Я- монашка

1 глава. Инициатива.
Все лето в школе не звенели звонки- здание будто вымерло. За пыльными стёклами застыла тишина, нарушаемая разве что редкими порывами ветра, который гнал по коридорам сухие листья и ворошил паутину. Школа тонула в пыли : душные кабинеты , мутные стекла, глухая, какая-то обреч;нная акустика.  Казалось, само здание забыло, что скоро сюда ворв;тся шум и нам.
Длинные коридоры уходили во мрак, где терялись очертания дверей и стен. Кабинет русского языка и литературы  был доверху завален какими-то бумагами- стопки громоздились  на столах, свисали с подоконников, лежали даже на полу. В кабинете математики и информатики царило запустение : пыль толстым слоем покрывала порты, доски и старые компьютеры, а паутина оплетала углы, словно подчёркивая, что здесь давно никто не бывал. Казалось, эти комнаты нинужны не кому .
Школа совершенно не была готова к 1 сентября. Учителя, только - только вернулись из отпуска, с тяжёлыми вздохами принимались за работу, понимая, что впереди - бесконечные дни уборки и подготовки. Посреди коридора стояла стремянка, и каждый звук здесь отдавался звонким эхом, будто стены не привыкли к человеческому голосу. Рядом замер зауч, внимательно наблюдая за трудовиком, который деловито осматривал стены.
- Так, Ага, - пробормотал трудовик , кивая в сторону стен и как бы намикая, что все картины русских писателей на месте.
- Ну, значит, все на месте, правильно? - уточнила завуч, в её голосе слышалось л;гкое напряжение .
- Да, все верно, все пришло. Осталось повесить, - спокойно ответил он, поправляя инструменты на поясе.
- Ну, значит, приступайте, а я прослежу ! - голос завуча прозвучал так твердо, что даже пылинки в воздухе будто замерли. Она скрестила руки у груди и приподняла бровь - спорить не стоило.
- Тут хорошо бы было заштукатурить  стену и покрасить её, - в шутку бросил трудовик, махнув  рукой в сторону облупившийся стены. В его голосе слышалась привычная ирония человека, который столько раз все чинил, что  уже воспринимался любой ремонт кк повод для лёгкой шутки.
Но завучь восприняла это не как шутку, а как готовый план действий. Её взгляд мгновенно стал деловым, будто она мысленно составила смету и распределяла обязанности.
- Ну так что же мешает ? Возьмите, заштукатурьте, покрасьте ! - теперь в её голосе не было намека на улыбку. Он звучал ровно, без эмоций - и от этого казался ещё строже.
- Это была шутка..... - протянул трудовик уже с другим тоном : огорч;еным, с ноткой обреченности, как у человека, который внезапно понял, что сам себе подписал контракт наряд на работы.
- Не понимаю такого юмора, - отрезала завуч, слегка покачивая головой. - И что в этом смешного? Вы делом занимайтесь. А уж если инициативу проявили - так извольте довести до конца. Инциотива, знаете  ли, всегда наказуема.
В коридоре повисла короткая пауза.
Трудовик и рта не раскрыл - только молча кивнул, будто боялся, что любое слово прозвучит не к месту. Он стоял, ссутулившись, и теребил край рукова, словно пытаясь стряхнуть с него стружку- привычное дело для того, кто каждый день дышит древесиной пылью. Завуч резко развернулась на каблуках, и её строгий силуэт на мгновение четко выресовывался в дверном проёме, прежде чем она скрылась в кабинете русского и литературы.
-Ну как процесс, Мария Петровна? - голос завуча, выдавая не только строгость, сколько искреннее волнение. Она вернулась и теперь стояла в дверях, нервно теребя папку с документами.
- Да потихоньку, потихоньку- Мария Петровна махнула рукой, будто отмахивалась от мелких забот. - Осталось только подмести, бумагу на макулатуру сдать, пыль везде протереть - ну сами знаете эту вечную возню. Да еще список школьных принадлежностей надо закрыть : то ли мел закончился,  то ли тряпки... А в целом - справляемся.
- Ну ладно, справляйтесь. Бог в помощь, - произнесла завуч, окинув взглядом комнату. В её то не уже не было напряжение - только усталое понимание того, сколько невидимой работы остается за кулисами каждого учебного дня.
- Спасибо! И вам того  же, -успела выдохнуть Мария Петровна, прежде чем дверь снова закрылась.
