Неведомое. Глава СIII

(продолжение. Предыдущая Глава CII - http://proza.ru/2026/06/01/2035)
(Начало. Глава I - http://www.proza.ru/2020/01/01/1248)

      Пока канониры перезаряжали фальконет, атаман внимательно оглядел окрестности. Последствия ураганного ветра и непогоды оказались не так значительны, как можно было бы ожидать. Уже слабеющий смерч лишь своим краем слегка задел Змеиные болота. Кучи сломанных и разбросанных кругом веток да с десяток вывороченных с корнем деревьев указывали на недавний катаклизм. Поляна перед главным строением острова была пуста. Кроме двух трупов возле ольховых кустов на её дальней окраине, никого из людей, не было видно. Скорее всего, скорого штурма старого здания не ожидается.  У неприятеля нет пушек чтобы разбить прочные дубовые двери на фасаде. Нападавшие не найдут на осрове даже подходящего дерева, чтобы использовать его в качестве тарана. Впрочем, с подходящим для тарана бревном здесь на небольшом крыльце, к которому ведет обшарпанная лестница, не развернуться. Площадка слишком мала.

      Дикой говорит, что неприятель общим числом не превышает двадцати человек. Для штурма главного здания на острове явно маловато. Правда, граф и его союзник - главарь шайки контрабандистов, могут пойти на хитрость. Пусть только попробуют! К концу дня должны подойти ватаги Хруста, Мизгиря и Кощея. Луконинская армия будет зажата в клещи и уничтожена. Никодиму Фёдоровичу сильно повезёт, если он погибнет в бою. Пупырёв самодовольно ухмыльнулся: на этот раз помещику придётся изрядно помучиться, предже чем отправиться на пир к Перуну. А пока подождём. Провианта и воды хватит, по меньшей мере, на месяц. А на досуге ему есть, чем заняться. Такого приятного общества, как сестры Крутицкие и госпожа Милорадова с её прелестной дочерью, у него давно не было. Можно и отдознуть от постоянных тягот его богатой приключениями жизни.

      Пупырёв кликнул Акулину, которая опекала новых обитателей строения и, за отсутствием Герасима была у него чем-то вроде соглядатая.

      - Вот что, Акулина, - сказал он, когда девка прибежала на зов: - Хочу тебя спросить: - не перепугал ли наших постояльцев невиданной силы ураган, что ввечеру случился? Такого здесь отродясь не бывало! А бед он мог натворить немало. Нам ещё сильно повезло, что основной удар смерча пришёлся на лес. Вихрь прошёл стороной от острова. Нас он только слегка зацепил. А ещё сегодня с утра к нам лихие люди с недобрыми намерениями пожаловали. Стрелять пришлось…

      Атаман замолчал и пристально посмотрел на срамную девку, с которой в последнее время произошли удивительные изменения, не заметить которые не мог только слепой. Постоянная похмельная опухлось на её лице исчезла и глаза приобрели нормальные очертания. Молодая женщина выглядела очень опрятной в своём чистом, хотя и простом городском платье, пошитом по безыскусной моде обитателей рабочих окраин. Оказалось, что она ещё молода и даже миловидна, хотя и не красавица в дворянском понимании женской привлекательности.

      - Поведай-ка мне, Акулька, как ведут себя сейчас сёстры Крутицкие и госпожа Милорадова с её маленькой дочерью? – спросил атаман. – Не испугали ли их невзгоды, что свалились на наши головы? 
 
      - Всё хорошо, барин! – смиренно ответила Акулина и скромно потупилась, сложив руки под грудью. – Сиротки накормлены, ухожены и прибраны, как положено отроковицам. Книжки читают, что вы изволили им передать и рукоделием занимаются. Токмо, кады буря поднялася, заволновались было. Сильно спужались. Госпожа Милорадова их приголубила. Казала, будто это погоды такие с вихрями и грозами случаются иногда на страх людЯм.

      А ранним утречком каких-то злодеев, что к нашей усадьбе подбираются, отроковицы поперёд других в окно наблюдали и мне сказывали, что они похожи на тех живорезов, что в доме демидовского батюшки лютовали. Одёжа така же на них надета, да и повадки с ужимками, как у тех. Один у них в чёрной безрукавке и на правую ногу хром. Забоялись, что смертоубивцы опять по их души пришли.

      - Вот оно как? – удивился Пупырёв: - Ты хочешь сказать, что узнали бедолаги в пришлых своих мучителей, что убили их родителей, братьев и кучу народу на поповском подворье?

      - Так и есть, барин!

      Никодим Фёдорович задумался и некоторое время молчал, глядя в пол. Потом неожиданно спросил: - А мадмуазель Полина, как себя вела, когда начался ураган? Наверное, тоже испугалась?

      - Спужалась, канечно! Дитё ведь малое, барин! Но вела себя тихо, токмо куклу свою прижала и, вроде как уговаривала, мол не бойся, Маша, это гром гремит и ветер расшалился! Я, грешным делом, глядючи на такое действо, расплакалась. Варвара Ивановна мне даже воды поднесла в сочувстве.

      Пупырёв подавил в себе желание распросить Акулину о госпоже Милорадовой, потом усмехнулся и махнул девке рукой: - Ступай прочь, Акулька! Предупреди всех, чтобы вели себя тихо и не пялились в окна – подстрелить могут. И скажи месье Дюбуа, чтобы накрыли завтрак шесть персон в большом зале. Да смотри – глаз с Милорадовых и сироток не спускай! Если что – спрошу строго! Ты меня знаешь!

     - Без догляду не останутся, барин! - Акулька поклонилась в пояс, подобрала подол и убежала.

      - Надо же! – Пупырёв озадаченно посмотрел ей вслед, пожал плечами и взлохматил волосы на затылке: - И есть-то тварь распутная, девка гулящая, лихо и безобразно пьющая! Она, вроде бы, давно уже человеческий облик потеряла, а вот, поди ж ты – стала на нормальную бабу смахивать повадками, естеством и статью…Ни дать, ни взять – горничная в приличном доме! Чудеса!

      На завтрак подали омлет, сыр, ветчину и яйца всмятку в серебряных рюмках, блинчики с творогом и сметаной. К чаю повар приготовил круассаны и пирожки с черникой.

      За столом Никодим Фёдорович был само обаяние. Он много шутил, а когда гимназистки рассказывали о своем испуге во время вчерашнего урагана и успокаивал отроковиц тем, что природные катаклизмы в этих местах чрезвычайно редки, и им просто повезло наблюдать такое необычное явление.

      Утренняя стрельба вызвала много вопросов у сесетёр, и атаман вынужден был рассказать о вторжении на остров отряда их общих врагов. Однако, пугаться этого не стоит, так как он уже принял меры, и вскоре негодяев, которые учинили расправу в доме демидовского батюшки Серафима, настигнет справедливое возмездие за содеянное.

      Варвара Ивановна в общей беседе за столом не принимала никакого участия, была спокойна, серьёзна и не удостоила Пупырева даже взглядом. Атаман пожалел, что накануне так вёл себя с Милорадовой и выставил себя в роли абсолютного мерзавца.

