Лосев

Был в Новочеркасске гимназист, певший в хоре, а стал слепым старцем, диктовавшим жене восьмитомную историю античной эстетики. В этой арке — от мальчишеского дисканта к немоте почти полного мрака — и заключена вся причудливая траектория судьбы Алексея Федоровича Лосева. Судьбы, которая, по его же слову, есть «там, где непонятное и сильное, необозримое и могущественное врывается по неизвестным причинам в понятное, сознательно построенное, любимое и вообще человечески обозримое».

В 1911 году он без труда вступил на два факультета Московского университета — философский и классической филологии. Его отправили в Берлин, он слушал оперы Вагнера в Королевской библиотеке; казалось, сама атмосфера Серебряного века выпестовала в нем один из своих последних, самых изысканных цветков. Лосев вращался в кругу, где блистали Бердяев, Булгаков, Флоренский; в 1929 году, в разгар гонений, он принял тайный монашеский постриг с именем Андроник. И с той поры на его голове появилась черная шапочка-скуфья — не академическая причуда, а знак обета, который он пронес до последнего издыхания.

А затем была книга. В 1930 году вышла «Диалектика мифа» — текст, где марксизм назывался ровно тем, чем он и был: мифом, одной из многих версий реальности. Лосев сознательно вставил в рукопись выброшенные цензурой места; он задыхался от невозможности высказаться и, по его словам, «знал, что это опасно, но желание выразить себя... превозмогает всякие соображения об опасности».

В ночь на Страстную пятницу, 18 апреля 1930 года, его арестовали. Десять лет лагерей ему, пять — жене. «Классовый враг, мракобес, реакционер, черносотенец и монархист» — таков был приговор, вынесенный не судом, а идеологической бранью.

Но самая изощренная пытка ждала его на Беломорканале. Двенадцать часов в ледяной воде, по пояс в сырости, вещи, не просыхавшие за ночь. Именно там, в лагере, его зрение угасло почти до нуля. Именно туда, в декабре 1931 года, прилетел двойной удар из Москвы: сразу в «Правде» и «Известиях» вышла статья Горького «О борьбе с природой». «Профессор этот явно безумен, очевидно малограмотен, и если дикие слова его кто-нибудь почувствует как удар — это удар не только сумасшедшего, но и слепого». Прозаик, чьи ранние вещи дышали состраданием к униженным, теперь публично сожалел, что такие люди «опоздали умереть, но уже гниют и заражают воздух запахом гнили».

Ирония судьбы, достойная греческой трагедии: Лосева спасла от гибели первая жена того, кто жаждал его смерти. Екатерина Пешкова, возглавлявшая Политический Красный Крест, добилась перевода Лосева на более легкие работы, а в 1933 году — освобождения. Он вернулся в Москву тяжело больным, почти слепым и вынужденно немым на четверть века — его труды пылились в столе, а жил он переводами.

Тогда-то и явилась Аза Тахо-Годи. Она стала его глазами и голосом, его послушным инструментом: читала ему по 6–8 часов в день, записывала под диктовку каждую мысль. Для него, для этого слепого монаха, были нераздельны математика и музыка — «математика логически говорит о числе, музыка говорит о нем выразительно»; он создал учение, где эйдос, число и слово сплетались в единый философский контрапункт.

Он умер в 1988 году, в год тысячелетия Крещения Руси, 24 мая — в день памяти святых Кирилла и Мефодия. Жизнь, в которой ему выпало быть «сумасшедшим и слепым» — по слову врага, но и «философом и монахом» — по его собственному выбору. Он отвечал на удары судьбы тем единственным, что оставалось в его власти: «Что же я был бы за монах и философ, если бы жаловался». И не жаловался. Диктовал. До самого конца.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал