Иваша-растеряша и прочее

К месту, нет ли, а многим вспомнится, да и вспоминается: 1 октября 1946 года закончен Нюрнбергский процесс. Восьмидесятилетие. Причин вспоминать достаточно.

Стоит ли повторять известное?

Скажем о малоизвестном, не столь громком. С 3 мая того же года -– суд в Токио. Над «братьями по оружию» - единственными равноправными. Раньше они начали, позже кончили – затянется с ними до ноября 1948. Вкратце: двадцать пять подсудимых (тех, что дожили до конца и не были списаны). Семерым виселица, одному – двадцать лет тюрьмы, другому – семь. Прочим – пожизненное: к десятилетию победы над ними все, кто жив, выйдут и будут жить долго и счастливо. И ни одного оправдательного приговора – в отличие от суда в Нюрнберге.

Отличие не единственное. Немецкую братву судили посланцы четырёх стран-победительниц, принимавших капитуляцию. Немчуру корёжило: с чего вдруг в числе победителей французы? Что бы они сказали, если бы ещё поляки, югославы, греки, голландцы с фламандцами?.. Всё оккупированное ими в Европе – да плюс Египет с Кубой!

На Дальнем Востоке – примерно так. Девять победителей на борту линкора «Миссури»: сверх очевидных – та же Франция (хозяйка Вьетнама, Лаоса и Камбоджи на тот момент), Китай, Австралия с Новой Зеландией, Голландия (за ней всё ещё числилась Индонезия) и Канада. Каждый победитель пришлёт судью с прокурором. Кроме них – Индия и Филиппины, независимости ещё не обретшие.

О Нюрнберге порой причитают: «Там был суд Линча!» У токийского суда, как видим, сходства с ним малость больше. Правда, пресловутый «линч» не всегда карает смертью: могут навешать хороших «кренделей» и «отпустить живого с покаянием» (а то и без).

Не все нюрнбергские подсудимые удостоились биографических статей в наших старых энциклопедиях: даже из висельников – меньше половины. (Удивляло: вшивый Эйхман, вздёрнутый в Израиле, удостоился, а фигурам вроде Кальтенбруннера – шиш.) Но кого там за что судили – конкретно? Любая книга, целиком этому посвящённая, давала понять. Много было книг.

О суде в Токио – лишь в энциклопедиях. Да и о той, последней объявленной войне писали немного. Не нам её объявили – наоборот. Вдобавок – Нагасаки с Хиросимой, любимая песня нашей пропаганды. Тогда, в августе 1945, произвело огромное впечатление, но осуждали это лишь рьяные пацифисты. (Много ли их было тогда – даже там, где пацифизничать можно?) Зато уж потом… В войну мы, кстати, вступили после этих бомбардировок. И много ещё не очень гладкого…

Так что об этом - "для больших оказий". Тем паче – об обидах, нанесённых жёлтокожими нашим бывшим союзникам.

Потому и обрадовал заранее фолиант о Токийском процессе, вышедший к тридцатилетию. Японцы перед этим в очередной раз завоняли: «Курилы наши!» Тут им – наш ответ: и несколько фильмов сняли о тех делах, и эту книжку выпустили.

Велико было разочарование. Что можно было узнать из той книжки? Что японские вершители судеб – плохие дяденьки? Как будто новость! Новостью стало, что их, как и немецких товарищей по несчастью, вешал тот же палач – американец Джон Вудс. Да ещё – как один подсудимый огрел по лысине будущего смертника Тодзио, за что переехал из тюрьмы в дурдом.

Забавно. А главное: кого за что? Осталось почти на том же уровне. Разве что подробнее о главном разведчике и террористе Доихаре. С бывшими премьерами понятно. Коки Хирота окончательно помирился с немцами, врагами в Первую мировую, начало политическому союзу положил. Хидэки Тодзио начал войну против наших союзников. Ещё один висельник, Итагаки, назван министром. Военный министр, очевидно: против кого-то планировал, осуществлял против кого-то какие-то спецвоенные...

С тройкой же просто генералов (Кимура, Мацуи, Муто) – как и почти со всеми, оставленными в живых: арестовали – приговорили. Больше ни разу не упомянуты, ни слова о том, за что вздёрнуты.

Некоторые знания о Японии заставили предположить: смертники (исключая Тодзио – 1884 год рождения) были столь преклонного возраста, что как-то неудобно об этом писать. Старше, вероятно, "великого писателя" Петра Николаевича Краснова (1869-1947), главного политрука у казаков на немецкой службе. Жалости к старичкам-разбойничкам не возникло. Наоборот – обида: три года тютюшкались с этой сволочью, не могли всех до суда переморить. Хорошие люди по естественным причинам не доживают.

Прояснилось с выходом в интернет, в Википедию. В среднем токийская братва и впрямь постарше нюрнбергской. (Впрочем, не запредельно: возраст повешенных не превысил семидесяти лет, младший же из них – в возрасте Гитлера.) Не удивительно: в Японии не было фашистской-нацистской революции, не было вождя-узурпатора с его соратниками по борьбе. Фюрером сам государь император – «божественное микадо».

Уж куда божественней! Наши с немчурою предки «жили в лесу, молились колесу», щи хлебали кто лаптем, кто деревянным ботинком. А Хирохитовы уже издавали писаные законы: лет за триста до Рюрика, до Мефодия и Кирилла.

Кто в Европе с тех времён дорулил до двадцатого века, чьё потомство?

При государе – верные слуги: выслужили право лицезреть вживую его "лик", слушать его трёп, а кое-кто – делиться соображениями.

Все ли висельники были в их числе? Вряд ли: узок избранный круг.