      В конце завтрака Никодим Фёдорович попросил Варвару Ивановну остаться для серьёзного разговора, а сестёр Крутицких поиграть с Полиной, пока её матушка будет занята с ним беседой.

      Вдова кивнула в знак согласия и впервые посмотрела ему прямо в глаза уничтожающим взглядом. Пупырёв не смог выдержать этот взгляд и, смешавшись, отвёл глаза. Это случилось с ним впервые и Фёдор Дормидонтович с досадой обнаружил, что эта женщина имет над ним какую-то непонятную власть.

      - Что вы хотели мне сказать, господин Пупырёв? – не скрывая неприязни спросила она.

      - Я хотел бы извиниться перед вами, Варвара Ивановна! – склонил голову атаман: – Мне очень стыдно за своё поведение!

      - Да отчего же? Вы откровенно высказали свое намерение убить меня и мою дочь, чтобы лишить тем самым стойости и раздавить ненавистного вам господина Баратынского. Я правильно поняла вашу внезапную эскападу*?

      - Бог с вами, Варвара Ивановна! У меня случился нервный приступ. Я был не в себе. Как вы могли поверить этой околесице, что я нёс под влиянием нервного расстройства?

      - Мне показалось, что вы действовали вполне осмысленно, сударь. Я расцениваю это как неожиданную вспышку злобы, ничем, между прочим, не спровоцированную, но идущую из потаённых глубин вашей души от ваших тайных желаний…

      Атаман протестующе отгородился ладонями от женщины и отрицательно покачал головой: - Нет-нет! Что вы! Возможно, я действовал импульсивно под влиянием обиды на весь белый свет, считающий меня лишь жалким изгоем, в котором уже не осталось ничего человеческого, злодеем, к которому нельзя питать никаких чувствств, кроме отвращения и гадливости. Я действительно достоин такого отношения ко мне со стороны приличных людей за отвратительные преступления и пролитую мной невинную кровь многочисленных жертв моей ненасытной алчности. Я сам понимаю это! И вдруг я встречаю женщину, которая не брезгает говорить со мной, потому что видит во мне не только разбойника, но и человека! Да - оступившегося и сбившегося с пути, погрязшего в злодействе, но глубоко сожалеющего о своей порочной жизни и даже не мечтающего, а жаждущего всей душой вернуться в мир добропорядочных людей!

      - Да, Фёдор Дормидонтович, мне действительно показалось, что я увидела в вас несчастного, вконец запутавшегося человека, у которого еще сохранилось в душе что-то доброе, и который ещё не совсем потерян для мира. Я вас пожалела, и именно это, я так понимаю, и привело вас, атаман, сначала в неистовство, а потом и к желанию убить меня и мою девочку?

      - Эх, Варвара Ивановна! Вам не понять чувств того, кого никто не любит и не собирается любить на всём белом свете. Люди испытывают ко мне ненависть, страх и даже ужас или вот как вы – отвращение и гадливость, как к нечистому животному. К ненависти и страху я давно привык, а вот ваше презрение и стойкая неприязнь меня задели за живое! Мне показалось, что лучше было бы, если вы ко мне будете испытывать просто страх, а не презрение, если такое естественное чувство, как любовь, ко мне испытывать никто не может!

      - А вы полагаете, что обычные люди обязаны любить вас за чудовищный груз злодейств, что вы уже успели совершить? Как мне представляется, жестокие деяния не располагают возлюбить того, кто несёт с собой одно только зло!

      Пупырёв ответил не сразу, а сначала испытующе посмотрел молодой женщине в глаза.

      - Именно так, Варвара Ивановна! Легко любить праведника или просто достойного человека, а вот попробуйте полюбить такого, как я - грабителя, убийцу, зверя в человеческом обличье, негодяя и мерзавца! Я думаю, даже вам такое не под силу!

      - Сначала попробуйте полюбить себя сами, Фёдор Дормидонтович! Того, кто носит, не снимая, много лет шкуру кровавого лиходея, которого привычно боятся все, даже ваши головорезы. Вы же не всегда были таким? Вспомните вашу маменьку. Она ведь любила вас такого, какой вы есть. Не могу поверить, что вы не любили её за это.

      Варвара Ивановна неожиданно протянула руку и погладила Пупырёва по щеке: - Бедный несчастный Федя! Ну-ка, скажи вслух, чтобы было слышно: - Я себя люблю!

      Пупырёв вздрогнул, глаза его расширились, рот открылся, и он попытался вздохнуть, но издал только хрип и лицо его побагровело от внезапного прилива крови. Он пошатнулся.

     - Я …- едва просипел он, испуганно хватая себя руками за горло.

      - Ну же! Скажи: - Я себя люблю! Люблю себя!

      - Я … Я не могу!..

      - Повторяй за мной: - Я себя люблю!

      - Я себя … Нет!

     - Говори: - Я себя люблю!

      - Я … себя…

      - Ну же! Я себя люблю!

      - Я себя …

      - Люблю!

      - Я себя … люблю…

      - А теперь скажи уверенно, как само собой разумеющее: - Я себя люблю!

      - Я себя люблю! – почти выкрикнул Фёдор Дормидонтович и закрыл лицо руками*(1).

      - Ну вот! – тихо сказала Варвара Ивановна. – Вот вы и переступили черту между светом и тьмой.  Теперь сделайте выбор между ними!

***

      - Та-а-к! – озадаченно ротянул Верещагин, когда обоих раненых доставили на пароход. – Пожалуй, нужно сразу же выбросить эту гниль в Волгу!

      - Что такое, Петрович? Чего ты злобствуешь? – спросил доктор, тщательно протиравший платком стёкла своего пенсне. Он явно не узнал спасённых под слоем грязи и крови, покрывавшем их лица.

      - Да ты только погляди, Ерофей, кого нам тут принесли!

      Доктор нацепил пенсне и наклонился над лежащими на палубе полуживыми людьми.

      - Кто это?

      - Вот это, - Верещагин указал на человека в измазанном глиной дорожном костюме: - господин фон Лютцов – дипломат и офицер секретной германской службы. Он же – компаньон нашего общего знакомого Федьки Упыря. Редкостный прохвост, как я полагаю!

       - А вот это, - помощник следователя презрительно скривился: - не кто иной, как главарь анархистов господин Проскурин - революционер и убийца. Он, кстати, помог Пупырёву взорвать острог-усадьбу Воронина.

      Зосим Петрович вынул револьвер и прокрутил барабан, проверяя патроны: - Не будем тянуть время, Ерофей Поликарпович – сразу отправим шпиона и государственного преступника к праотцам!

      - Ты с ума сошёл! Ты же служащий уголовной полиции! Это самосуд!  Я тебе не позволю!

      - Молчи, клистирная трубка! Я здесь представитель власти! И я буду решать, что делать с этими врагами царя, отечества и моими лично!

      - Вот как! А ты, Петрович, зря хорохоришься! Да ты же и есть всего-то коллежский секретарь, а не генерал-губернатор! Всяк сверчок знай свой шесток!

