Е. Л. Марков. Святые Горы - Поездка по Донцу

ЕВГЕНИЙ ЛЬВОВИЧ МАРКОВ (1835–1903)


СВЯТЫЕ ГОРЫ
(Поездка по Донцу)


Слишком захваленные места редко производят то впечатление, которого от них ждёшь. Воображение почти всегда обгоняет действительность, и когда эта действительность открывается перед глазами человека — она почти всегда невольно разочаровывает его. Красоту Святых Гор мне хвалили и расписывали очень многие, я не раз рассматривал картины и фотографии их, и был уверен, что после всего, виденного мною в разных странах мира, — особенно после свежих еще впечатлений Нового Афона, только что посещенного мною, — вид Святых Гор покажется мне довольно обыкновенным.
Но я был совершенно неожиданно поражен этим видом. Он изумительно свеж, широк и могуч и дышит чем-то таким характерно-русским, родным, православным, — что переполняет русское сердце необыкновенно радостным чувством.
Широкая, прямая и глубокая, как пролив моря, многоводная река, без мелей и тростников, гонит перед нами свои веселые волны, а из ее синих пучин от края и до края, во всю ширину кругозора встают за нею, прямо как стены, белые пирамиды гор, снизу до верху обросшие темными полчищами сосен, словно неприступные крепостные твердыни, защищаемые ратью исполинов: и на этом суровом черно-зеленом фоне, тоже во весь обхват картины, вырезаются каким-то ликующим и сверкающим Иерусалимом небесным белокаменные башни многочисленных храмов, белокаменные корпуса и ограды обширного монастыря, чудно отражаясь, опрокинутые целиком вниз головою, в синих омутах реки. Эти белые церкви, эти золотые кресты и маковки, не только на берегу, у подножия каменных громад; они прорываются сквозь чащи бора на всех высотах, они венчают самые верхушки горных пирамид, приподнятых к облакам.
Вон белая меловая скала, выпячиваясь, словно пятью башнями, своими пятью круглыми выступами и заострив, словно конические крыши, свои меловые верхушки — поднялась из темноты и тесноты окружающего ее бора высоко над соборами монастыря и, кажется, повисла там в воздухе громадным отвесным утёсом, прорезанная в разных местах черными дырьями окошек, сквозь которые хмурятся спрятанные в ее сырых недрах пещеры древних отшельников. Она смотрит, эта висячая скала, колоссальною нерукотворною церковью, заканчиваясь вверху таким же, как она сама, белым трехглавым храмом, построенным на ее темени; и ваш глаз, ваше сердце сразу чувствуют, что этот характерный, ни на что другое не похожий меловой утёс, изрытый пещерами и обращенный в Божий храм, — есть главный центр не только чудного пейзажа, но и всей многовековой истории этого святого места. Но и выше этой поднятой в воздух церкви-скалы, выше всех утёсов этих белых гор, выше всех сосен этого тёмного бора высится наверху самой высокой пирамиды, купая свои золотые кресты и главы в синих безднах неба, — еще один белый храм.
И когда смотришь, изумлённый, снизу на всю эту теснящуюся у подножия гор многолюдную семью соборов, на эту пещерную храм-скалу, чудесно висящую над ними, на статную башню церкви Преображения, забравшуюся еще выше ее, которою, словно сверкающим шпилем, завершается вся эта масса лесных пирамид, — то представляется, будто все эти золотые кресты и белые башни, ярко светящиеся на фоне лесов; догоняют друг друга, стремясь уйти всё выше, всё дальше от низменной земли к высям небесным, и будто вся эта священная гора, обросшая храмами, словно деревьями, — не что иное, как один исполинский Богозданный храм Творцу, а сияющая там под облаками, на ее макушке, златоглавая церковь — только венчающий его громадный крест.
*
В некотором отдалении от монастыря, слева, на таких же пирамидальных кручах лесного берега и тоже над пучиною вод стоит обращенный лицом к монастырю и на всю чудную перспективу красавца-Донца, — дворец Потёмкиных, перешедший теперь во владение графа Рибопьера. Мы переехали через длинный деревянный мост к громадному четырехъярусному зданию монастырской гостиницы, которое своим каменным квадратом со всех четырех сторон охватывает обширный мощеный двор, полный повозок, лошадей и народу. В гостинице этой 200 номеров для приезжающих, кроме зал для общей трапезы и других помещений. Простой народ помещается в нижнем полуподвальном этаже. Нам отвели просторный и чистый номер с двумя диванами вместо кроватей, но насчет еды оказалось плохо. Был к тому же постный день, так что  пришлось довольствоваться только привезенною с собою холодною провизией, да спасительным во всех случаях чаем. Впрочем, монах-коридорный объяснил нам, что господа обыкновенно заказывают скоромный обед одной женщине из Банной слободы, которая является для этого в монастырь накануне и получает заказ. Действительно, предприимчивая баба объявилась вечером и к нам, но взялась сготовить только обед на завтра, а от приготовления нам ужина отказалась.
Народу в монастыре набралось очень много. Хотя главный приток богомольцев бывает ко дню Успения да к Николину дню — главным престольным праздникам монастыря, но послезавтра Покров, — тоже один из многочисленных храмовых дней этой богатой храмами лавры, — поэтому из соседних деревень стали уже собираться старики и бабы. Баб тут особенно много, и они шатаются здесь решительно везде; на всякой лесной тропе, в каждом дворике монастыря, на паперти каждой церкви — вы встретите кучки баб. Берег Донца особенно оживлен и кишит всяким людом; это своего рода Невский проспект Святых Гор; тут кстати и тротуары, и даже фонари. Но толпящийся здесь народ далеко не одни богомольцы; тут рассиживают и бродят зареченские соседи монастыря, мужички из Банного, кто в надежде промыслить что-нибудь, кто просто поболтаться на народе. Тут лодочники, поджидающие охотников прокатиться по Донцу до «Святого места», к скиту или в Богородичное; тут извозчики с фаэтонами и кибитками, предлагающие свезти вас в Изюм или в Славянск; тут торговки и торговцы разными бесхитростными деревенскими продуктами…
Но гораздо деятельнее и выгоднее, чем торговля на этом грошовом мужицком базаре, идет коммерция в монастырской лавке, куда мы зашли купить описаний и фотографий Св. Гор, образков и разных деревянных и роговых изделий на память.
Там публика кишмя-кишит у прилавков с иконами, крестами, четками, картинами, книгами и всякими домашними изделиями в роде ложек, ножей, деревянных блюд и т.п. Разговорились с одним из монахов-приказчиков и узнали не без удивления, что нередко в один день лавка выручает до 500 рублей.
Настоятель монастыря, к сожалению, уехал в Спасов скит, недавно выстроенный в Борках, на месте крушения поезда и чудесного спасения Царского семейства, так что я не мог с ним познакомиться. Скит это тоже принадлежит Святогорскому монастырю, основан на его средства и от него снабжается монашествующей братией, почему хозяину монастыря приходится по временам навещать его.
Кроме скита, монастырю принадлежат и несколько имений – мельница на Донце в с. Маяках, в Голой Долине, в Горожовке и пр.