Легко понять, почему не было у наших врагов ни Тегерана, ни Ялты. Кому с кем калякать, на каком уровне? На уровне глав правительств? То есть фюреру, без которого Германии не быть, с главным чинушей, с временщиком? Тодзио, самый долговечный, трёх лет не пробыл. Вот если на уровне первых лиц...

Не много ли захотел, урод сиволапый? Чтобы «красно солнышко» с тобою – хоть на один гектар! На равных!..

С другими сиволапыми лупоглазыми пришлось садиться. И не на равных. Они, конечно, не заблуждались: его "божественность" была в курсе всего. И последнее слово было за ним, «божественным».

«Почётное» первое место подобало ему на скамье подсудимых – самый молодой был бы в их компании. И многие – больше, чем наши – хотели видеть эту «божественность» на виселице. Но, увы, политика! Главным нашим союзникам не было интереса, чтобы в оккупированной Японии возник вакуум туземной власти. В конечном счёте они всё решили.

Что в итоге? Нет в анналах американской истории прямого цареубийства: гордиться, стыдиться ли – уж кому как. Чего там! Даже съехать со двора не попросили, как иных европейских коллег. Оно и понятно: у тех коронованной родни – что собак нерезаных, а ему, «божественному», куда податься? Уж больно кровь «голубая». Прежде солнышко числилось родным предком – так заставили отречься. "Сирота я, сирота!" Как же сиротиночку не пожалеть? Урезали ему полномочия – и царствуй, лёжа на боку! Ещё сорок лет с гаком. Рассудили, что мужик он хороший: это, как водится, бояре при нём плохие. Нет, чтобы дружно харакири себе сделать: они, за малым исключением, в тюрьму пришли по повестке. Знать, думали: пожурят, постращают – да и отпустят.

Кое-кто просчитался: в интернете подробности всем доступны.

Кое на ком, однако, остановимся. С семидесятилетним Хиротой-немцелюбом повис на верёвочке его ровесник, генерал Иванэ Мацуи. Фамилия первого смешила наших школьников: подмывало поменять ударение. У второго интригует имя. Кто он: христианин, притом православный, крещён в русской миссии? И дослужился до генерала? При коронованном «боженёнке»? Или он из тех «христиан», кому чем больше богов, тем лучше? Одну свечку Георгию, две – змию-дракону, "богу войны".

Молчит на сей счёт Википедия. Может, скрывают? А то, неровён час, «самодержавнет духом» в чью-нибудь головушку «самое серьёзное отношение»: мол, ритуально удавили нашего «Иванушку». Ещё и уголовное дело выцыганят: следственную группу – в Токио, в места «боевой славы»...

Сюжет, увы, вполне правдоподобный.

На суде другой рассматривали сюжет. Как раз о «боевой славе»: в недоброй памяти тридцать седьмом году армия Мацуи учинила резню в китайском Нанкине. Другим генералам-висельникам тоже вменяли подобное: не в Китае – так на Филиппинах, не туземцев – так пленных англо-американцев… А всё не то, размах не такой.  А здесь уж так размахнулись! Больше ста тысяч –  меньше чем за месяц! Мирных, военнопленных... Как встарь – холодным оружием.

Немец, в Нанкин откомандированный, аж взвыл. Как крапивинский мальчик: «Не надо с такими дружить! Они плохие!» Ветеран мировой войны и нацистской партии. Чему его только учили?

Будем, однако, справедливы: ничем подобным товарищи» нацисты не отличились на тот момент. Даже в отношении «любимых» евреев. А что потом? Вспомним наше старое кино, старые книги: немцы входят в деревню, в город (хоть в Севастополь, дорого им давшийся). Мало хорошего, да всё же далеко не Нанкин, как его рисуют. А уж немчуре-то стесняться было некого: иностранные либералы-соплежуи здесь под ногами не путались. Один будет грех, японцам чуждый: те никакое племя не приговорят к поголовному истреблению...

А что наш антигерой? «Не хочется думать о смерти, поверьте, и в семьдесят старческих лет». Старик наверняка божился, что он к этому – как Ленин к Февральской революции: сам узнал из иностранных газет. Не в шутку занемог не ко времени.

А где больничный, дядя? Было же что-то о здоровье командарма: не один врач подписывал. Что – думал, не пригодится?

Тема для классных часов в школе к подходящим дням. Не будьте, дети, как Иваша-растеряша! И не надейтесь, что вешать-стрелять поведут в его возрасте. Раньше может случиться с каждым. Раньше. чем с младшим из нюрнбергских висельников.

С этими случилось 23 декабря. Намечали, как в Нюрнберге, недели через две после оглашения. Американский Верховный суд зачем-то на месяц отсрочил. Раньше им за это у нас пеняли: как сейчас – и не знаю.

Впрочем, перед смертью не надышишься.

Напоследок представим нечто в очень известном духе. Сидит, скажем, приговорённый Тодзио "верхом" и, чтобы отвлечься, читает книжку. Какую? Американскую в переводе: «Любовь к жизни» Джека Лондона. А лучше – «Мудрец из страны Оз» Баума. (Нашего Волкова в ту пору не переводили, и не довёл он ещё до ума). Читает Хидэки-сан и восклицает: «Такой народ нельзя победить!»

Представили? Пишут у нас нечто похожее – даже ещё чище. Вот вся проблема в чём: не могли нужных книжек напечатать загодя в большом количестве да кому надо подбросить. В первую голову – влиятельной немчуре: про Илью Муромца, про Питера Пена. Читайте и разумейте, на кого насыкаетесь...

Другая была бы история, будь сказки правдой. Сказки о столь "волшебных" книжках. Да если бы меньше верила тварь в свою "божественность".