      - Ну, вот что, Ерофей! Давай отдадим этих … э-э-э… представителей враждебного нам и отечеству, так сказать, племени обратно этим мрачным ребятам из Чёртова оврага и…

      - И что дальше, мой дорогой представитель, так сказать, власти?

      - И отпускаем их восвояси… С твоим гипнотическим напутствием, разумеется. Пусть позабавятся лохматые!

      - Ловко! И что из этого будет?

      - И дело с концом – вот что будет!

      - А как же законность и правопорядок?

      - Первым делом справедливость, Ерофей! Справедливость!

      - Ты забываешь, что я поклялся не использовать гипноз против людей, даже если они враги!

      - Эх, доктор! Ты проявляешь на редкость дурацкую гуманность! У немца – дипломатический иммунитет. Его просто вышлют обратно в Германию, а анархист либо сбежит, либо его отобьют единомышленники, и он снова будет разбрасывать бомбы по городам и весям!

      Доктор не слушал Верещагина и внимательно осматривал немецкого дипломата.

      - Плохо дело! – наконец сказал он и покачал головой. Такие повреждения обычно наблюдаются после поражения молнией, если человек ухитряется выжить после этого. Похоже, что пострадал головной мозг и очень возможно, у твоего врага повреждены органы слуха и зрения.  Сильные перебои в работе сердца. Не исключено, что у немца – обширный инфаркт. Кроме всего прочего, у бедняги от спонтанного сокращения мышц - перелом или сильный вывих левого плеча.

      - Он выживет? – быстро спросил Верещагин.

      - Вряд ли, если немедленно не принять меры.

      - Надеюсь, ты не собираешься лечить этого вурдалака?

      - Я врач, дорогой! Я давал клятву Гиппократа! Помогать страждущим – моя прямая обязанность. Для меня он просто пациент, которому срочно нужно оказать врачебную помощь.

      Помощник следователя покачал головой: - Как бы ты потом не пожалел об этом, Ерофей!

      Верещагин отошёл к борту и отвернулся, чтобы не видеть, как доктор осматривает другого пострадавшего. Однако, не утерпел и поинтересовался у Глухова после осмотра, каково состояние революционера.

      - Нисколько не лучше, чем у дипломата! – ответил тот. – Весь изломан, истерзан, еле живой!

      - Надеюсь, ты не будешь использовать Дары Чернобога, доктор? – осторожно спросил Зосим Петрович.

      - Это почему же? – удивился Глухов и внимательно посмотрел на Верещагина. – Ты смотри у меня, чёрт болотный, не вздумай унинить чего-либо с больными!

      - Как бы они не учинили что-либо с тобой, Ерофей Поликарпович, после того, как ты их на ноги поставишь! Один из них – змея подколодная, а другой волк лютый!  Нормальные люди, когда встречают этих тварей, прибить стараются и ползучих гадов, и серых злодеев зубастых, а ты, Ерофей, от заслуженной смерти их спасаешь!

      - Для меня они только больные люди, которые могут умереть, если им не помочь.

      -  Таким лучше бы не помогать! У них обоих руки по локоть в крови!

      - Я не судья, Зосим Петрович! Специально для тебя ещё раз повторю: я - врач, который дал клятву лечить людей, а не наказывать их за преступления!

      Тут доктор ткнул Верещагина в грудь костлявым пальцем: - А ты, любезный друг мой, никто иной, как служащий уголовной полиции, задачей которого является расследование серьезных престулений и задержание подозреваемых для предания их суду! И только суд, насколько я знаю, определяет степень вины подсудимых и наказание, которое они заслуживают!  Между прочим, несколько странно, что о требованиях закона и методах ведения следствия чиновнику уголовного сыска должен растолковывать обычный врач? Ты не находишь это забавным, господин коллежский секретарь Верещагин?

      Зосим Петрович скривился, как от зубной боли: - Боже праведный! И ты, клистирная трубка, тоже начинаешь талдычить мне о верховенстве закона, как и мои вышестоящие начальники?

       Он с досадой махнул рукой и плюнул: - Романтики, мать вашу!

      Потом наклонился, заглянул Глухову в глаза и зло подмигнул: - А то ты не знаешь, Ерфей, будто закон - что дышло: куда повернул – туда и вышло!
      Глухов устало вздохнул и крякнул: – Ты лучше распорядись, чтобы больных разместили в пассажирской каюте рядом с моей.

      - Будет сделано, Ерофей Поликарпович! – сумрачно буркнул Верещагин и тут же набросился на Шкворня, который не отрывая глаз, как зачарованный смотрел на лесовиков, неподвижно стоявших у борта: - Ну, чего ты вылупился на нечистых-то, болван?! Чертей что ли никогда не видал?

      Бывший бандит истово перекрестился: - Никогда не видел, Петрович! Вот те крест! Я думал – они с рогами и хвостом!

      - Там в преисподней всякие есть! Когда будешь ответ держать за грехи свои и попадешь туда, то рогатые и с хвостами тебя на вилах над костром коптить будут! Тогда и наглядишься на них досыта! А сейчас скажи своим, чтобы этих двоих в трюм, в пассажирские каюты снесли.

      Перепуганные ребята Шкворня подхватили носилки с ранеными: - Куды несть-то, Петрович?

      - Идите за мной, я покажу.

      Отгороженную под лазарет часть коридора, по сторонам которого располагались пассажирские каюты обслуживали оба стюарда, назначенные доктором санитарами.

      Верещагин придирчиво осмотрел каюты, предназначенные для новых больных. Пока новоявленные помощники доктора пристраивали обоих раненых в свободных каютах, Верещагин зашёл проведать матроса, у которого заподозрили холеру. Больной сказал, мол, есть ещё признаки нездоровья и пока еще есть опасность, что он носит в себе холерную заразу, но доктор уверен в его скором выздоровлении. Выглядел пациент прекрасно и чувствовал себя хорошо.

      Зосим Петрович увидел на столике возле койки больного немытую посуду, вызвал санитаров и устроил им выволочку за непорядок. Санитары забегали, а пока готовили антисептический раствор, Зосим Петрович незаметно вынул из грязной посуды на столе стакан и ложку, которыми пользовался заболевший матрос. Ложку он положил в набор столовых приборов в каюте немца, а стакан в каюте анархиста поменял на тот, из которого пил холерный больной. Чистую ложку и другой стакан Зосим Петрович незаметно подложил в лохань с использованной посудой холерного. Убедившись, что его манипуляций никто не заметил, чиновник покинул каюту больного, предварительно окунув обе руки в посудину с разведенной хлоркой. Потом он тщательно вымыл руки мылом.

      - Похоже, что ты всю команду «Ермака» своим карантином уберёг от холеры, Ерофей! – сказал Верещагин доктору, когда пароход снялся с якоря, чтобы плыть в сторону Змеиных болот.

      Глухов улыбнулся и согласно кивнул: - Холерная зараза считается одной из самых тяжёлых инфекций, Петрович! Но вот эпидемию холеры можно предотвратить одной только гигиеной. Чистота – залог здоровья, дорогой!