*
Громадное каменное крыльцо ведёт на обширную террасу главного Успенского собора, со всех сторон окруженного монастырским двором и другими церквами. С террасы вход в собор, — совсем еще новое обширное здание о пяти куполах, с величественными фронтонами и многочисленными ликами святых по наружным стенам; с террасы тоже, только в другую сторону, и вход в исторические пещеры монастыря, самую характерную и самую чтимую святыню его. Пещеры всегда заперты на замок, и чтобы проникнуть в них — нужно было раздобыться особым монахом-провожатым, разумеется, с благословения одного из начальствующих старцев. Тёмная утроба известковой горы просверлена, как ствол старого дерева червоточиною, бесконечными коридорами, ползущими вверх, спускающимися вниз, разветвляющимися в стороны. Нужна большая привычка, чтобы не ошибиться и не запутаться в этом подземном лабиринте. Коридоры эти делают незаметные круговые петли и с каждым поворотом поднимаются всё выше и выше; оттого так трудно двигаться по этой непрерывной наклонной плоскости, которая без ступеней переносит вас мало-помалу на самую вершину высокой скалы. Но есть и ходы, уходящие круто вниз, к подножию гор, заросшему лесами, к самому берегу Донца; эти тайники, через которые древние отшельники, прятавшиеся в недрах скал от окружавших их отовсюду хищников, спускались в былое время за водою, — стали уже опасны и теперь завалены.
Своды подземных проходов вырублены из плотного известняка, связанного прослойками чрезвычайно крепкого сверкающего камня, и только местами подкреплены каменной кладкой и штукатуркой; они настолько высоки, что можно идти по ним, не сгибая шеи. Кое-где висят простенькие иконы, виднеются заложенные дверочки боковых пещерок и отверстия ниш, в которых прежде покоились кости почивших иноков. Теперь кости эти вынуты из своих стенных углублений и снесены в один громадный общий гроб, к которому спускаются особым коридором. Кое-где на пути маленькие часовеньки; но в этом подземном ските есть и подземные церкви. Одна внизу, при самом начале пещер, другая — вверху. Эти скромные храмики так живо напоминают, своею теснотою и наивностью своего убранства, такие же спрятанные в земле храмы первых христиан, находивших себе убежище в могильных катакомбах языческого Рима.
Рядом с нижнею церковью Алексея человека Божия — могила первого после возобновления настоятеля Святогорского монастыря архимандрита Арсения; медная доска с надписью вделана над ним в стену. Старые пещеры были расчищены и исправлены именно при этом трудолюбивом и энергическом хозяине монастыря, который по праву обрел свой вечный покой в этом поистине тихом пристанище. Впрочем, весь этот подземный лабиринт — одна огромная могила. Когда мы шли безмолвно по этим бесконечным темным переходам за высоким худым монахом в длинных черных одеждах, и слабые красноватые огоньки наших тоненьких восковых свечей трепетали в охватившей нас тьме как издыхающие мотыльки, чуть освещая наши бледные лица, — мне казалось порою, что это не мы, а наши умершие души смущенно бродят в вечном мраке могил, в поглотившей нас слепой утробе земной…
Верхняя пещерная церковь посвящена теперь св. Иоанну Предтече — «начальнику пустынного жития»; чтобы спасти от сырости и гниения ее иконостас, весь остов его сделан из меди, а  царские врата вылиты из бронзы. Но уцелел еще и древний каменный столб, поддерживавший своды, на котором найдена была старинная икона св. Николая Угодника, почитаемая чудотворною и составляющая теперь одну из прославленных святынь монастыря, привлекающих к себе толпы богомольцев. Эти простые, младенчески-верующие люди изгрызли зубами всё основание мелового столба, ища в прикосновении к святыне исцеления своих многоразличных недугов, так что теперь столб, висевший в воздухе, пришлось обложить камнем. Церковь св. Николая перенесена была отсюда наверх скалы, где она стоит и до сих пор, а почитаемая народом древняя икона, начиная с Пасхи до Покрова, пребывает в Успенском соборе монастыря, чтобы к ней был легче доступ богомольцев в главные храмовые праздники обители — св. Николая, Успения и Покрова Богородицы...
Из маленьких окошек этой выдолбленной в камне маленький церквочки видна вся сурово живописная лесная бездна, из чащи которой поднимается пещерная скала, так что верхушки гигантских сосен, карабкающихся по отвесным обрывам этой скалы, кажутся глубоко внизу.
В эту церковь-пещерку ходил изредка молиться по праздникам из своей подземной кельи старец-затворник Иоанн, памятью которого полны еще и эти пещеры, и весь монастырь. Келья старца по соседству с церковью, в толщах той же известковой скалы. Келья крошечная, только повернуться, но окошко, пробитое в скале, пропускает довольно свету; к келье примыкает еще более тесная прихожая, и между ними устроена небольшая печурка, несколько согревавшая невыносимую сырость и холод известковых стен... Этот житейский комфорт суровый затворник позволил себе, однако, только под старость лет, выпросив у настоятеля разрешение устроить кое-какую топку после многих лет жестокого страдания от холода и пронизывающей сырости в никогда не топившейся ни зимою, ни осенью каменной норе. Ни днем, ни ночью ему не приходилось спускать с плеч овчинного тулупа; в нём он и ложился спать в деревянный гроб, всегда стоявший у стены его кельи. Теперь этот гроб убран, но на молитвенном угольничке под иконами лежат тяжелые железные вериги в добрый пуд весу, которые затворник постоянно носил на голом теле. Вериги эти имеют вид пояса с двумя наплечниками в роде помочей, склепанных из грубого и толстого полосового железа. Еще многие здесь помнят отшельника, а наш известный паломник А.Н. Муравьев, любивший и часто посещавший Св. Горы с первого дня их возобновления в 1844 году, посещал затворника в его меловой келье и видел в ней гроб, заменявший старцу постель. Иоанн пришел в Св. Горы из Глинской пустыни Курской губернии в числе первых двенадцати тружеников по восстановлению древнего монастыря — архимандритом Арсением, иеромонахом Феодосием и другими, неусыпными трудами которых Святые Горы, собственно, и приведены были в то цветущее состояние, в котором они с тех пор пребывают.