Тем временем завуч зашагала по коридору, её шаги  эхом отдавались  в пустом пространстве. Она остановилась возле трудавика,, который как раз пытался зацепить картину на стене. Тот замер с молотком в руке, будто превратился в статую, - и в этой  заминке читалось все : и неловкость, и желание сделать как лучше, и страх не оправдать ожидания .
- Ну и что это такое? - голос завуча прозвучал резче, чем она сама хотела. - Как мы детям в глаза смотреть будем с таким позором? Вы жа с деревом на " Ты" : табуретки чините, парты латаете.... Неужели нельзя  ровно повесить хотя бы одну картину? Ну что же это....
- А картины? Что с картинами не так? - отозвался трудовик  , и в его голосе скользнуло что-то мальчишеское, почти озорное, будто он нарочно тянул время.
- Картины криво висят, не видно?! - завуч почти кричала, и эхо её голоса покатилось по пустому коридору, как брошенный камень по замершему пруду.
- А-а-а, так это мы мигом исправим! - тут же подхватил трудовик ,  и в его глазах вспыхнул азарт человека, которому наконец-то  дали дело, а не бесконечные списки и отч;ты. Он уже потянулся к ближайшей картине , будто собирался выровнить её одним движением.
- Работайте! - отрезала завуч, и в этом слове было столько металла, что доже трудовик на  секунду замер.
Она резко повернулась и пошла прочь- в темноту дальнего крыла , где лампы горели через одну, а Пол ище хранил следа грязной обуви с улицы. Коридор будто сжимался за её спиной, становился уже и мрачнее.
Завуч скользнула в учительскую, тихо, почти беззвучно прикрыв за собой дверь. И только там, в полумраке комнаты, где пахло остывшим чаем и старыми журналами, она наконец выдохнула и пробормотала себе под нос, так, чтобы ни кто не услышал :
- Надо было начинать уборку месяц назад, а не за неделю до праздника...
2 глава. Здравствуй, школа.
Учителя едва перевести дух послу суеты последних дней : кабинеты, которые ище неделю назад пустовали и пахли летом, теперь были наполнены жизнью - на подоконниках стояли букеты, на стенах висели праздничные плакаты, а парты, будто по волшебству, выстроились ровными рядами. И вот, ровно 1 сентября, в 8 часов утра, школьный двор наполнился гулом голосов, смехом и шорохом шурщаших бантов - началась линейка.
- Здравствуйте, дорогие ребята! - голос завуча, усиленный микрофон, разнёсся над двором, перекрывая доже легкий шум ветра. - Мы  так рада видеть вас! Вы такие загорелые, отдохнувшие, веселые... Но лето закончилось, теперь снова настраиваемся на учёбу. А сейчас давайте встретим наших первоклашек! - торжественно произнесла она, в её голосе прозвучали и тепло и лёгкая грусть - ведь  для кого-то это только начало пути, а для кого-то - предпоследний или даже последний первый звонок.
Заиграла музыка- та самая, знакомая каждому школьнику мелодия, от которой у старших ребят вдруг сжималось сердце, а малыши запирали в предвкушении чего-то важного. И вот из дверей школы, словно маленькие кораблики, выплыли первоклассники. Впереди ш;л учитель, уверенно держа в руках таблички с гордыми надписями : 1 "А"  и 1" Б" . Ребята шли спокойно, в их глазах уже искрились любопытство - им не терпелось узнать что-то новое, прожить этот год не просто " весело, как в садике "  , а по- взрослому, с ответвнностью и открытиями.
Они ещ; были такими наивными - верили, что школа - не просто новые друзья, интересные уроки  и перемены, когда можно бегать и смеяться. Они пока не знали, что теперь каждая вещь, которую они раньше не ценили - будет то минута тишины на уроке, случайная  улыбка одноклассника или даже запах мела, - станет что-то особенным. И что понять, как это все дорого, получается, возможно ,только потом  когда школьные годы останутся позади. Но пока... пока в переди был целый год. Но я пережила в 6 класс и дальше не пойду.
Глава 3" Предательство ".
Я знала : что это будет мой последний визит в школу. Не ради уроков - ради того, чтобы попращятся с местом, которое когда-то было моим вторым домом, а теперь стало ареной
для чужой жосткости . Впрочем, прощаться было не с кем. В прошлом году здесь ещ; звучал мой смех, а теперь по коридорам катились эхо чужих ш;потов.