      - Так ты снимаешь карантин, Ерофей? - недоверчиво спросил Зосим Петрович.

      - Снимаю, дорогой, снимаю!

      - Тебе, конечно, лучше знать, но не рано ли?  Холера все-таки! Не дай бог разнесем заразу по окрестностям!

      - Не разнесём, Петрович. Никакой холеры на борту не было!

      - Как так? Ты же сам говорил, что симптомы указывают именно на эту заразу.

      - Какие симптомы?

      - Ну, жар там… тошнота, рвота, понос… белесый и водянистый … э-э-э… стул, с кровью… характерный запах чёрт тебя дери!

      - Да, симптоматика слегка напоминает холеру, но это салмонеллез, а не холера.

      - Тогда какого хрена ты тут карантины разводил?

      - Чтобы никто не помыслил взять пароход на абордаж, и старые друзья наших одумавшихся разбойников не вздумали их навестит и уговорить заняться прежним ремеслом.

      - Тьфу! Мог бы меня предупредить, старый чёрт!

      - Зачем? Ты же перестал пить и стал регулярно мыть руки.

      Зосим Петрович мрачно посмотрел на доктора и с досадой крякнул.    

***
      
      Все окна первого этажа в здании, которое Пупырёв избрал своей островной крепостью были забраны толстыми стальными решётками, хотя и покрытыми внушительным слоем ржавчины, но вполне надежными. На всякий случай Фёдор Дормидонтович оставил в коридоре у входа одного, вооруженного до зубов, человека, а остатки своего воинства расположил в комнатах второго этажа у незарешеченных окон. Довольно узкие оконные проёмы находились на высоте двух с половиной аршин от земли и добраться до них можно было только с приставной лестницы. Впрочем, даже с лестниц залезть в сравнительно небольшие окна было не так просто. Человек солидной комплекции мог протиснутся в них с большим трудом и только просунув вперед снятое с себя оружие и амуницию. Такая задача становилась абсолютно безнадежной, если внутри находились защищающие здание люди.

      Атаман лично проверил посты в своей крепости и остался доволен. Он был уверен, что в любом случае продержится тут до подхода союзных разбойничьих шаек.

      Тем не менее, он позвал Дикого. Тот прибежал так быстро, как будто стоял в коридоре, и, просунув голову в дверь кабинета, спросил: - Звали, атаман?

      - Вот что, Владимир, - с нескрываевым любопытством разглядывая новый облик своего клеврета, сказал Пупырёв. – Я вполне уверен, что Луконин и его новый прихвостень… Как там его?

      - Должно быть про Елизарова речь, Фёдор Дормидонтович? – догадался Дикой.

      - Вот-вот! Этот чёртов мясник, что со своими прибалтийскими язычниками вырезал семью демидовского священника, не рискнут штурмовать здание, где мы с тобой сейчас находимся. У них нет ни сил, ни возможности для этого. Однако, не лишне знать, что они замышляют против нас, не готовят ли какой-либо сюрприз?

      - Приказывайте, атаман! Все исполню! – немедленно откликнулся разбойник, польщенный тем. что Пупырёв назвал его по имени, чего он никогда не делал даже в отношении своих самых приближённых членов шайки.

      - А не пора ли тебе, любезный, разведать нынешнюю диспозицию вражеской, так сказать, армии? На всякий случай…

      - Как прикажете! Сделаю всё в лучшем виде, Фёдор Дормидонтович! Только как выйти из нашей казармы? Смекаю, неприятель постоянно наблюдает за постойкой. С центрального входа выйти никак невозможно, а старая дверь, выходящая к развалинам, где стояли машины для чеканки монет забита наглухо. Там выхода нет.

      - Спустишь верёвку из чердачного окна с той стороны, что обращена к трясине. Маловероятно, чтобы со стороны трясины находились луконинские соглядатаи. Та часть острова густо поросла ольховыми кустами. Вернёшься, когда стемнеет. Я на тебя надеюсь. Озолочу, если всё будет так, как нужно!

      - Сделаю всё, Фёдор Дормидонтович! В лепёшку расшибусь, а сделаю! Можете не сомневаться!

      Три четверти часа спустя Дикой спустился по прочной веревке, завязанной для удобства по всей длинне узлами через каждые три четверти аршина и исчез в зарослях ольховых кустов, покрывавших почти всю северо-западную часть острова.

***
 
      Едва над болотом забрезжил рассвет, Вокул, получив подробные наставления от Селятина, расстался с ним и вернулся на условленное место, где расположился отряд Луконина.   Охотник подробно описал графу расположение окон в задней части старого здания и рассказал, что там ещё есть малозаметная проржавевшая стальная дверь запасного выхода. Вряд ли чёрным ходом до сих пор пользуются обитатели строения, так как его развалившееся крыльцо наполовину заросло вьюном, травой и берёзовой порослью. Оно выглядит совсем заброшенным.

      Ближе к полудню на дневку вдруг пришёл Дикой, появления которого уже никто не ожидал. Так и не сумев скрыть изумления, потрясённый граф уставился на лазутчика долгим изучающим взглядом.

      - Где ты был, холоп? – спросил он, подозрительно щурясь. – Только не вздумай врать!

      Грозный вид графа и его явное недоверие Дикого, казалось, совсем не испугало.

      - Не вели казнить! Врать не буду, барин! Меня схватили прямо на выходе с гати. Атаман Пупырёв тоже грозился предать лютой смерти, если увидит, что я к тебе перекинулся. Насилу отбрехался! Он мне поверил, закрылся в доме со своими людьми и полонянками и поручил наладить оборону.

      - Так в чём же его хитрость, болван? Надеется пересидеть в осаде, пока мне не надоест его брать измором?

      - Хитрость в том, что он, прежде чем уйти на остров, послал гонцов за своими приятелями – атаманами окрестных ватаг. Они уже стягивают свои силы к Змеиным болотам. И ты, когда пошёл за ним следом на остров, оказался в ловушке.

      В ловушке, говоришь? Интересно, как он это сделает? Я так понимаю, что перекрыть нам выход на остров через старую гать он вряд ли сможет. Даже если он поставит заслон на переправе, то мои охотники запросто перестреляют любую заставу. Супротив моих опытных стрелков с нарезными ружьями его живорезы с плюгавыми револьверами не выстоят.

      - Так Федька и не собирается оборонять старую гать и терять людей в перестрелке. Он всю свою ватагу увёл в Большой дом на острове.

      - Та-а-к! – протянул Луконин: - Если я начну штурмовать Большой дом на острове, то верные Федьке разбойные шайки ударят мне в спину? Я правильно понимаю, холоп?

      - Точно так, барин! Но тут нужно действовать быстро – взять главное здание острова прежде, чем подойдут ватаги пупырёвских прихвостней.

      - Легко сказать! А как это сделать быстро и без потерь, когда мои силы насчитывают всего полторы дюжины ружей?