*
Иоанн был монах-простец, не отличавшийся ничем особенным от рядовой братии, и долго исполнял обязанности отца-гостинщика; когда он заявил о своем желании затвориться в скалу, умный и опытный настоятель монастыря очень боялся, чтобы этот тяжкий подвиг не оказался непосильным Иоанну и не окончился соблазном для остальной братии. Он долго отговаривал мало подготовленного старца от его намерения, описывая ему все искушения и опасности, которым он подвергнет себя; братия тоже не доверяла увлечению Иоанна и предсказывала ему, что он не выдержит и одной недели затвора; но Иоанн настоял на своем, и Арсений собственноручно запер его на замок в его глухом, как могила, пещерном склепе на целый год безвыходного затворничества, где его посещали только ночные видения, да келейник подавал ему в оконце раза 2, 3 в неделю хлеб и воду. Изумительная сила духа и воли, перед которою нельзя не преклониться, хотя и отказываешься постигнуть необходимость подобных сверхчеловеческих стремлений подавить в себе все Богом в нас вложенные потребности жизни. Еще можно было понять удаленье в пустыни и заключение себя в столпы и пещеры древних иноков Фиваиды или Палестины, окруженных со всех сторон морем враждебного им язычества, губившего и преследовавшего их, не дававшего им возможности предаваться мирной христианской жизни и духовному созерцанию, запрещавшей исполнять радостные для них священные обряды Христовой религии. Но в века торжествующего христианства, при обеспеченной для каждого возможности устроить свою жизнь по своим духовным идеалам, — такое слепое подражание подвижникам первых бурных веков христианства — кажется ничем не вызванным и едва ли желательным. Светлая проповедь Евангелия и в слове, и в живом примере Спасителя звала человека не к погребению себя заживо, не к мрачному отрешению себя от всех радостей и горестей людского существования, от  всякого общения с недостойным родом человеческим, — а, напротив того, к деятельному сердечному участию в судьбах брата-человека, к одушевленной братской взаимопомощи и взаимной любви, к мирному и честному наслаждению чудными дарами Божьими. В Священном Писании, когда говорится о последнем Суде мира, — яснее и ярче всего выражены жизненное призвание человека и основная сущность его нравственного долга; от него требуется не тот или другой характер верований, не тот или другой личный образ жизни его, — а единственно только то, что он сделал для братьев своих.
«И отыдут сотворшие благая в воскрешенье живота и сотворшие злая — в воскрешение Суда».
Но вряд ли удобный путь для «сотворения благих» ближним своим — уходить от них в каменные скалы и закрывать свой слух, взор и сердце от всех их нужд, печалей и радостей.
Несомненно, что постоянное убивание плоти, многолетняя привычка господствовать силою духа своего над требованьями телесных органов, — помогает таким подвижникам развивать свои духовные способности до такой высоты и мощи, которые нам, людям мира, кажутся просто чудесными и невероятными, и которых между прочим достиг, по рассказам монахов, затворник Иоанн.
В сущности, тут нет ничего невероятного и неестественного. Как возможно человеку исключительным долговременным упражнением мускулов обратить себя в настоящего Геркулеса, подбрасывающего как мяч десятипудовые гири или сравняться по ловкости с настоящею обезьяною в прыгании и лазании, так точно и люди, посвятившие свою жизнь исключительному развитию своих духовных сил, — могут достигать в этой мало разрабатываемой нами области таких же в своем роде изумительных и кажущихся нам недостижимыми результатов, как, например, силы провидения будущего, разумения мыслей и характера человека по его внешнему выражению и т.п.
*
Затворник Иоанн был мне земляк, курянин родом, из семьи мещан Крюковых, и провел свое детство в тяжелых условиях труда и бедности мальчишкою-печником, терпя побои и обиды; хотя он был женат и, будучи взрослым, устроил свое благосостояние как самостоятельный хозяин прибыльной печной фабрики, постоялых дворов и гостиницы, но после смерти жены решился исполнить давнишнее желание своей молодости — уйти в монастырь.
Начав иночество в Глинской пустыни, славившейся строгостью своего Афонского устава, — Иоанн под именем Иоанникия стал в новом монастыре, куда он перешел, экономом, гостинщиком и деятельным производителем всяких строительных работ. Он раскопал на монастырском кладбище подземную церковь св. Антония и Феодосия, ископанную еще древними Киево-Печерскими монахами, он расчистил и пещеры меловой горы, в которой потом затворился, и вообще много содействовал архимандриту Арсению в материальном возрождении древней обители. А став затворником, он сделался духовною славою Святых Гор и слухом о своих отшельнических подвигах привлекал в монастырь множество богомольцев, жаждавших поведать святому старцу душу свою и получить от него спасительный совет. Да и теперь, в своей скромной могиле, которую мы посетили в монастырском хуторе, верстах в 2-х от монастыря, — старец Иоанн ежедневно собирает вокруг себя толпы благочестивых поклонников, так что панихиды над его гробом поются почти непрерывно, доставляя немалый доход монастырю. Тут же в скале, недалеко от кельи старца, и пещерная трапеза неведомых древних иноков, когда-то спасавшихся здесь. По размерам своим она могла вместить в себе до двенадцати человека; архимандрит Арсений еще захватил в ней остатки русской печи, в которой варилось кушанье; большой крест из ржавых железных полос прибит гвоздями к каменной стене. Но и стены, и свод уже дали изрядную трещину, несмотря на прослойки сверкающего, как стекло, твердого кремня.
Еще три иноческие кельи, с маленькими оконцами на свет Божий, вырублены в толще скалы рядом с кельею затворника. У стен их каменные лежанки вместо постелей, высеченные из того же сырого известняка. В красном углу каждой кельи висят образа, и их яркие краски вместе с пробивающимся в оконца светом дня несколько оживляют их могильную пустоту. В них теперь не живет никто; не жил никто и в годы затвора Иоанна, так что он оставался один-одинехонек заживо погребенным в этом громадном пещерном склепе, с его бесконечно-разветвляющимися темными переходами и закоулками, с костями неведомых людей, безмолвно тлеющими в его глухих уголках, глаз на глаз с своими бессонными мечтаньями о бесах и мучениях ада. Жутко читать в описаниях его затворнической жизни — какими «ночными страхованьями» по временам мучился он.
«Однажды, когда после молитвы ночной лёг он отдохнуть в свой гроб, послышался ему шум в пещерном коридоре, сопредельном его келии, и вслед за тем два незнакомца необычайного роста вошли в его келью и, остановившись, с великою злобою смотрели на него и говорили друг другу: «Съедим этого старика, чтобы он не молился так постоянно!..» Затворник, ожидая себе смерти, смежил глаза и начал творить молитву Иисусову. Дикий хохот послышался в его келье, и привидения затем исчезли».
Это записано со слов самого затворника. Даже келейники его, приходившие иногда по ночам читать ослепшему затворнику утреннюю службу, — не без ужаса проходили по глухим черным переходам скалы-могилы.
Инок Мартирий, например, возвратившийся в 3 часа ночи из кельи затворника, как безумный прибежал в свою келью, преследуемый, как ему казалось, со всех сторон огненными чудовищами, щелкавшими зубами и готовыми его пожрать.
Не мудрено, что в тяжкой атмосфере могилы — всем им чудились эти могильные видения...
*
Небольшая дверочка, проделанная в наружной стене скалы, выводит из ее темной печальной утробы на радостный свет Божий. Трясущаяся дощатая галерейка висит, как прилепленное гнездо ласточки, высоко над лесною и водною пропастью, открывая внизу и кругом поразительные виды. С этой галерейки мы поднялись по лесенке на другую деревянную галерею, которая окружает церковь св. Николая, перенесенную на вершину скалы из древнего своего пещерного помещения. Впрочем, и здесь эта старая церковь наполовину врублена в мел. На самый пик скалы нужно подняться еще несколько выше, так что церковь св. Николая остается на нижнем ее уступе. Сквозная часовенька на четырех столбах из тесанного камня венчает пик скалы. Внутри ее образ Преображения Господня, сложенный из красивых разноцветных каменьев, и медная доска, на которой начертано краткое сведение об освящении и возобновлении монастыря знаменитым нашим духовным проповедником архиепископом Иннокентием Борисовым. Освященье происходило именно здесь, на вершине древней пещерной скалы, сохранившей в своих недрах осязательные памятники былой многовековой истории монастыря. . .
