимался им сейчас, как какой-то неуютный фон, он и понимал, что всё это значит, но вдумываться – не хотел. Слишком больно. Так много всего вокруг стало в последнее время такого, что причиняло боль, что осознавать ещё и это – он, пускай и малодушно – не хотел.
Просто сидел, развалившись, в кресле и продолжал смотреть в черноту улицы. Всё там было безжизненное, заснувшее до весны, до которой они прежним составом теперь уже, похоже, и не доживут.
Жена, закончив сборы, прошла в комнату и села на диван рядом с ним.
- Ты знаешь, я так не могу. Мы так не можем. Так нельзя больше. Ты не хочешь взять себя в руки, Саша. У нас больше нет сил.
Её фразы - отрывистые я тяжёлые, как удары колуна по дереву. Каждый удар делает своё дело, создаёт трещины, по чуть-чуть расширяет и раскалывает то место, куда наносится удар. В конце концов безжалостно разбивая его черепную коробку, доставая до запрятавшегося там, глубоко внутри, его «Я», вытаскивая его наружу.
- Мы уезжаем. Сейчас приедет папа, и мы уезжаем. Ты можешь звонить, если хочешь. И я… Тоже.
Приехав, тесть даже не заходит в дом. Сидит в машине и ждёт, пока дочь и внучка погрузят вещи и усядутся сами. Машина стоит за забором, её работающий двигатель не слышно, видно лишь отсвет фар, растянувшийся вдоль улицы.
Негромко захлопывается входная дверь, скрип петель калитки. В доме наступает полная тишина.
***
С Сашкой, старшей дочерью, они в тот вечер так и не общались, просто сидели каждый в своей комнате в своём личном одиночестве. Александр понимал, что прямо вот сразу, прямо сейчас - не стоит ему к ней лезть ни с расспросами, ни с утешениями. Надо переждать.
***
Полдень следующего дня застаёт его в лесу здесь же, за домами в конце улицы. Внезапное и острое желание прогуляться возникает сразу же после того, как он, встав, как обычно рано, переделывает все ежедневные утренние домашние дела, накалывает кучу дров, разметает нападавший ночью на дорожку перед крыльцом снег, варит обед для себя и дочки. День уже в разгаре, а она всё спит! Так почему бы не подышать свежим воздухом?
Он бесцельно и долго бродит по лесным сугробам, прокладывая свежие тропки. Будто бы специально, будто бы только того и желая – загнать и измучить себя, идёт долго в одну сторону, затем меняет направление движения под 90 градусов, и снова, и снова, даже чрезмерно усердно, с усилием топчет каменную землю, спрятавшуюся где-то там в снегу под ногами. Земля отзывается треском сучьев, обхватывает холодом. Сам того не заметив, забирается в чащобу, бредёт там уже по сугробам, раздвигая их всем корпусом, рыская из стороны в сторону, как зверь. Пот заливает лицо, уши, шею, и тем не менее, только сейчас ему становится лучше. Наконец Александр окончательно выматывается и останавливается, чувствуя, как ноги в сапогах, набравших снега, начинают мёрзнуть. Закуривает, и всё равно ещё стоит всё так же, смотрит в даль ободранного и неуютного зимнего леса.

Затем разворачивается обратно, в сторону деревни.
Вернувшись домой, Александр, затаив дыхание, одновременно будто бы и крадучись, но вместе с тем решительно быстро проходит на кухню. Тарелка с супом, специально оставленная им на столе - почти пустая, ложка лежит не так, как он оставил, а небрежно с краю стола, и даже хлеб в хлебнице будто бы поуменьшился количеством.
Хорошо!
И – тем не менее, состояние какого-то непонятного мёртвого холода продолжает витать в воздухе.
- Сашка! – кричит он вглубь дома, - ты поела-таки, чудо моё? Ну наконец-то! Ладно, не благодари! Только запомни - завтра обед с тебя, всё по-честному, без обмана!
Когда-то, когда дочь только родилась… самый счастливый день в его жизни…Он был тогда так до безумия рад тому, что её назвали так же, как и его. Он – Сашка, и дочь – Сашка. Александра Александровна. То было для него тогда чем-то прямо мистическим, как какая-то неразрывная связь их друг с другом – отца и дочери.
В углу кухни с довольным и сытым видом умывается их домашний кот.
***
Проходят ещё дни. Сколько – никто здесь не считает.