      - Как стемнеет, подберемся к задней стороне пупырёвского строения. Там мной спущена веревка из чердачного окна. По ней заберемся в дом, сойдем с чердака и прикончим всю пупырёвскую ватагу. Особых хлопот это не доставит – у Пупырёва сейчас едва ли наберётся с дюжину людей.

      - Ладно плетёшь! Ну, а потом что? Сидеть в осаде, когда подойдут окрестные пупырёвские атаманы и обложать дом так, что головы не высунуть?

      - Провианта в доме не менее, чем на пару месяцев. Нужды никакой не будет. А еще Федька проболтался, что из дома есть секретный ход под болотом, ведущий к Санкт-Петербургскому тракту. Мы его или сами найдём, или заставим Упыря рассказать, где он. Уйдем по нему и прихватим пупырёвскую казну. Сказывают – в ней миллионы ассигнациями, золотом и камешками.

      Луконин задумался. Если всё, что рассказал лазутчик, правда, то единственный выход из сложившейся ситуации – взять старый дом иперебить его гарнизон, а потом уйти тайным ходом, если таковой действительно есть в логове Упыря.

      - Хм-м!.. А ведь ты, пожалуй, прав, смерд! – сказал граф и бросил на Дикого рассеянный и ничего не обещающий взгляд, каким смотрят на домашнюю живность, когда раздумывают не приказать ли приготовить её сегодня на ужин. – Кто ещё находится в доме? Ты, кажется, говорил о каких-то пленниках, которых Пупырёв удерживает в качестве заложников? Кто они?

      - Вместе с Федькой проживает повар из города Парижу господин Дюбуа и три срамных девки для телесной забавы. Потом три девицы-сиротки, дочери замученного злодеями демьяновского батюшки…

      - Постой-ка! Ничего не путаешь? Вроде бы, прошёл слух, что вся семья демьяновского попа погибла от рук неизвестных злодеев?

      - Так живы же отроковицы, ваше сиятельство! Живы чудесным спасением, сам с ними разговаривал!

      - М-да!.. Ну, ладно… Кто ещё?

      - При них две деревенских бабы Параскева и Неонила в прислугах… Тут, вроде бы, отроковицы узрели сегодня на лугу тех злодее, что лютовали в поповской усадьбе. Среди них признали одного хромого в чёрной безрукавке и мастерового, который ими верховодил. Мастеровой-то один говорил по-русски, все остальные на непонятном языке перекликались…

      - Узнали злодеев, говоришь?

      - Истинно так, барин! Сдается мне, что это десятский Елизаров и его люди…

    - М-да!.. Очень похоже!  - Помещик глубоко задумался, и сказал: - Мне следовало бы догадаться!

      Потом махнул рукой: - Это все? Или там кто-то ещё живёт?

      - Федька захватил вдову полковника Милорадова-героя Восточной войны с их дочерью восьми лет, горничной и старым слугой.

      - Вот как? Это интересно! Ну, и какова из себя эта вдова Милорадова?

      - На господский-то манер, вроде как раскрасавица - легкая, словно бабочка, а для хрестьянина – худа больно, ни куль репы с поля, ни вязанку дров из дровянника принесть, ни теста намесить, ни бадью пойла для порося поставить - того и гляди в поясе переломится, как соломинка.

      Луконин хмыкнул: - Ну, репу дёргать и дрова носить – это, холоп, не господское дело! Варвара Ивановна Милорадова урождённая Астахова. Она происходит из старинного княжеского рода. Столбовая дворянка – это не простая баба, на которой можно только дрова возить! И как Упырь себя с ними ведёт? Не обижает?

      - Обращается почтительно, хотя мадам Милорадова Федьку не привечает. Зато её дочь считает Пупырёва, вроде как разбойником из сказки и с интересом с ним разговаривает.

      - М-да! – граф презрительно усмехнулся: - Федька - этот предводитель отребья, корчит из себя джентльмена, тогда как на самом деле внутри он – полное ничтожество, плебей и сноб с замашками худого актёришки из провинциального театрика, играющего роль аристократа в пошлой пьеске!  Vulgaire arriviste*(2)! -  и ничего более!

      Мельком глянув на растерянное лицо Дикого, силящегося понять, что граф сказал об атамане Пупырёве, Луконин неожиданно пришёл в неистовство: - Сгинь с глаз моих низкий смерд! Не тебе вести разговоры с благородным человеком, скотина!

      Перепуганный клеврет тут же исчез в ольховых кустах, а озабоченный Луконин кликнул Елизарова.

      - Вот что, десятник! – сказал граф, когда Харитон Матвеевич прибыл на его зов: - Хочу с тобой посоветоваться насчёт дальнейших совместных действий. Тут ко мне мой лазутчик пожаловал, коего я уже не чаял увидеть. Похоже, он сумел войти в доверие к атаману Пупырёву и разузнать, что задумал этот прохвост.

      - Так вот – плохие новости, десятник! – сказал он и выложил Елизарову всё, что сообщил ему бывший разбойник Дикой.

      - Нужно убраться с острова и как можно быстрее! – предложил Елизаров. – Иначе нас всех здесь прихлопнут, как в мышеловке! Другого пути не вижу!

      - Поздно! – отрезал Луконин: - Дорога через гать отрезана. Два моих охотника сунулись было вернуться на нашу стоянку у болота, чтобы забрать из тайника мешки с продуктами, которые оставили на дневке, так на середине переправы их обстреляли с того берега. Еле ноги унесли!

      - Так что делать прикажешь, ваше сиятельство? Лезть напролом в старое здание на острове, где засел атаман Упырь со своей шайкой?

      - Придётся!

      - Это самое безнадёжное дело, которое только можно придумать! Нас всех перебьют под его стенами.

      - Дикой предлагает забраться в дом Пупырёва через чердачное окно. Он сам спустился по веревке с чердака и пришёл ко мне. По этой же веревке, как стемнеет, мы поднимемся на чердак, а ночью, когда Пупырёв и его головорезы заснут, порежем их на куски спящих.

    Десятник покачал головой: - У меня нет веры этому перебежчику. Если это ловушка, нам самим перережут глотки в пупыёвском логове!

      - Без разницы. Если останемся на месте, то перебьют под стенами треклятого пупырёвского строения!  Так что, придётся рискнуть! Только нужно быть настороже и смотреть в оба!
      
     ***

      Баратынский совершенно выбился из сил, когда к рассвету наконец добрался до зарослей ольхи в западной части острова. Он обмотал верхнюю часть импровизированных костылей обрывками нижнего белья, чтобы они не так сильно натирали тело, но это помогало плохо, и он стёр кожу подмышками до кровавых мозолей.

      Из кустов была хорошо видна задняя часть бывшего фабричного корпуса с развалинами крыльца чёрного хода. Полтора часа Андрей Иванович наблюдал за казармой и окрестностями, но не заметил никакого движения. Он едва не задремал от усталости, но неожиданный пушечный выстрел и спорадическая ружейная пальба со стороны главного фасада здания мгновенно смахнули с него сонливость. Так как после нескольких выстрелов вновь наступила тишина, он терялся в догадках, что там могло произойти. Во всяком случае, это никак не могло быть началом штурма строения. Оставалось только наблюдать и ждать малейшей возможности как-то повлиять на происходящее.

