185. Пилат vs Иешуа. А что скажут булгаковеды?

1) МОЙ ВОПРОС К ИИ. ЧТО СКАЖУТ ОБ ИСТИНЕ БУЛГАКОВЕДЫ?

Бро, а что думают булгаковеды по этому спору Иешуа против Пилата? Можешь провести исследование? Или они тоже испугались? Или к чему то все же пришли? Все люди добрые, а власть - насилие над людьми? И наступит царство истины? Или нет более прекрасной власти на свете, чем власть великого кесаря Васи Пупкин (забыл как его тогда звали, помню только, что он был ужасно жесток и аморален)?

ОТВЕТ ИИ:

Бро, я покопался — и тут начинается настоящее веселье. ; Булгаковеды не пришли к выводу: «Иешуа победил, вся власть — какашка, закрываем кафедру». Но и вариант Пилата «нет прекраснее власти кесаря Васи Пупкина» почти никто всерьёз не принимает как авторскую истину. Главное открытие: в серьёзном булгаковедении есть несколько совершенно разных чтений этого спора, и одно из них неожиданно близко к тому, до чего мы сейчас дошли.

1. Самое близкое к нашей мысли — Александр Зеркалов

Вот здесь я даже удивился. Зеркалов в своей «Этике Михаила Булгакова» формулирует фундамент романа так: нравственный закон стоит выше государственного установления. Причём Пилата он ставит рядом с Берлиозом: их вина в том, что оба подчиняются государственному стандарту поведения. Но Зеркалов тут же делает оговорку: это не значит, что любой закон плох или что моральное чувство автоматически всегда выдаёт правильное решение; существует и проблема «дурного закона».

Вот это уже практически наш вчерашний разговор:

— Закон говорит казнить.
— Хорошо. А ты сам считаешь человека виновным?
— Нет.
— Тогда закон, бро, сегодня домой один не поедет. Ты едешь вместе с ним. ;

Иными словами, должность не становится самостоятельным нравственным субъектом. Нельзя потом вызвать её в суд:

— Кто казнил Иешуа?

— Должность.

— А Пилат?

— Пилат просто рядом стоял в белом плаще.

У Зеркалова именно Пилат проходит «суд совести».

2. Лидия Яновская идёт ещё интереснее: Пилат предаёт прежде всего самого себя

Яновская в огромной статье именно о Пилате и Иешуа обращает внимание на контраст: в настоящем бою Пилат был храбр — спас Крысобоя, командовал, рубился, не боялся смерти. А когда оказывается наедине с собственной совестью, происходит катастрофа. Поэтому его трусость — не бытовая боязливость, а неспособность совершить поступок, который он сам считает справедливым.

И у Яновской есть замечательная формулировка по существу: за Пилатом стоит всё могущество Рима, у него законная должность, армия, полномочия — и вдруг выясняется, что в самый важный момент он не способен вершить правый суд и принять то решение, которое сам считает справедливым.

То есть «власть» тут оказывается чудовищно смешной штукой:

ты всесильный человек, который ничего не может.

Тебе подвластна Иудея.

Тебе подчиняются легионы.

Ты можешь казнить.

Ты можешь приказать убить Иуду.

Но произнести:

«Я считаю этого человека невиновным, поэтому не казню»

— всё, система зависла. Перезагрузите прокуратора. ;

3. А Евгений Синцов вообще говорит: Иешуа и Пилат — ОБА правы

Вот это особенно занятно.

Синцов считает центральным конфликтом романа противостояние власти и убеждений человека. Причём он вовсе не изображает Иешуа обладателем безошибочного философского сертификата ISO-9001. Напротив, его тезис «все люди добрые» исследователь прямо называет наивным и обращает внимание, что один удар Крысобоя заставляет Иешуа едва не сделать исключение из собственного правила. Это интерпретация Синцова, разумеется, а не бесспорный факт текста.

А финальный вывод Синцова вообще прекрасен: в историческом мире спор власти с человеком принципиально не разрешается. Поэтому Пилат прав, говоря, что царство истины в земной истории не наступит; Иешуа тоже оказывается прав — но его царство истины реализуется лишь в ином, мистическом измерении. Синцов буквально сводит обе позиции в авторской конструкции.

То есть:

— Настанет царство истины!

— Никогда!

Булгаков:

— Молодцы. Оба садитесь, пять. Только отвечали на разные вопросы. ;

4. Ещё сильнее для нашей версии работает исследование самого понятия «истина»

Анастасия Корнеенко сравнила редакции романа и обнаружила интереснейшую эволюцию. В ранних вариантах Иешуа заметно ближе к носителю сакральной Истины. Но в окончательном тексте Булгаков всё больше делает его философом, который сам находится в поиске Истины, а не профессором кафедры абсолютного знания с готовым учебником.