***
Он теперь полюбил находиться в одиночестве. После очередного равнодушно приготовленного и без аппетита съеденного ужина, Александр, как по какой-то программе, собирается и выходит на веранду, садится в кресло-качалку, оставшееся здесь с осени. Неважно, что холодно и неважно, что зима не совсем подходящее для подобных посиделок время. Он лишь одевается потеплее, запахивается плотнее в тулуп, и, присев, закуривает.
Докурив, сидит уже просто так, ничего не делая, затем закуривает ещё. Час он так просидел, или десять минут - неизвестно.
Да и не важно.
Надо встать и пойти заняться разными домашними делами, но он не может себя заставить сделать это. Раз за разом это самое «НАДО» приходит ему в голову, но он всё продолжает сидеть, равнодушно оглядывая эти непонятные и будто даже бессмысленные для него четыре буквы. Они как китайский иероглиф, как бесформенное облако в небе.
Пару раз оглядывается на окно, через которое видно полутёмную кухню и коридор, но в дом не идёт. Там всё так же тихо и пустынно.
Чувство раздражения охватывает его, а следом за ним в голове появляются какие-то неясные мысли. Мысли, заставляющие подумать, что «что-то ведь здесь не так», как какой-то неприятный червячок, грызущий изнутри. Будто бы подталкивающие его проснуться и протрезветь, заставляющие предположить, что вокруг него сейчас – не вся реальность, какая есть на самом деле. Будто бы есть что-то, что он забыл, или предпочёл забыть, и, по идее, надо бы перестать играть в эти инфантильные игры с самим собой про «тут помню, тут не помню».
Но эта попытка, как и все другие до неё, не срабатывает, он снова отворачивается от окна, ведущего вглубь дома и вяло закуривает ещё одну сигарету.
***
Приходя домой с работы, он всегда в первую очередь кидается к комнате дочки, проверить, как она там. Он не лезет к ней, не докучает, он старается быть максимально вежливым и тактичным.

Вот и в этот раз так же.
Проходя по коридору от входной двери до гостиной, в которую он как-то спонтанно переселился с тех пор, как ушла жена, Александр украдкой заглядывает к дочери. Мелочь какая-то, казалось бы, но факт – монитор компьютера светится, показывая не привычную и надоевшую уже заставку с часами, которая торчит там чуть ли не неделями, а белое полотно открытого интернет-браузера. Казалось бы, такая ерунда, но его эти признаки жизни реально радуют.
Заглядывает чуть глубже в комнату – дочка сидит на кровати в своей любимой позе – прижав коленки к груди, вся сгорбившаяся в телефоне.
- Всё скроллишь… всё свайпишь… - поддразнивает он её.
Ни слова в ответ.
Желая завязать разговор, встаёт в проёме двери комнаты.
- Сейчас домой ехал, в маршрутке обратили все внимание, не только я… Удивительное дело, слушай, дочь, уж не знаю, что это нашим властям вдруг в голову взбрело, но - они наконец-то, или – внезапно… как тебе больше нравится? Установили освещение по всей деревне на всех пешеходных переходах! Представляешь, Сашка?! И ведь всё чин по чину, не поленились же. И не важно оказалось, что зима, и что земля давно промёрзла насквозь… на каждом пешеходном теперь – высоченные опоры с обеих сторон дороги, на них сверху фонари, и светят так прилично, издалека каждому водителю теперь видно будет! Да причём фонари не такие, что висели напротив школы – ну те, помнишь - на солнечных батареях, которые уже к трём часам ночи еле теплились... На этот раз капитально подошли к вопросу, видимо нормальное электричество подвели, нашли же откуда-то!
Он ждёт хоть какой-нибудь реакции, хоть полслова и хоть вполголоса в ответ на его тираду. Тишина.
Какой ей интерес до этих его взрослых тем и переживаний?
- Могут же, когда захотят! – Александр не унимается, теперь ему терять уже нечего. - Только с чего им такое вдруг захотелось-то? Вот это мне точно непонятно!
- Дочь, ты мне вообще ответишь хоть бы что-то?! Ты меня вообще слышишь?! – злость его прорывается наружу, он чуть ли не рычит.
Заглядывает в комнату и видит – Сашка спит, отвернувшись к стенке, сжимая в руке телефон.
Внутри него всё будто ходуном ходит. Два противоположных друг другу состояния терзают Александра, сменяя одно другое чуть ли не ежесекундно. Ощущение чего-то ужасного, несчастливого, чего-то фатального, что вдруг по какой-то непонятной ему жестокости судьбы когда-то недавно произошло и теперь более уже его не отпустит… и наряду с ним же – мизерная, размером не более человеческого ногтя – надежда, что всё вот-вот наладится и будет всё, как прежде – хорошо, качают его разум из стороны в сторону.