      Прошло еще около часа и неожиданно Баратынский заметил человека, спускающегося по веревке с заднего фасада здания. Веревка свисала из чердачного окна, и её не втянули обратно, когда человек ступил на землю.

      Интересно, кто это такой? Сбежавший из осаждённого дома разбойник, спасающий свою шкуру? Разведчик, посланный Пупырёвым проверить обстановку вокруг здания?

      Тем временем человек отошёл от стены на несколько шагов и, задрав голову, помахал рукой, видимо, тем, кто проводил его на вылазку из чердачного окна. Потом бегом бросился в кусты саженей на сто слева от Баратынского.

      У Андрея Ивановича сразу же появилось желания воспользоваться спущенной веревкой и забраться на чердак пупырёвской обители, но, наверняка, возвращения лазутчика там остались ждать его провожатые. Забраться по веревке со сломанной ногой он еще как-то сможет, но что ожидает его на чердаке? И сколько там затаилось бандитов? Положим, он сможет перестрелять их всех, но будет большой шум, и как потом повернётся дело – не угадаешь! Слишком большой риск…

      Пока Баратынский раздумывал, как поступить, справа от него из зарослей ольхи у дальнего угла дома вышел человек и быстрым броском преодолел расстояние между кустами и стеной здания. Сначала Андрей Иванович подумал, что это вернулся пупырёвский лазутчик, но потом с удивлением узнал в человеке Селятина.  Молодой чиновник, прижимаясь к стене, пробирался к месту, где всё еще болтался конец спущенной с чердака верёвки. Окликнуть следователя Баратынский не мог – могли услышать люди в доме. И упустить Селятина, дать ему забраться на крышу, прямо в лапы пупырёвских головорезов, Андрей Иванович не хотел. Следователь уже пробовал на прочность свисающую с крыши веревку, когда Баратынский сложил обе ладони пирожком, оставив небольшой просвет между большими пальцами и трижды издал звук, очень похожий на крик большой выпи. Настоящий охотник, каким и был Селятин, не мог не услышать это характерное для выпи пение, прозвучавшее не темной ночью, как обычно, а поздним утром, и не догадаться об искусной подделке голоса болотной птицы.

      Нил Карпович отпустил веревку и стал внимательно оглядывать кусты. Показаться самому Баратынский тоже не мог, поэтому он слегка покачал веточкой ольхи, надеясь, что Селятин заметит это. Следователь действительно увидел этот знак и сразу догадался, что это кто-то из их команды подает ему сигнал. Он махнул в ответ рукой, потом указал на угол здания, где он вышел из зарослей, и показал, описав в воздухе полукруг, что он сейчас придёт в то место в кустах ольхи, где качнулась ветка.

      Баратынский ещё раз тряхнул листвой. Селятин кивнул и вернувшись назад, нырнул в заросли.
      
       - Боже мой! – воскликнул Селятин, увидев Баратынского на примитивных костылях: -  Что с вами, … э-э-э… Андрей Иванович?

      - Меня едва не убила взбесившаяся лошадь, когда стали происходить катастрофические катаклизмы в той стороне, где находится Чёртов овраг. У меня, скорее всего, сломана голень. Не могу ходить. А вы, Нил Карпович, какими судьбами здесь оказались?

      - Нашёл дорогу через болото.

      - Невероятно! До сих пор считалось, что Змеиные болота совершенно непроходимы!

      - Похоже, что так оно и есть! Я едва не погиб буквально в шаге от берега. Один местный житель по имени Вукол вытащил меня из трясины.

      - Охотно верю! У вас такой вид, мой дорогой, будто вы побывали в преисподне.

      - Мне просто несказанно повезло, что мой спаситель пришёл на помощь, когда я уже прощался с жизнью.

      - Постойте, а как он сам оказался здесь?

      - Вукол - один из егерей нашего с вами старого знакомого – безумного помещика Луконина. Граф прознал, что разгромленный в пух атаман Упырь хранит на острове добытые разбойным промыслом и грабежом несметные богатства, и решил завладеть ими. К нему присоединился некий господин Елизаров со своими контрабандистами. Вы должны помнить, что Цыган называл его непосредственным исполнителем злодейского убийства демидовского батюшки, его семьи и ещё десяти человек, случайно оказавшихся на подворье отца Серафима.

      - Весьма странно, что вам помог один из людей злодея Луконина!

      - Граф – страшный человек необузданного, можно сказать, звериного нрава. Человеческая жизнь для него ничего не стоит. Как рассказал мне Вукол, помещик вчера утопил в болоте одного из родственников Вукола. Вполне естественно, что егерь теперь ненавидить графа всей душой!

      - Понятно! Надо думать, что в стане наших врагов у нас теперь есть свой человек.

      - Выходит – это так! Мало того, Вукол сказал мне, что многие его товарищи совсем не горят желанием пускаться в опасные авантюры ради своего сумасшедшего хозяина.

      - Как вы думаете, Луконин попытается штурмовать обиталище Пупырёва?

      - Ну, это вряд ли! Это старое здание – настоящая крепость! Захватить его можно только серьёзными силами регулярных войск в военной операции. Тут потребуется не менее двух рот пехоты и, желательно, пушки.

      - Но ведь вы, Нил Карпович, решили это сделать, я так понимаю, в одиночку?

      - Пришлось! А что делать, … э-э-э… Андрей Иванович? У атамана в заложниках девицы Крутицкие, мадам Милорадова с дочерью, ещё три женщины и старый слуга. Я увидел, как с крыши дома спустился человек и оставил на месте веревку, которой он воспользовался. Решил рискнуть.

      Баратынский покачал головой: - Ах, Нил Карпович! Нельзя же так безрассудно действовать! На что вы рассчитывали, забираясь в самое логово этого лютого волка!

      - Полагаю, человек из старого здания – дезертир, спасающий свою шкуру.

      - Почему вы так подумали?

      - Никто не втянул назад веревку, которую он спустил с крыши.

      - А если это лазутчик, который должен вскоре вернуться, а на чердаке сейчас находится с пол дюжины бандитов, ожидающих его возвращения? И забравшись по этой веревке, вы как раз попадете к ним в лапы?

      - Риск есть и довольно большой, но я не вижу другого пути проникнуть в здание, Андрей Иванович.

      Баратынский пристально посмотрел на молодого человека: - Скажите, Селятин, зачем вы так безрассудно рискуете? Я вам сразу скажу, что шансы на успех у того, кто рискнёт штурмовать логово Упыря в одиночку, равны нулю! И полная гарантия, что такого храбреца непременно убьют!

      Нил Карпович ответил не сразу. Он долго смотрел себе под ноги, опустив голову, а потом вдруг глянул прямо в глаза Андрею Ивановичу и выдохнул: - Я люблю госпожу Милорадову… Варвару Ивановну…

      Баратынский опешил. – Бог мой! – только и сумел он из себя выдавить. А Селятин продолжал: - В свое время её муж полковник Милорадов, предчувствуя свой скорый уход на войну, попросил меня, в случае чего прийти на помощь Варваре Ивановне… Защитить её, если понадобится… И я обещал Георгию Антоновичу! Жизни не пожалею, но не отдам её этому вурдалаку Пупырёву!