Древняя Святогорская обитель подпала жребию многих наших старинных монастырей. В 1787 году она была упразднена по повелению императрицы Екатерины II-й и обращена в приходскую церковь; всё монастырское имущество и все вотчины обители были отобраны «в экономию Екатеринославского наместничества», а монахи были высланы из монастыря. Местное предание рассказывает, будто «великолепный князь Тавриды» Потёмкин, проезжая в Крым мимо Св. Гор, восхитился прекрасным видом монастыря среди лесистого берега Донца, и выпросил себе у «Матушки-Царицы» этот «рай земной», как он назвал Св. Горы в своем письме к императрице.
«Друг мой сердечный, князь Григорий Александрович, — писала ему в ответ Екатерина в октябре 1790 года. — Дав тебе рай земной сегодня, как ты называешь ту дачу, которую ты меня просил, прошу тебя, если вздумаешь оную паки продать, предпочтительно мне оную продать!»
Потемкин вместе с дачею выпросил себе и «рощицу», как он назвал окружающие обитель леса; в «рощице» этой, считая с дачей, оказалось не более, не менее как 27.000 десятин и при них 2000 душ крепостных крестьян.
57 лет продолжалось официальное упразднение обители, хотя народ, и особенно казаки, по-прежнему толпами двигались сюда на богомолье в старинные монастырские праздники.
Судьба устроила так, что древний монастырь, уничтоженный одним Потёмкиным, был восстановлен другим Потёмкиным, хотя и не потомком князя Тавриды. Александр Михайлович Потёмкин, муж известной благотворительницы Татианы Борисовны Потёмкиной, рожденной княжны Голицыной, проникшись под влиянием своей богомольной жены страстным желанием возобновить Святогорскую обитель, променял своему брату по матери кн. Юсупову свое Курское имение, уступив ему при этом тысячу душ, и взял вместо него Св. Горы, доставшиеся Юсупову после Энгельгардта, племянника кн. Потёмкина. В 1844 году был испрошен Царский Указ на возобновление Святогорской Успенской пустыни, и первым архимандритом в нее был приглашен энергический и опытный иеромонах Глинской пустыни Курской губернии отец Арсений, которому запустевший монастырь и обязан, главным образом, своим возрождением. Высокоталантливый, предприимчивый устроитель наших южнорусских святынь, архиепископ Иннокентий Борисов своим горячим сочувствием много помог восстановлению древней обители. Он прибыл в Святые Горы накануне обновления ее и в торжественной процессии, сопровождаемый толпами отовсюду сошедшегося народа, и встретил прибывший из Москвы образ Успения Богоматери, копию с древней чудотворной иконы, — которою московский митрополит Филарет благословил возрождавшуюся обитель.
— Святые Горы! Зрите, кто пришел к вам и преклоните верхи ваши пред Царицею неба и земли! — воскликнул маститый проповедник и вместе с многочисленным народом и духовенством повергся на землю перед иконою…
— Плен Сиона окончился, и сей Лазарь, не 3 дни, а 70 лет лежавший во гробе, паки восстал! — закончил он свою пламенную речь.
*
Неописуемый вид открывается с этого своеобразного мелового балкона, висящего высоко над окружающими его пропастями... Отвесные  меловые утёсы обрываются стеною прямо под ногами, теряясь там внизу в густоте леса; сосны-великаны, темные и мрачные, лезут со всех сторон из этой пропасти на обрывы скал бесчисленными полчищами, будто осаждающая их рать исполинов; сверху, над головами нашими, совсем близко тоже подвинулись грозные и тяжкие кучи, ощетинившиеся такими же колоссальными стрелами сосен. А ниже этих скал, обрывов и лесов каким-то чудным светлым виденьем вырезаются ярко облитые солнцем белые стройные храмы с золотыми крестами и маковками, многочисленные белые корпуса и ограды, — и под ними, глубоко внизу, словно на дне головокружительной бездны, синяя ширь Донца, что ровным могучим столбом прорезал свой путь среди гор и лесов туда на юг, к своему батьке — синему Дону. Целая необозримая страна кудрявых, золотом и бронзою проступивших лесов уходит далеко за горизонт, куда только хватает глаз, по ту сторону реки, на луговом берегу ее...
*
И тут на меловом утесе, и по многочисленным изворотам лестницы, поднимающейся из монастырского двора на горы, и выше нас, по белой тропе, что лепится на последнюю коническую скалу, венчающую все эти горные пирамиды, — везде бредёт и копошится богомолец...
Русскому простонародному сердцу сладка и умилительна эта картина тихой лесной красоты, осеняющая его возлюбленные святыни, — и бедняга-странник, зайдя в этот благословенный уголок, где ему всегда готов приют и кусок хлеба, отдыхает в нем не только своим изможденным телом и истомленными ногами, но и своею смиренною душою, не избалованной никакими радостями в враждебной ему суете мирской жизни.
*
Мы тоже потянулись вслед за толпою странников и странниц на макушку горы, где выстроена далеко видимая отовсюду самая верхняя и чуть ли не самая высокая из всех церквей Святогорской обители — церковь Преображения Господня, венчающая будто гигантским крестом всю семью монастырских гор и монастырских храмов... Церковь Преображения двухъярусная. В верхнем ярусе прекрасный резной иконостас из темного кипариса большого вкуса и большой простоты; в нижнем — замечательно хорошо написанная икона Божьей Матери, копия с Рафаэля, как оказалось, задушевное творение молодого художника-инока, безвременно угасшего в монастыре. На дворе храма в тени деревьев огромная кадка с водою и ковшом; это очень умный и добрый обычай, который не мешало бы усвоить и другим обителям, и который особенно оценивается здесь на юге утомленными богомольцами, которым приходится подниматься на такие кручи и выстаивать на ногах такие длинные, истинно афонские службы.
*
Спустились мы уже не через меловые пещеры, а по широкой, пологой лестнице с бесчисленным множеством ступеней, с часовнями и приютами для роздыха по пути, что вьётся по уступам скал среди лесных чащ от главного монастырского храма внизу до меловой церкви св. Николая. Дешевые иконы и картинки развешены кое-где по стенам этой крытой ступенчатой галереи, но жаль, что эти стены не обращены в галереи наглядного обучения своего рода, что они не рассказывают яркими и осязательными картинами последовательной истории хотя бы этой самой обители или вообще всей истории христианства на Руси. Я помню, какое утешение и какое полезное поучение доставляли народу подобные даже грубо набросанные фрески на стенах Кладезной лестницы Коренского монастыря, теперь, к сожалению, уничтоженные, изображавшие в целом ряде понятных народу картин всю историю Коренской пустыни и ее чудотворной иконы...