Он проходит в гостиную, садится на край дивана, и начинает тихо-тихо, по укоренившейся в нём в последнее время привычке - чтобы не разбудить и не напугать дочь, завывать. Сухо, без слёз. Воет-стонет, глядя в стену перед собой, где-то внутри даже моля непонятно кого, надеясь, что нутро его не выдержит всей этой боли и лопнет наконец-то.
Но нет. Через какое-то время он неизбежно успокаивается и замолкает, в доме снова, как и прежде – темно и тихо.
***
Спустя некоторое время Александр увольняется с работы. Ну и что, что праздники на носу, и что, что под самый Новый год? Зато с дочкой будут чаще общаться, а то чего она всё время одна дома-то сидит! Чётких причин для увольнения, казалось бы, нет, и даже наоборот - все коллеги в последнее время весьма вежливы и обходительны с ним, как того никогда раньше, вроде бы, не бывало. Но…
Он теперь отвечает не только за себя, но и за дочь свою, Александру Александровну! Что он и пытается объяснить в разговорах в курилке своим сослуживцам, и что, как он явственно видит – почему-то никак не трогает их, и даже будто… раздражает, что ли?! Смущает? Раз за разом в ответ на его объяснения-оправдания на эту тему они все или молчат или равнодушно, как ему кажется, отворачиваются.
Он видит это всё, ну не дурак ведь! Видит и чувствует, как люди уходят от разговора, стоит ему лишь его затеять - о своих семейных проблемах, о раздоре с женой, на тему сложностей общения с нынешними подростками, с которыми хоть и живёшь бок о бок, а и слова не вытянешь, будь они неладны! Он говорит – а ему и здесь в ответ тишина, и здесь – от него отодвигаются и уходят.
Что за свинство?!
«Да и чёрт с вами всеми, сволота», - думает про себя Александр, в последний раз выходя из дверей конторы, в которой проработал не один год. Разве многого ему хотелось – лишь участия и доброго совета! Чтобы подсказал хоть кто-нибудь, как ему найти общий язык с дочерью-подростком, как справиться с той болью, что терзает его уже столько времени.
***
Он стоит на обочине дороги возле пешеходного перехода. Теперь здесь всё и правда очень яркое, под светом двух фонарей, установленных где-то очень высоко. Светло настолько, что отчётливо видны неровности и трещины на асфальте.
Он стоит, и молча, без тени эмоций, смотрит на противоположную сторону дороги. Там, у основания знака «пешеходный переход» что-то вроде могилки - горой лежат мягкие игрушки – медведи, зайцы, тигры разных размеров и цветов, там же – пара венков, там же - искусственные цветы, наваленные охапкой.
Определенно, он здесь не в первый раз, хотя – какое это имеет значение?
Время сейчас – три часа ночи, первое января. Уже давно везде затих уличный шум празднования, отстрелялись салюты, проехали, кто куда хотел, весёлые компании на автомашинах, разошлись по домам припоздавшие, непременно не совсем трезвые пешеходы.
Все сейчас в кругу семьи, в тепле и уюте пьют, празднуют и веселятся, отмечают наступивший новый год.
Здесь же – реальность совсем иная. Улица, абсолютно пустая, нет вообще никого вокруг. Только он, только первоянварский мороз, обгладывающий лицо до костей, только фонари над головой и детские игрушки на обочине дороги с той стороны на грязном снегу.
Он чувствует, что он здесь – не в первый раз. Как по давно нахоженной тропинке, он выходит сюда из темноты улицы позади, будто дикарь из каменного века к островку цивилизации, тепла и света. Выходит, всегда останавливается там же, где и сейчас, и стоит.
Стоит и смотрит на игрушки и цветы.
Он не курит в этот момент, даже не вспоминает про сигареты в кармане куртки.
И раз за разом опять и снова при этом в голове его пустота, никаких чётких мыслей.
Наверное, он бы заплакал, если бы мог. Правильнее сказать - он бы заплакал, если бы то имело смысл. Если бы за эту его слабость он мог получить ту награду, которая ему теперь только и нужна – он бы завыл, заорал, забился в истерике. Грыз бы каменно-мёрзлую землю, колотился об неё башкой, разбил бы кулаки о стену бетонного забора за павильоном остановки. Если бы это имело смысл.
Но нет, его нет. Смысла нет.
И потому это не слабость, а просто что-то обречённое внутри него.