      Андрей Иванович не нашёлся, что сказать на это неожиданное признание молодого следователя, в растерянности отвел глаза и свозь листву окружающих их зарослей ольхи вдруг увидел того самого пупырёвского лазутчика, который полтора часа назад спустился с крыши дома. Тот, по всей видимости, уже возвращался обратно. Баратынский приложил палец к губам и указал на этого человека, быстро идущего к дому. Селятин кивнул, надвинул фуражку на глаза и исчез в кустах. Послышался легкий шелест раздвигаемой им листвы, но через несколько секунд его не стало слышно. Не прошло и минуты, как следователь вынырнул из кустов у дальнего угла строения. Он бросился бегом вслед за лазутчиком, который, не чувствуя опасности, уже подходил к тому месту на стене, где висела спущенная с крыши верёвка. Молодой следователь так стремительно налетел на Дикого, что тот обнаружил нападавшего только в самый последний момент, когда подбегающий к нему Селятин высоко подпрыгнул. Баратынский увидел, как тело следователя, уже летящее в воздухе, мгновенно приняло горизонтальное положение и собралось в узел. От мощного удара обеими ногами в верхнюю часть груди Дикой отлетел к стене, со всего маха сильно приложился затылком к кирпичной кладке и без чувств рухнул на землю. Не теряя времени, Селятин рывком перевернул разбойника на живот, заломил его руки за спину и быстро защелкнул наручники на запястьях, затем отхватил ножом большу часть левого рукава на его рубахе, аккуратно затолкал ему в рот и только потом огляделся.
 
     - Лихо! Чёрт меня подери! -  с восхищением подумал Баратынский и помахал Селятину веткой. Следователь махнул рукой в ответ, указал на кусты у дальнего угла дома, где они подходили почти вплотную к строению, потом взвалил на спину бесчувственного разбойника и и отправился к углу здания, где кусты подходили вплотную к строению. Андрей Иванович вздохнул и, опираясь на самодельные костыли, направился ему навстречу.

      Андрей Иванович кое-как доковылял до места, где его ожидал следователь и, кивнув на лежащего на земле разбойника, сказал шёпотом: - Приятно удивлён! Это мой старый знакомый – один из подручных атамана. Его Дикой кличут. Среди пупырёвского отребья выделялется редкой образованностью. Окончил, если не ошибаюсь, три класса народной школы. Работал в «Экспедиции заготовления государственных бумаг»*(4). Имеет обширные познания производства специальной бумаги для денег и самих денежных купюр разного достоинства.

      Так как побитый разбойник не подавал признаков жизни, Баратынский забеспокоился: - А вы, случаем, не прибили бедолагу, сударь? Я видел, как он боднул стену. Держу пари – в том месте наверняка осталась глубокая выбоина!

      - Да что ему будет, господин Баратынский! У всех супостатов из пупырёвского войска дубовые головы! Сейчас оклемается! – также шёпотом ответил Селятин и, наколонившись, похлопал Дикого по щекам. Лазутчик дёрнулся и открыл глаза.

      - Ну вот! Я же говорил! – сказал следователь, и приподняв Дикого, посадил его, прислонив спиной к молодой березе. Разбойник испуганно смотрел на них и беспокойно вращал глазами, переводя взгляд с одного на другого.

      - Надо бы его допросить, прежде чем лезть в гости к Пупырёву. Под стеной нас могут услышать из логова атамана или увидеть люди Луконина. Нам желательно не обнаруживать себя преждевременно. Предлагаю отойти в кусты, подальше к болоту и там распросить пленного.

      - Пожалуй, так и сделаем, Андрей Иванович, только вам ведь будет неудобно ходить туда-сюда с помощью рябиновых палок.

      - Ну, я думаю, господин Дикой любезно согласиться покатать меня какое-то время на своей спине. Тут получится не такой уж и долгий wanderweg*(4).

      - Его и спрашивать не надо – по глазам вижу, что согласен!

      - Ну, тогда поехали! – тихо сказал Баратынский, устраиваясь на широких плечах пленного.

      Через несколько минут блужданий по ольховым кустам Селятин выбрал небольшую полянку и помог Андрею Ивановичу спуститься на землю, потом вынул из рукава стилет, приставил его к горлу пленного и сказал: - Сейчас я задам тебе несколько вопросов, э-э-э…Дикой, и вытащу кляп, чтобы ты мог ответить. Говори тихо, как мышка! Издашь звук чуть громче – сразу проткну шею. Скажешь правду – оставлю живым, а если соврёшь – умрёшь! Ты меня понял?

      Дикой поспешно кивнул в ответ.

      - Ну, вот и хорошо! – сказал следователь и осторожно вынул из его рта кляп.

      - Теперь рассказывай, как на духу, всё, что знаешь, всё по порядку.

        Острое, как шило, острие стилета чувствительно кололо кожу на шее, и Дикой действительно рассказал, что у атамана осталось мало людей, а боеприпасов для имеющегося у них оружия хватит всего на пару минут боя, если Луконинские охотники и дворовые совместно с контрабандистами Елизарова начнут штурмовать остров. Поэтому атаман послал гонцов к главарям окрестных шаек Мизгирю, Хрусту и Кощею. Они должны подойти или сегодня к вечеру, или завтра утром.

      Ему пришлось со многими подробностями рассказать и о том, что Пупырёв хорошо обращается с госпожой Милорадовой, её дочерью и другими полонянами. Это немного успокоило и Селятина, и Баратынского.

      Потом Дикой рассказал, что на чердаке его возвращения ожидает человек атамана.

- М-да! Наверняка любой из пупырёвских клевретов меня сразу признает, если увидит! – сказал Баратынский: - И сразу поднимет тревогу…

      - Как его зовут? – спросил следователь у Дикого.

      - Тришка Ржавый…   

      - Давайте дождемся сумерек. – предложил Селятин. – В темноте будет трудно распознать кого-то, а ты, Дикой, скажешь этому Ржавому, что привел с собой двух человек от Мизгиря.

      - А если он не поверит? – засомневался Дикой.

      - С чего бы это?.. Впрочем, мы умеем уговаривать сомневающихся! – сказал Селятин.

      Время до вечера длилось очень долго. Дикого пристегнули наручниками к стволу молодой березки, он растянулся на траве и вскоре заснул.

      Селятин внимательно осмотрел сломанную ногу Баратынского и сказал, что дело не так плохо. Нога действительно сломана, но перелом не очень сложный. Он долго и осторожно щупал место перелома, потом аккуратно и очень профессионально вправил кость и наложил новую шину. Баратынский почувствовал себя значительно лучше.
      - Где вы учились лекарскому искусству, Нил Карпович? – спросил он.
 