*
Вечером мы наняли большую невалкую лодку и отправились вверх по реке к так называемому «Святому месту», где устроен монастырский скит.
Весело и свежо на воде; дружно и споро катится нам навстречу вся мощная ширь Донца; нигде на нем ни песчинки, ни камышинки. Бегущая среди лесов и лугов река сохранила свою девственную глубину и полноводие, которые уже так редко встречаешь теперь даже и на самых больших реках. Леса на каменных скалах слева, леса на травянистых лугах справа, и неоткуда взяться глинистым и песчаным наплывам. Это еще тот самый старый многоводный Донец, каким он был века назад на пространстве сотен вёрст своего течения, каким его видел еще князь Игорь, когда бежал из Половецкого полона, скрываясь в дремучих чащах его берегов.
Мудрый Царь Петруша, рука которого до сих пор чувствуется у нас везде, недаром грозил смертною казнью за истребление лесов по берегам рек.
Отвесные горные пирамиды, мимо которых бесшумно скользит наша лодка, ловко управляемая привычною рукою, — одевают своим синим холодным сумраком и нас, и прозрачные омуты реки. Мы пристыли глазами к их суровой красоте и не говорили ни слова, охваченные каким-то бессознательно-благоговейным чувством, словно эти безмолвные леса темных сосен, теснящихся по скатам и ущельям, будто траурные толпы гигантских монахов, — тоже священный храм своего рода, требующий молитвенной тишины. Ясный вечер догорал на небе, и перед нами, и позади нас тянулась теперь, словно глубокое ущелье, обставленная с обеих сторон стенами лесов, переливавшая то тьмою, то светом, трепетавшая, будто змеиной чешуею, своею сине-зеленою зыбью, как стрела прямая водная дорога Донца.
Освещенная последними лучами заката узкая полоска неба далеко впереди, не загороженная скалами, дубами и соснами, казалась распахнутою дверью в какой-то манящий вдаль таинственный светлый чертог.
*
У домодельной пристани при подножии лесистой горы маленькая сторожка. Но ни одной живой души не видно и не слышно на этой пустынной горе. Голубые сойки и пёстрые дятлы одни суетливо перелетают с дерева на дерево и перекрикиваются своими резкими голосами, наслаждаясь, вероятно, как и мы, последними лучами солнца в этих насквозь пронизанных им зеленых чащах. Хорошенькая серенькая змейка, вся в мелком кружеве сверкающих чешуек, быстро выскользнула из-под наших ног. Змеи здесь водятся в изобилии; недаром и наш известный писатель-паломник А.Н. Муравьев, высаживаясь из лодки в то же «Святое место», когда еще здесь не был построен скит, — видел двух змей, переплывавших на тот берег Донца. Крутая тропа ведёт через лес к вечно запертым воротам скита мимо большого, отлично устроенного колодца. Скит построен на том самом месте, где, по преданию, еще в древности спасались Святогорские пустынники, от которых оно, вероятно, и унаследовало свое прозвание «Святого места». Вместе с тем скит оказался и на месте какого-то неведомого древнего городища, земляные валы которого отчасти окружают его и теперь. Было ли это старинное сторожевое укрепление, какой-нибудь «стоялый острожек», оберегавший татарский перелаз через Донец в дни Ивана Грозного или Бориса Годунова, а, может быть, это еще уцелевший остаток гораздо более седой древности, сохранивший в своем имени память о каком-нибудь языческом святилище, почти всегда скрывавшихся в лесах и на горах, на берегу больших рек. Святые Горы так давно были известны под этим именем, что невольно думается, что они могли быть святыми еще и в глазах язычников, так как почти все старинные христианские монастыри воздвигались на месте прежних святынь язычества, стараясь заменить их собою в религиозных привычках народа.
Скит со всех сторон окружен стенами, и вход в него разрешается только 4 раза в год, в дни самых больших праздников. Три крутые лесистые горы надвинулись на него еще более недоступною оградою. Всё тут безмолвно и неподвижно, как в могиле, словно всё живущее давно вымерло в нем... На воротах и ограде передней стороны стоят такие же неподвижные и безмолвные и сурово смотрят на нас написанные во весь рост изможденные лики «начальников пустынножития»: Пахомия Великого, Арсения Великого, Петра Афонского, Антония и Феодосия, и много других, целый внушительный строй черных мантий, схимнических облачений, седых бород по пояс, защищающий, словно верная стража, своею траурною дружиною вход недостойным в эту юдоль покаяния и слез...
 В ските день и ночь идёт безостановочное чтение псалтыря по усопшим, внесшим в монастырь свои поминальные жертвы. Каждый старец скита обязан по очереди 2 часа сряду стоять на этом послушании. Влево от ворот, вне стен скита — часовенька, в которой монах записывает вклады на поминовение. У него на прилавке целая куча больших книг, наполненных именами. Одни записываются на вечное поминовение, другие на определенный срок, на год, на полгода, на несколько месяцев, на несколько дней. Всё зависит от размера денежной жертвы. Тут же продаются фотографии скита, портреты его старцев.
На меня посещенье этой живой могилы, в которой люди добровольно отлучают себя на всю жизнь от всякого общения с братьями-людьми — произвело тяжелое впечатление. Не думаю, чтобы Евангельское учение любви, добра и милости звало человека на это погребение себя заживо в полном отчуждении от горя и радостей своих ближних. Еще менее согласным с духом бескорыстной Евангельской любви и братства людей кажется мне это вторжение торгового начала в поминовение по таксе усопших, при котором богач, может быть, жестокий и бесчестный, оплачивает молитвы за себя на долгие годы, а бедняк, не осиливший внести лепту даже за однократное поминанье свое, — лишается молитвенного ходатайства церкви...
*
Когда мы возвращались из «Святого места», и на левом берегу показались сквозь прогалины леса избы слободы Банной, мы разговорились с нашим молодцом-лодочником, который тоже оказался крестьянином этого села. Он сообщил нам, что лодки свои они строят сами, и что хорошая большая лодка вроде той, в которой мы ехали, обходится рублей в 30.
— Что ж, небойсь, хорошо живётся вам? — спросил я. — Всё тут у вас под рукою: и река, и луга, и лес кругом...
Бородатый лодочник насмешливо покрутил головою и сказал, вздохнув:
— Близок, барин, локоть, да не укусишь! Хоть, положим, точно, и река у нас под дворами, и лес, и луга, да ведь дворы-то наши всё равно что цепью оцеплены — всё панские угодья кругом! Телёнок сунется, жеребёнок, курица, — сейчас штраф, потрава... Хворостинку в лесу выломаешь, сейчас протокол, в суд... Так разве это житьё? Ведь у нас в Банном и Татьянине всей земли по одной десятине на душу, — вот и управляйся как знаешь, подати плати и семью корми. Да еще земля-то где? Жительство наше вон на том берегу, а поле на правом, версты за три от монастыря. Вертись как знаешь!
— А когда это бунт у вас был в Банном? Из-за чего?