Ненависть расползлась по классу, как темная волна, накрывая  каждого , кто раньше просто отводил взгляд. Слухи ширились, обрастая новыми, все более уродливыми деталями, и вскоре вся школа узнала мое имя - но не как метку ученицы и а как метку изгоя.
Каждый день превращался в полосу препятствий. Мой рюкзак исчезал, чтобы потом появится в самых унизительных местах : то его сверяли в окно, и он глухо ударялся об землю, то он валялся посреди каредора , и кажды проходящий норовил пнуть его ногой,
. Только усталые руки уборщиц поднимали его молча и приносили на вахту - единственное место, где ещ; сохранилась хоть как-то подобие порядка.
А в школьном туалете место замирало. Там не было ни эха, ни ш;потов - только холодная жесткость, лиш;нная слов. Меня толкали лицом в раковину, ледяная вода обжигала кожу, а смех звенел под ухом, как осколки стекла. Потом они заставили меня подбирать окурки - эти маленькие символы их власти, брошенные на грязный пол.
Даже дружба казалась ловушкой. Та единственная девочка, с которой я ещ; пыталась говорить, становилась проводником сплетен : она узнавала у меня что-то личное, а через пару дней они ко мне вожражались искаженными , ядовитому виде - их выкрикивали в спину, ими швырялись, как камнями .
Я пыталась рассказать родителям. Слова застревали в горле, а в ответ я встречала недоверчивые взгляды " Может ты преувеличиваешь? Может ,просто недопонимание?" Но правда не умещается в сомнение . Она приходит в виде синяка - т;много, болезненно, неосмотримого.
Кагда я пришла домой с этим пятном на лице, мама не стала задавать вопросов. В её глазах вспыхнуло то, что страшнее любого крика - ледяная решимость. Она пошла к директору, и в её шагах звучала не просьба ,а  требование справедливости.
Школа больше не стала моим миром. Но теперь я знала : даже в самой Хлудов тьме есть тот, кто зажжён свет.
В итоге обидчиков наказали - заставили отмывать коридоры, та самые, где они когда-то толкали меня в стену. Они ползали с тряпками,  и в их неловких движениях не было уже ни наглости, ни веселья - только стыд, который они так долго раздавали другим. А их родители сидели в кабинете директора, и а их оправданиях скользила такая неловкость, что даже мне на секунду стало их жаль. Но только на секунду.
А я.. я переезжаю в монастырь. Не потому, что мечтаю о тинине, свечах и покое. Не ради кого-то духовного поиска. Просто в нашем районе нет другой школы. А учится надо.
Три месяца. Ровно столько прошло с того дня, как я переступила порог монастыря, когда мир рухнул с оглушающими скрежетом металла и видно тормозов. Родители... Их не стало в одной нелепой, ж;сткой аварии. И вдруг вся моя прежняя жизнь - с её обидами, страхами, надеждами - стала казаться чем - то дал;ким, как сон, который ты понимаешь смутно, а проснувшись, а проснувшись не можешь ухватить за хвост.
Мне пришлось остаться здесь. Навсегда. По крайней мере, когда это слово - " Навсегда "- звенело в голове, как колокольный набат, и от него хотелось свернулся в клубок и плакать. Первые дни были похожи на вязкий, тыхучий кошмар : я вздрагивала от каждого  шороха, от Тихого колоса сестры, от скрипа половиц. Боль стояла в горле колючим комом, ни довая ни есть, ни спать, ни дышать. Но манахнии не довили словами. Они просто были рядом - молчалчаливые, т;плые, спокойные  . Старшая сестра садилась рядом, клала свою шершавую, натруженную  руку поверх моей дрожащей ладони и тихо говорила " По плачь . А потом мы помолимся. И станет чуть легче " . И постепенно, капля за каплей, эта невынасимая тяжесть начала оседать где-то глубоко, не исчизаймая совсем, но переставала душить.