Будто бы есть кто-то неизмеримо сильный, сильнее всех ходящих по этой земле, будто бы этот кто-то не только такой сильный, но ещё и безумно жестокий. И вот, он, этот кто-то, взял и в одну секунду вытянул из него все жилы, потянув за одну, самую главную, самую большую, бывшую когда-то стержнем всего него. Расчётливо подхватил её ногтём и потянул, а за ней следом вытянул и все более слабые, и мелкие жилы, и нервы, до самых кончиков пальцев рук и ног.
И остался после этого лишь мешок из кожи, бесцельно передвигающийся среди людей, и порой по ночам приходящий вот сюда вот, в этот треугольник из света, асфальта и пластмассовых цветов. Чтобы просто стоять и молчать.
Из темноты улицы за ним выходит большая бездомная собака. Молча и бесшумно садится на ледяную землю рядом с ним, также, как и он, уставившись на ту сторону дороги.
***
Сашка очень торопится. Планов у Сашки на этот вечер – громадьё. И на тренировку в город съездить, и, вернувшись, с семьёй поужинать успеть, затем кое-какие уроки доделать, а перед самым сном, «на десерт» – запланирована встреча в онлайн-игре с парой одноклассников. Жизнь – хороша, и жить её так интересно, и всё-превсё хочется успеть!
А сейчас ей всенепременно надо успеть на маршрутку до города, которая ходит строго по расписанию.
Сашка быстро-быстро одевается, собирает сумку с экипировкой, попутно пишет в семейный чат в мессенджере родителям, которые ещё на работе, чтобы её не теряли, что она поехала, и выходит из дома.
Преодолевая длинный, и оттого скучный путь по пустой улице от дома до выезда на асфальт, она успевает созвониться с подружками с тренировки, уточняя, кто сегодня будет, а кто - нет.
Выходит к асфальту и направляется в сторону пешеходного перехода, отмеченного в вечерней темноте только лишь светоотражающими знаками, в этот момент телефон в кармане коротко вибрирует, сообщая о пришедшем голосовом сообщении. Подходя к переходу, Сашка достаёт из кейса наушник, коротко и легкомысленно глянув налево, вставляет его в правое ухо, и, уже перейдя дорогу наполовину и находясь на разделительной разметке, открывает чат, чтобы прослушать голосовое.
Ей остаётся сделать всего один шаг до обочины.
От удара летящей по дороге машины, которая и не думала останавливаться и притормаживать, Сашку приподнимает и откидывает в снег с торчащей из него рыжей щетиной прошлогодней травы, куда-то под откос за остановочный павильон. Она даже не успевает ничего понять, так быстро всё происходит – просто толчок в спину, короткий полёт непонятно куда и – всё. Сашка умирает мгновенно, сломав при ударе о землю шею.
***
Пришли долгожданные крещенские морозы. Они всегда – как сердцевина зимы, самые жгучие и беспощадные. Нынешние – особенные, «как в старые добрые времена», будто бы даже с неким удовольствием и, непонятно в чём, гордостью приговаривают старожилы их деревни. В девять вечера уже -38, поутру -45-47, а кое-где, например в низине по дороге к трассе, в сторону города, где едва сочится летом их местная речушка-ручеёк, даже -52. И так уже третью неделю. Седая мгла, стоящая над всем миром поутру, давит к земле прямо физически, огни фонарей освещения на опорах в этой мгле и вовсе не видать, они будто бы висят в какой-то невесомости над всем людским миром, сплошным белёсым фоном еле освещая асфальт дороги.
Александр уже часов в десять утра во дворе – колет дрова. Тот факт, что это время самого сильного мороза, его вообще не задевает. Он лишь одевается потеплей, поднимает и застёгивает воротник робы, надевает две пары перчаток на руки, и прямо с неким неистовством принимается за дело - размеренно и без остановок машет колуном, ворочает вмёрзшие в землю чурки, скидывает разлетающиеся во все стороны поленья в поленницу, сгребает образовавшуюся труху в кучки, и так до тех пор, пока пот не начинает литься по висками за шиворот робы и в глаза, а в носу всё смерзается в ледяные катышки.
Зато в голове становится, хотя бы ненадолго, пусто и тихо.
Внезапно потеряв интерес к процессу, он отбрасывает колун в сторону, разворачивается и идёт домой. Оглядывается на недостроенный гараж, изнутри которого в проёме отсутствующих, так и не поставленных ворот, смотрит на него замёрзшая машина. Простояв забытой больше месяца, она теперь ни в какую не заводится, превратившись в ещё один элемент здешнего безжизненного интерьера.
Наверное, когда-нибудь наступит весна, думает про себя Александр, но он и сам уже не верит в это.