— Бунт точно был, — немного смутившись, ответил лодочник, глядя куда-то в сторону. — Года три назад. Опять же из-за тесноты. Сам-то граф наш ничего себе, от него нет обиды, да управляющие-немцы одолели, дохнуть не дают. Особливо новый. И ведь мальчишка молодой, кочегаром и машинистом у графа нашего был, а преядовитый; от него все беды и идут. Понанял это черкесов с ножами да с ружьями в сторожа, наберёт мужичок вязанку дров в  лесу, али скотина на луг зайдёт, сейчас это черкес за гриву хватает, к земскому, штраф! Ну и стало в нетерпёж. Ярмарка ведь у нас бывает большая на Успение, народ со всех мест собирается: наехали подводы, лошадей навели, волов, распространились по лугу панскому, а черкесы откуда ни возьмись и учали нагайками народ с луга сгонять. А куда народу подеваться? Мужички наши за дрючки, навалились на них, пятерых азиатов и пришибли насмерть, а трое ушли; и нашего одного черкес ножом распорол, всё чрево вывалилось. Не приведи Бог что только было, страсти одни! А как покончили черкесов, тут же и бунт докончился. Вся ярмарка разбежалась. Думали, в толпе никого не разберут. Да ведь на нашу ярмарку завсегда полиции видимо-невидимо нагоняют; полицейских-то переодетых, может быть, человек пятьсот было, — они-то и подметили кто больше воевал. Не успеет мужичок в свое село приехать, его сейчас и хватают; пожалуй на расправу! Много народушка похватали, в тюрьмы понасажали. А потом судебная палата харьковская вся к нам наехала, суд пошел, каких мужичков в Сибирь на поселение угнали, каких в острог, в роты арестантские...
— Что ж, и теперь черкесы у вас?
— Они ж опять; только потише стали. А тех побитых граф похоронить велел на свой счет, около усадьбы своей. Один-то оказался христианской веры, тому крест на могиле поставил, а другие — нехристи, — так тем только столбочки, в роде как бы шапки круглой…
*
Всенощную мы отстояли в большом Успенском соборе, огромном, совсем еще новом пятиглавом храме с высокими сводами, с богатым золоченым иконостасом в 4 яруса. На стенах изображения святых угодников крупнее чем в рост человека, картины Священной истории такого же грандиозного размера. Хотя завтра и не было большого праздника, но густая толпа богомольцев заливала обширный храм так, что протиснуться было трудно.
Служба здесь величественная и долгая, по Афонскому уставу, который перенесен сюда из Глинской пустыни настоятелем Арсением и первыми иноками восстановленного монастыря. Два многолюдных хора монахов соединяются при пении главнейших стихир в один общий хор; черный ряд мантий и клобуков сурово-траурным полукругом становится тогда перед царскими вратами, и могучие мужественные голоса, свежие и звонкие, какие вырабатываются только на вольном просторе малороссийских степей, без смягчающей примеси дискантов и альтов, — наполняют высокие своды собора важными и торжественными звуками священных песнопений, особенно подходящими ко всему строгому духу монастырской службы. Горластые дьякона ревут и гудят своими молодыми басами, чередуясь с хором, словно трубы иерихонские; старцы-иеромонахи двигаются бесшумно и стройно, тоже по строгой иноческой дисциплине, и во главе их совсем седой старец-игумен с суровым взглядом и бледным лицом, заменяющий отсутствующего архимандрита.
*
На другой день, после обедни в том же Успенском соборе, мы посетили монастырское кладбище и древнюю пещерную церковь св. Антония и Феодосия. В этом «ближнем» кладбище, предназначенном для особенно уважаемых покойников, благотворивших монастырю, похоронена под великолепными памятниками целая семья Иловайских, князья Голицыны и другие знатные люди; на мраморной пирамиде графа Матвея Ивановича Платова, командира атаманского полка, сын которого был в университете моим товарищем по курсу и факультету, — очень выразительные эмблемы его боевого звания — казацкая шапка, сабля и пистолеты... У самого входа в пещерную церковь — гробницы спутников архимандрита Арсения, первых основателей возобновленного монастыря, — духовника Феодосия, иеромонахов Киприана и Паисия. Подземная церковь очень небольшая, но все-таки в нее спускаются с зажженными свечами и под предводительством монаха. Монах этот рассказывает пристывшей к его устам толпе богомольцев историю этой подземной церкви. По преданию, она была ископана в глубокой древности киевскими монахами, бежавшими в 1240 г., при разорении Киева Батыем, из Киево-Печерской Лавры, и потому-то посвящена была киевским угодникам. Впоследствии церковь эта засыпалась и была совершенно забыта. Но при обновлении монастыря в 1844 г. столетний старик пастух, бывший когда-то работником в старом монастыре, постригся в монахи новой обители под именем Мафусаила и рассказал братии, что в молодости своей, пася овец в лесу, он напал на след какой-то завалившейся пещеры, в которую вело маленькое оконце, и которая должна быть древнею церковью Антония и Феодосия. Монахи не придавали значения рассказам старика, но епископ Иннокентий, просвещенный любитель и знаток древностей, — которого столетнюю память только что отпраздновала русская церковь, — услыхав от архимандрита Арсения о рассказе Мафусаила, нарочно приехал в Святые Горы и после многочасовой беседы с Мафусаилом приказал немедленно раскапывать указанное им место и записать все сохраненные старцем предания о ней.
Братья тотчас приступили к работе, дружно раскопали и вынесли землю, спустились внутрь через тесное слуховое оконце и к великому своему изумлению и радости очутились вдруг в алтаре маленькой подземной церкви, откуда уже стали очищать от земли и остальные части неожиданно открытого древнего храма. Старец Мафусаил словно предопределен был от Бога для открытия этой святыни, потому что он скончался тотчас по открытии ее, прежде даже чем было окончено вполне очищение указанной им церкви.
Когда братья целым собором хоронили его со слезами на кладбище у входа в пещерный храм, где мы и теперь видели прикрывший его серый камень, — проезжавший мимо купец Изюмский, вообще довольно равнодушный к церкви, остановился у кладбища, чтобы узнать, кого это хоронят так умилительно; ему рассказали про открытие Мафусаила и свели его в подземную церковь. Купец до того был растроган, что принял на свой счет все расходы на ее возобновление и сделался с тех пор одним из усердных ревнителей монастыря.
*
Утром, до обедни, мы пошли побродить по горным лесам монастыря, примыкающим вплотную к парку гр. Рибопьера и его живописной усадьбе. Старые дубы и липы еще не обронили своего осеннего убора, а густые шары омели, насевшие целыми семьями на широкие кроны лип, своим свежим зеленым цветом придавали им совсем летний вид. В графском парке мы наткнулись на могилы убитых черкесов, о которых нам рассказывал лодочник. Мусульмане и христианин покоились рядом под насыпями, обнесенными решеткой, как рядом и погибли они. На вершине гор, в сотне сажен от опушки леса, монастырский хутор, где ютится всё экономическое хозяйство монастыря; с четверть версты дальше — монастырское гумно, заставленное скирдами хлеба, стогами сена. Летом на молотьбе работает до 60-ти человек одних монахов, не считая наемных рабочих; монахи возят снопы, подают в молотильную машину, косят. На других хуторах монастыря, на монастырской мельнице в Маяках тоже хозяйничают и работают монахи. Но на хуторе не одно хозяйство. Там еще монастырская больница и при ней церковь. Затворник Иоанн скончался в этой больнице и похоронен около нее. Над могилою его целые дни почти без прерыва служатся панихиды богомольцами, и память о его отшельнических подвигах несомненно стала теперь одним из главных побуждений народного паломничества в Святые Горы.