В монастыре дни текли иначе. Здесь не было спешки, не было чужих оценивающих взглядов, не было ш;пота за спиной. Здесь я училась заново дышать. Я стояла рядом с батюшкой во время службы, повторяя за ним слова молитв, в который сначала не понимала ни  смысла, ни утешение, но потом они стали ложиться на душу, как мягкие, теплые пластыри га старые раны. Я поднималась на колокольню - ветер там гудел в ушах, срывая с губ любые лишние слова, остовляя только гулкое, чистое чувство высоты и свободы. И там, наверху, среди медного звона и ветра я впервые почувствовала, что меня не кто осуждает. Никто не ждет от меня какой-то особенной реакции, ни кто не хочет сделать больно. Постепенно прошлое начало тускнеть, как старая фотография, оставлена на солнце. Краски блекли, детали разрывались. Я не забыли родителей - забыть такое невозможно.
Но старая, режущая боль сменилась тихой, светлой грустью. Я научилась жить настоящим. Просто ставить ногу перед ногой, пить горячий чай с медом, слушать как скрепит снег под сапогами по утрам, и понимать, что жизнь продолжается. И в этом " продолжается " уже не было столько ужаса, сколько... покоя.
4 глава. Новая жизнь.
Теперь живу с монахиями - и каждый день здесь не похож на предыдущий, хотя поначалу казалось, что все сольется в одну тихую, размеренную череду одинаковых дней. По утрам воздух в коридорах ещё звенит от ночной тишины, и шаги по каменным плитам звучат непривычно громко. Я постоянно хожу на лекции с батюшкой : он говарит негромко, но каждое слово будто ложится прямо в сердце. Мы поем молитвы - и в эти минуты кажется, что голоса сливаются в единый поток, уносящий прочь все тревоги. Я учусь верить в Бога и быть с Ним наедине : это самое трудное и самое важное.
После того как я начала жить в храме, мне выделили комнату. Я живу в ней не одна, а со своей подругой, который теперь стала для меня опорой. Она такая заботливая : если видет, что   я устала, молча поставит рядом чашку тёплого чая, а если на душе тяжело - просто посидит рядом, не задавая лишних вопросов. Она всегда поддержит и поможет, и от этого даже самые серые дни становятся светлее.
Моя мирная жизнь мне нравится - в ней нет суеты, за то есть настоящее, глубокое. Комната всегда в порядке и в чистоте : мы с подругой договорились, что наш маленький уголок должен быть местом, где можно выдохнуть и почувствовать себя в безопасности.
5 глава. Украденная икона.
День началался обманчиво спокойно. Яркое солнце заливало улицы золотистым  светом, а л;гкий, но пронзительно холодный ветерок пробегал по коже, намониная, что осень уже наступила. Я встала, потянулась, стряхивая остатки сна, и направилась в столовую. После скромного завтрака я тут же поспешила петь молитвы - будто стремилась укрытся в них знакомых словах от все остального мира. Но где-то внутри уже шевелились неясное предчувствие...
Сегодня мне выпало караулить в монастыре. Весь день я ходила между тихих стен : бережно осматривала потемневшие от времени иконы, зажигала свечи, следила за порядком. Пламя трепетало в полумраке, отбрасывая на лики неровные блики, и казалось, будто святые тихо наблюдали за мной.
Но ближе к вечеру вс; переменилось. Потянул холодный, голодный ветер - такой, что пробил до костей. Небо стремительно заволокло тяжёлыми свинцовыми тучами, и  вдруг удавила гроза - резко, оглушительно, будто небо раскололась надвое. Поднялся яростный ливень, барабаня по крышам и заглушая все прочие звуки.
Церковь опустела, и тишина стала осязаемой - густой, давящий, чужой. Мне сделалось не по себе. Я спряталась в своей комнате, но не могла усидеть на месте : подошла к окну и стала смотреть в зал, где стремительно нашивался мрак. Ещё один удар грома - и свет погас. Теперь в зале мерцали лишь свечи, оставленные сегодняшними прохожими, - их робкое пламя едва сдержало надвигающуются тьму.
Не в силах остаться в четырёх стенах, я вышла. Под под ногами скрипел, будто жаловался на каждый мой шаг. И вдруг - резкая схватка : кто-то дернул меня за плечо, швырнул в угол и зажал рот ж;сткой, пахнущей сыростью ладонью. Сквозь щелку между пальцами я видела, как по залу мечится т;мная тень - суетливо, жадно сгребает со стола укрощения, хватает иконы, швыряет все в мешок. Лица не разглядеть- только силуэт, рваный и угловой, будто сотканый из самой тьмы.
А потом я почувствовала укол - острый, обжигающий, словно в тело вонзилась ледяная игла. Мир поплыл, потемнел, и я провалилась в в тяжёлую, вязкую тьму. Когда сознание вернулось, иглу уже вытащили. Я рухнула на пол тело не случилось, будто из него вынули все кости.