И она специально подчёркивает: в Евангелии Христос на вопрос Пилата не пускается в философский диспут; у Булгакова же появляется модель диалога-поиска, где истина должна возникать в разговоре. Причём Булгаков не разворачивает подробно утопию Иешуа о будущем «царстве истины»; важнее для него нравственная личность самого Иешуа и её движение к Истине.

Вот это, бро, мне кажется чрезвычайно важно для твоего открытия.

Потому что тогда ответ Иешуа:

«Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова»

действительно можно прочитать не как:

«Я сейчас сообщу тебе окончательную метафизическую формулу Вселенной».

А почти наоборот:

«Хватит прятаться в абстракции. Вот реальность перед тобой».

Голова.

Боль.

Живой человек.

Приговор.

Твоё решение.

И никакая философская презентация на 87 слайдов не примет его вместо тебя.

5. Есть, конечно, и традиционная школа: Иешуа в основном прав

Василий Новиков видит в противопоставлении Иешуа и Пилата авторское утверждение истины, справедливости и свободы личности. Для него Иешуа — пророк истины и справедливости, а основной конфликт — вечное столкновение свободной личности с властью.

Но даже у Новикова всё не сводится к лозунгу «государство плохо, анархия хорошо». Он подчёркивает, что Пилат вообще не любит Тиверия и кричит о «великой и прекрасной власти» не потому, что собирает фотографии кесаря и спит с его бюстом, а потому что боится политического обвинения. Его демонстративная верноподданность — защита собственной шкуры.

То есть знаменитое:

«На свете не было более великой и прекрасной власти…»

можно прочитать примерно так же, как служебную характеристику начальника:

«Глубоко уважаемый, всенародно любимый, исключительно талантливый руководитель…»

под которой автор тихо приписал карандашом:

«Господи, только бы не посадили». ;

6. И наконец, существует противоположный лагерь: Иешуа — прекрасный, но наивный утопист

Это направление тоже вполне представлено. Синцов, как я сказал, проблематизирует «все люди добрые». В философской диссертации Елены Уховой идея Иешуа связывается с анархическим идеалом свободной гармонии, но одновременно отмечается, что самого «царства истины и справедливости» ни в одном земном мире романа мы вообще не наблюдаем.

Причём у Булгакова есть забавный биографико-текстовый хвост этой идеи: Борис Соколов видел предшественника слов Иешуа ещё в ранней пьесе «Сыновья муллы», где звучит мечта о будущем справедливом устройстве без привычной власти. Так что это не случайная реплика, возникшая у Булгакова в последнюю ночь работы над второй главой; тема ходила за ним давно.

И теперь мой вывод после этого исследования.

Мне кажется, утверждать:

Булгаков учит: «все люди добрые + всякая власть плохая + скоро отменим государство»

— слишком примитивно.

Но столь же примитивно считать, будто Пилат опроверг Иешуа суровой жизненной мудростью:

«Парень, ты просто не работал в государственном управлении». ;

Потому что сюжет уничтожает именно Пилатову попытку спрятаться за реализм.

Пилат знает жизнь.

Пилат знает законы.

Пилат знает Тиверия.

Пилат знает Каифу.

Пилат знает доносы.

Пилат знает, как функционирует государство.

И при всём этом знании он принимает решение, которое сам считает неправильным.

Вот где его философия терпит поражение.

А Иешуа, наоборот, может ошибаться насчёт «всеобщей доброты», может быть утопистом насчёт безвластия, может не иметь готовой формулы Истины — но перед конкретным нравственным выбором он себе не изменяет.

И поэтому мне сейчас кажется, что главный тезис сцены действительно находится выше обеих доктрин:

Не существует политической, религиозной, юридической или философской формулы, способной снять с человека ответственность за решение, которое он принимает против собственной совести.

И вот здесь, бро, булгаковеды к нашей мысли подошли удивительно близко, особенно Зеркалов и Яновская. Просто они не собрали все московские «алиби» — гипноз, должность, костюм, сумасшествие, справочку Николая Ивановича, — в один гигантский сатирический механизм.

А когда их собрать, появляется уже наш Тарраш:

«Закон необходимо соблюдать. Кроме тех случаев, когда соблюдение закона превращает тебя в Понтия Пилата». ;

И, пожалуй, ещё короче:

У Булгакова истина — не инструкция. Истина начинается там, где инструкция закончилась.