Когда, осмотрев все верхние окрестности монастыря, мы спускались, заслышав благовест к поздней обедне, по ступенькам крутой тропы, сбегающей через лесную пропасть в нижний монастырь, — мы нагнали тихо плетущегося в церковь старика монаха; заговорили с ним о древних монастырских преданиях, о иноках-подвижниках...
— Нет, у нас какие же древности... У нас,  слава Богу, всё заново теперь отстроено, —оправдывался старик, очевидно, считая некоторою виною со стороны монастыря сохраненье его в древнем виде. — Видели небось Успенский собор? Расписан-то как!..
Ничего, кроме всем известных преданий, — тоже ему ведомых не совсем ясно, — смиренный инок не знал и с очевидной неохотой касался этой малоинтересной ему области, а когда я спросил его, есть ли теперь в монастыре затворники и схимники, то он ответил, безнадежно махнув рукою:
— Ну вот, какие же нонче подвижники! Эти дела в старину бывали, 300, 400 лет тому назад, а теперь кто на это пойдет? Кого заставишь? Совсем не те мысли у людей пошли…
*
Мы сели отдохнуть в тени деревьев над обрывом, у подножия которого высились золотые главы и белые здания монастыря и откуда открывалась нам вся восхитительная панорама Донца и его лесистых окрестностей.
Невольно мечта перенеслась в воспоминанья глубокой старины, когда еще на этих берегах не слышно было русской речи, и какие-нибудь степняки хазары строили свои вежи и разбивали свои кочевья. Можно предположить, что еще в 9-м веке христианство уже угнездилось на этих меловых утёсах, в этих недоступных пещерах, потому что Кирилл и Мефодий, просветители славян, пронесли Евангельское учение и в Хазарское царство, обнимавшее тогда собою берега Донца и Дона. А может быть, и еще гораздо раньше христианства эти пещеры были приютом какого-нибудь степного народа, сарматов или скифов, — и христианский крест, как это чаще всего бывало, осенил собою упраздненное языческое капище, которое только передало Святым Горам в историческое наследство свое старое имя.
Во всяком случае несомненно, что христианские иноки разыскали этот живописный уголок и угнездились в его безопасных природных твердынях, укрытых лесами и приподнятых высоко к небу, — в самую раннюю пору русской истории, так что киевские монахи, бежавшие в 13-м веке от Батыя, вероятно, уже знали о существовании здесь пещер и христианских отшельников.
«Если здесь не уметь, то где же молиться? Здесь так близко к небу, здесь так далеко от земли!» — выразился о Святогорских горах архиепископ Филарет.
С 16-го столетия Святые Горы уже начинают упоминаться в летописях и государственных актах как одно из важных сторожевых укреплений. Недаром по старой описи монастыря поминаются в нем три медных и одна чугунная пушка. Вследствие близости Святых Гор к крымским улусам, сюда исстари направлялись «утеклецы» из татарского полона, чтобы, отдохнув среди своих, двинуться дальше в глубь родной земли.
«Из Рыльска прибыл станичник толмач Гаврило, коего князь Петр Иванович Кашин посылал к Св. Горам», — записано под 1547 г. в «Львовской» летописи.
В росписаниях Донецких сторожей 1571 г. говорится: «5-я сторожа Святогорская, от Изюмской стороны полдница, а сторожем на ней стояти из тех же городов (Рыльска и Путивля) шти ч;кам, из города по 3 ч;ка, а беречи им на Донцу до Савинского перевозу, и налево вниз по Донцу до устья Оскола днища полтора».
«Стояти сторожам на Святогорской стороже на сей (левой) стороне против Св. Гор... стояти им укрываясь в луке против Св. Гор и по иным местам».
В 17-м столетии Святые Горы делаются своего рода дозорным местом, из которого наши порубежные караулы наблюдали за движеньем беспокойных крымских хищников и своевольных черкес, нападавших одинаково и на татар, и на русских.
«26-го апреля 1654 года прибежал в Валуйки из Святогорского монастыря станичный атаман Наум с товарищи и сказал: сказывал им в монастыре игумен Феофан, приходили в Святогорский монастырь с Дону донские казаки молиться и сказывали, послан-де с Дону станица к Москве с вестями на святой неделе, что Крымский Царь подымается на Государевы городы».
В 1679 году татары ограбили и разорили Святогорский монастырь и увели в полон архимандрита Иоиля с братиею, продержав их у себя более двух лет.
Двенадцать лет спустя из подвластного монастырю городка Маяков или «Маяцкого», который мы проехали по дороге в г. Славянск, под именем слободы Маяки, верстах в 7-ми от монастыря, и в котором мы видели большую монастырскую мельницу, крупорушку и сукновальню, — приказный монастырский доносил Чугуевскому воеводе: «Алексей Федорович Залеский, идя в Маяцкой и прошед Царево-Борисов и Донецкий колодезь выше Святых Гор, видел на старом перевозе перешли воинские люди Донец с Крымской стороны на Ногайскую; и видел он, Алексей, тех людей въявь, по смете тех людей со 150, и те воинские люди против старого перевоза взяли в полон Святогорского наместника, черного попа Паисия. И я, господине, собрав Маяцких русских людей и черкас, за теми воинскими людьми в погонь посылал до старого перевоза, и Маячане за теми воинскими людьми ходили до старого перевоза, и воинских людей не видали, а видали только сакму и по той сакме ходили за речку за Нетриус до урочища Лимана, пошла сакма до р. Жеребца, и воинских людей не догнали».
Через 3 недели татары опять появились у Святогорья.
«Ноября 2-го пришел в Маяцкий Семен Козинкин и сказал: возил он дрова к р. Донцу Маяченику Якову Чулкову выше Св. Гор и старого перевоза, из Теплинского лесу, и видел три сакмы воинских людей и те три сакмы пошли к старому перевозу».
Даже до половины 18-го столетия монастырь продолжал страдать от набегов и грабительства крымчаков, и еще в 1737 г. всё хозяйство монастыря было совершенно разграблено татарскими шайками. Великие князья и цари наши ценили важное порубежное значение Святогорской обители, именовавшейся при царе Михаиле «монастырем за чертою», наделяли его землями и доходами и постоянно заботились о его защите от врагов и об охране его имущественных прав.