Утром спустилась моя соседка по комнате. Она первой заметила пропажу - икону и украшения исчезли со стола. А потом увидела и меня - неподвижную, растерчнную, все еще не до конца вернувшийся из той страшной ночи.
6 глава. Позор.
Она подошла, и в её движениях скользила холодная решимость. Не говоря ни слова, она оттащила меня в комнату и засела у двери, будто карауля момент, когда в вернусь в этот мир. Ждала, пока забытья спадет с моих глаз.
Тишину разорвал грохот - в дом ворвался батюшка. Его лицо исказилось от потребления : икона исчезла. В несколько стремительных шагов он преодолел расстояние до нашей комнаты и застыл на пороге, словно пытаясь удержать рвущиеся наружу вопросы. Его голос дрожал, когда он спросил, что здесь произошло. Но в ответ услышал не объяснение, а гладкую, отточенную  ложь моей сожительницы - она рисовала картину, где  я была лишь безмятежно  спящей, ни о чем не ведающий фигурой.
Когда сознание наконец вернулись ко мне, реальность обрушилась  тяжёлым камнем. Батюшка стоял передо мной, в его взгляде читалось не сочувствие, а жесткое, холодное недоверие. Он снова и снова спрашивал о вчерашнем вечере, и с каждым моим словом его скептицизм только крепчал. Он смотрел на меня так, будто пытался зарглядеть в моих глазах следы обмана. Я пыталась говорить, пыталась убедить его в своей правоте, но мои слова разбивались о его уверенность в моей лжи.
В какой-то момент он резко развенулся и вылетел из комнаты, с такой силой за хлопнув дверь, что стены, казалось, содрогнулся. Я слышала, как он мечится по дому, как что-то бормочет себе под нос, соберая людей. Но для того, чтобы разобраться, а чтобы выставить меня на всеобщее осуждение - превратить мою беду в публичный позор.
Спустя час меня вызвали из комнаты. Я вышла в центр зала чувствуя на себе десятки взглядов. Батюшка стоял не подалеку, и в его голосе звенела ледяная ярость, когда он обратился к собравшимся :
- Посмотрите на этот позор! Она жива в храме, мы приютили её, обогрели, дали образование, а она оплатила нам кражей иконы! И теперь имеет право оправдываться, уверяя, что не виновата!
7 глава. Приговор.
Я побежала не разбирая дороги, быстрее, чем могла. Мои щеки пылали - но не от стыда и не от лжи, а от глухай, обижиющей несправедливости. " Я не виновата! " - кричало все внутри , хотя никто не собирался слушать.
Время тянулось, как застывший воск. Я сидела в комнате, неподвижная, словно вырезаная из камня. Не могла поверить, что весь этот кошмар происходит со мной. Как будто мир вдруг сдвинулся с оси, и я осталась одна в этой перекошеной реальности.
Позже в комнату вошла соседка - ее тень легла на пол раньше, чем она переступила порог. Вид у неё был такой, будто её пришлось принести мне не весть, а тяжёлый, ржавый груз, от которого хотелось поскорее избавится.
- Тебе вынесли приговор, - произнесла она сухо, и эти слова упали в тишину, как камни в темную воду. - Ты должна собрать вещи и уйти из монастыря. Мне велели передать тебе это.
Я не стала задавать вопросы. Они были бесполезны, как крики в запертой комнате.
- Хорошо, - ответила я тихо, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Больше я не сказала ни слова.
День медленно стекал в вечер, выжимая из меня последние силы. Этот бесконечный день вымотал меня до дна. Я села у окна, откуда открывался вид на город - на его огни, которые казались сейчас чужими и далекими. На подоконнике лежали семечки, я машинально крызла их, чувствуя на пальцах масляную шелуху. Мысли кружились, как осенние листья на ветру : " Что будет дальше? Куда идти? Как не пропасть в этом огромном равнодушным мире? "
Время шло, секунд на за секундой,  а я все сидела, пытаясь собрать в кучу разлетевшиеся кусочки моей жизни. Но они не складывались. И все же где-то глубоко внутри тлел огонёк : я не сдамся. Просто сейчас нужно было встать, собраться и сделать шаг.
Конец первой части.
( Этот рассказ не основан на реальных событиях. )