Царь Михаил Федорович в грамоте своей 1644 г. предписывал Чугуевскому воеводе:
«И ты б сослался в Белгород с Никитою Бабарыкиным, велел быти в Святогорском монастыре Чугуевским служилым людям 3 человека с Белгородскими служилыми людьми вместе, и отпускал бы в Святогорский монастырь на байдарах со всякими запасами и велел быти в Святогорском монастыре непременно по 3 месяца… да Чугуевцам приказал бы, чтобы они в Святогорском монастыре были с большим береженьем, чтоб над ними татары и воры черкесы безвестно, украдом и обманом какого дурна не сделали... А будут придут в Святогорский монастырь из Крыма или от Ногай, или из Цареграда или иных земель полоненники, русские люди или иноземцы: и они б полоненных про татарский приход и про всякие вести расспрашивали; а за которыми полоненниками будут вести большие — и они с большими вестями присылали товарищей своих в наши польские (т.е. в поле, в степи стоящие) города, которые к Святогорскому монастырю податны».
А в 1672 году приказывалась Чугуевскому воеводе: «И ты б по указу Великого Государя Святогорского монастыря, что на Северном Донце, игумену Корнилию с братиею для бережения от прихода неприятельских людей велел дать в Чугуеве пол пуда пороху ручного, свинцу полдесять гривенок с роспискою».
Когда же у монастыря завелись споры об угодьях с соседними городами и владельцами, царь Федор Алексеевич сделал в 1679 году такое распоряжение Белгородскому воеводе Пашкову:
«Как к Вам сия наша Великого Государя грамота придет, и вы б из Белгорода в Царев Борисов и в Маяцкий, и в Соленый городы и в Святогорский монастырь послали дворянина добре... и с ним подъячего добре; и велели им в тех городех, которые к тем городам и к монастырю близки, взяти с собою сторонних людей, добрых и старожильцев, которые тамошние места знают. И с теми сторонними людьми и старожильцы и с Царе Борисовскими и Маяцкими и Соленого города (Славянска) людьми лучшими, против челобития архимандрита Иоиля с братиею, монастырские их земли и всяких угодий, по даче и по выписи и по межам и по граням досмотреть те земли и леса и рыбные ловли, которые по даче боярина и воеводы князя Бориса Александровича Репнина с товарищи 174 году (1666 г.) за тем монастырем Святогорским написаны... и те земли по той даче и по межевым книгам со всеми угодьи отдать к тому монастырю... А около того монастыря в ближних местах лесных угодий пустошить и в Северском Донце рыбу ловить тех городов жителем не велеть, чтоб того монастыря архимандриту с братиею было чем впредь питаться и розно не разойтись...»
Таково было в течение многих веков русской истории великое государственное значение Святогорского монастыря. Его горные твердыни, защищенные с одной стороны пучинами реки, с другой стороны глухими лесами, были своего рода конечным острием того железного клина, который вбит был русскою государственною силою в глубину степей, под самое сердце Крымского ханства, целою цепью укрепленных городков, острожков, валов и сторожей, устроенных вдоль берегов Донца — этой реки степей. Святогорский монастырь, охваченный как пустынный остров хлябями океана — безлюдными степями, по которым кочевали и разбойничали хищные орды азиатов, являлся с первой зари русской истории очагом христианства и православия, к которому, как к духовному сердцу своему, невольно притягивались рассеянные по берегам степных рек оазисы русской народности, первые аванпосты надвигавшейся русской силы, казаки, звероловы, пасечники, промышлявшие на свой страх в диких дебрях лесов, караулы и стор;жи, высылаемые государством в глубь дикого поля, полонянники, постоянно во множестве бегавшие по следам князя Игоря из улусов грабителей вдоль спасительного потока Донца, ведущего прямо на Русь.
Святогорский монастырь был их общим прибежищем и как боевая твердыня, и как родной дом, где они были накормлены, напоены, успокоены, и как незаменимое душевное утешение — своими святынями и молитвенными подвигами.
Обитель эта играла в истории степной Руси почти ту же роль, какую Сергиево-Троицкая Лавра или Соловецкий монастырь играли в истории Северной Руси.
Поэтому нельзя не изумляться поразительному убожеству русского исторического чувства у тех исторических деятелей наших, которые без колебания и раздумья, с легким сердцем решились на упразднение этой древней твердыни русской народности, забыв свои родные летописи, эти питомцы и современники французских энциклопедистов готовы были обратить в барский парк избалованного князя, в какой-нибудь «Монплезир» во вкусе модной тогда г-жи Помпадур, — пустынные леса и утёсы, еще полные памяти суровых монашеских подвигов и кровавых сеч с басурманами наших доблестных предков. Но сердце народа, с влеченьями которого так мало церемонились в тот век благонамереннейшей и либеральнейшей философии, — отстояло с обычным мужицким упорством свою любимую историческую святыню и не дало совсем погаснуть преданьям и обычаям иноческой жизни в этом старинном гнезде православия. Толпы богомольцев не переставали тянуться через окрестные леса из ближних и дальних мест поклониться чудотворному образу, побродить с умиленьем по пещерам древних святых трудников и получить благословение от какого-нибудь неведомого отшельника.
Вот как сам архимандрит рассказывал об этом нашему путешественнику по святым местам А.Н. Муравьеву, водя его по обрывам меловых скал:
«Тут обитал даже при нас тайный отшельник, и мы около полугода о том не знали, удивлялись только, что устье этой пещеры было черно, и видали иногда как бы струю дыма, из него исходившую; однажды подстерегли однако человека, который вдруг скрылся с этой площадки, на которой мы стоим. Я сам пришел сюда и стал умолять неведомого раба Божия выйти из его вертепа, дабы не навлечь неприятности только что зарождавшемуся монастырю, если в нем будут скрываться неизвестные люди. Долго не было отзыва на мои увещания, так что я принужден был прибегнуть к угрозам, уверяя, что, несмотря на опасность, найду средство подмоститься к его скале. К общему изумлению нашему, внезапно явился из устья пещеры сухой, изможденный человек, еще не преклонных лет, в одной сорочице; легко перепрыгнул он через пропасть из своей пещеры на острие противолежащего утеса, взлез на наш балкон и, молча, поклонившись нам, удалился. Мы не любопытствовали спросить: ты кто еси? Да он бы и не дал нам ответа, и с тех пор, вот уже 6-ть лет, никто его не видал!» — закончил свою речь настоятель.
Закончим и мы свой очерк этим характерным рассказом, который убеждает лучше всяких рассуждений, что древние русские святыни черпали свою нравственную силу, свое историческое значение не в правительственных распоряжениях и не в средствах казны, а в глубинах духа народного, в том неистребимом религиозном чувстве его, которое гнало в дремучие леса опасных зарубежных стран добровольных подвижников, которое помогало их одиноким силам вытачивать пещерами и переходами каменные утробы скал и одушевляло их на многолетние тяжкие подвиги отшельничества...
Народ сохранил живою в своем сердце свою древнюю Святогорскую пустынь, несмотря на упразднявшие ее существование указы канцелярий, — и эта народная святыня любовью народа ожила и продолжает жить, восторжествовав над историческим невежеством людей, чуждых народного духа, — всеми теперь признанная и всеми чтимая...

Евгений Марков

(Живописная Россия. 1901. № 49 (9 декабря). С. 633–637; № 50 (16 декабря). С. 655–659; № 51 (23 декабря). С. 673–677; № 52 (30 декабря). С. 691–696).


Подготовка текста и публикация М.А. Бирюковой.