      - В Сорбонне паралелльно с факультетом права я посещал специальные курсы военной хирургии на факультете медицины. Их вёл знаменитый ученик выдающегося хирурга и травматолога Огюста Нелатона*(5) профессор Арман-Луи Верлен*(6). Мои друзья из Сюрте посоветовали мне получить такие знания. В такой сфере как правохранительная деятельность, связанная с криминалом, это всегда пригодится.
 
      Сгустились вечерние сумерки, когда Дикой в сопровождении молодого следователя доставил Баратынского к месту под стеной, где с крыши свисала веревка.

      - Я поднимусь первым, - сказал Селятин: - за мной следом месье Дикой. А как подниметесь вы, Андрей Иванович? Может вам лучше остаться внизу?

      - Не беспокойтесь, Нил Карпович, я ещё способен передвигаться, по крайней мере, вертикально без посторонней помощи.

      Селятин покачал головой и быстро вскарабкался по веревке к чердачному окну. Когда верёвка перестала колебаться под его весом, Баратынский снял с Дикого наручники, кивнул на стену и покрутил перед его носом стволом револьвера: - Теперь ты полезай, приятель! И не вздумай хитрить!

      Разбойник пожал плечами и, примерившись, довольно ловко взобрался наверх, где Селятин, за шиворот втащил его на пологую крышу.

      Следом за ними, подтягиваясь на одних только руках, удивительно быстро поднялся и Баратынский.

      Селятин подтолкнул Дикого к чердаку, шепнув: - Давай, действуй!

      - Эй, Тришка! – сунув голову в чердачное окно, позвал разбойник: - Это я – Дикой!  Со мной ещё двое. Атамана Мизгиря люди! Иди сюда, кощеево семя!

      Ответом ему была тишина. Дикой позвал ещё несколько раз. Из глубины чердака не донеслось ни звука.

      - Что за оказия? – удивился он: - Куда он запропастился?

      - Спит, наверное, а возможно отлучился по нужде или по какому-то другому срочному делу… - сказал Селятин и обратился к Баратынскому: - Андрей Иванович, полагаю, мне придется спуститься и осмотреть чердачное помещение. У вас есть спички? Мои-то промокли в болоте.

      - Не нравится, Нил Карпович, мне эта диспозиция. Не ловушка ли это?

      В этот момент, воспользовавшись заминкой, Дикой оттолкнул Селятина и прыгнул в чердачное окно. Всед за ним тут же прыгнул и следователь.

      Темень под крышей была столь непроницаема, что Нил Карпович сразу же потерял Дикого и беспомощно закрутился на гляняном полу чердака, размахивая руками: - Чёртов сын! Где ты, бандитская рожа?

      Чердачное окно находилось на уровне человеческого роста, и Баратынский, свесившись из него на руках, рискнул спуститься вниз.

      - Сейчас я зажгу огонь! – сказал он и чиркнул спичкой о коробок.
   
      Едва головка спички зажглась, как в четырех саженях от них неожиданно вспыхнул яркий свет мощного керосинового фонаря с зеркальным отражателем света. Он мгновенно разогнал мрак и осветил всё вокруг. Фонарь, видимо, прятали в мешке из парусины, и, быстро извлечённый наружу, он слепил глаза. Селятин и Баратынский могли видеть только неясные силуэты людей, стоявших совсем близко с наведёнными на них ружьями.

      - Только не делайте глупостей, господа! – раздался уверенный голос, показавшиймя Баратынскому знакомым. – Я атаман Пупырёв. Учитывая ваше теперешнее, весьма затруднительное положение, у меня будет к вам предложение, от которого вам, господин коллежский асессор и вам, господин фон Клюге … Ах да! Миль пардон!.. Господин Баратынский! – тут Фёдор Дормидонтович издал легкий смешок и продолжил: - Лучше бы не отказываться! Вы готовы повременить со стрельбой и внимательно выслушать меня, господа?

      - Мы готовы вас слушать, месье Пупырёв! – сказал Баратынский.

      - Отлично! Но сначала я вынужден просить вас, во избежания случайных выстрелов, спрятать свои револьверы. Клянусь, я отпущу вас восвояси, даже если вы не примете моих условий!

      - У нас, во всяком случае, у меня, Фёдор Дормидонтович, есть сомнения, что вы сдержите своё обещание и не расстреляете нас, когда мы уберем оружие.

      - Да будет вам, Карл! Если бы я хотел вас убить, то я не стал бы вступать с вами в переговоры, а сразу же сделал бы это, когда вы оказались здесь.

      - Резонно! Так что бы вы хотели нам предложить, атаман?

      - Союз, господа!

      - Простите, что?

      - Временный союз, господа!

      Несколько минут длилось молчание, видимо, Селятин и Баратынский с трудом осмысливали предложение атамана.

      - Подите вы к чёрту, месье Пупырёв! – наконец не выдержал молодой следователь: - Я так понимаю, вы предлагаете правительственному чиновнику, служащему уголовного сыска заключить союз с атаманом разбойничьей шайки?

      - Прошу прощения, господин коллежский асессор! Буду весьма признателен, если вы сообщите какой вы фамилии, как вас величают и кого вы представляете в настоящий момент?

      - Следователь клинского уголовного сыска Селятин Нил Карпович! – представился молодой человек.

      - Отлично, сударь! Я прекрасно понимаю ваше негодование, господин Селятин, но, прежде чем заявлять о своём решительном отказе от союза со мной, хотя бы выслушайте мои аргументы! Надеюсь, это не так сложно сделать!

      - Давайте послушаем его, Нил Карпович! – сказал Баратынский. – будем, хотя бы понимать логику действий знаменитого бандита Федьки Упыря!

      - Вы напрасно стараетесь меня оскорбить, Карл…  - тут Пупырёв запнулся. – О-о! Прошу прощения, Андрей Иванович! Так вот - я прекрасно знаю, как ко мне относиться местное население и должны относиться так называемые приличные люди. На своём веку я наслушался достаточно много всяких гадостей в отношении моей скромной персоны, но постарайтесь выдержать, хотя бы, некое подобие политеса, принятого у приличных людей на время переговоров. Взаимная неприязнь отнимает драгоценное время и сбивает общий настрой на достижение взаимопонимания.

      - Хорошо! Можете изложить ваши предложения, господин Пупырёв!

      - Благодарю вас! Итак, в настоящее время у нас с вами общий враг, вернее, общие враги: безумный граф Луконин, известный в этой местности своими чудовищными преступлениями, и контрабандист Елизаров, со своими людьми, виновный, кстати, в зверском убийстве демидовского батюшки Серафима, его семьи и ещё десяти ни в чём не повинных людей. Один другого стоит, два сапога – пара, если можно так выразиться! Эти мерзавцы вознамерились взять штурмом моё временное пристанище и завладеть…, так сказать, запасом денег, золота и драгоценностей, который мне удалось… ну, скажем так, скопить за несколько весьма напряжённых лет … э-э-э… работы…

      - На большой дороге! – добавил Селятин.

      - Вот что я скажу вам, молодой человек! – Пупырёв явно старался подавить подступающую ярость и говорил тихо, но отчётливо выговаривая каждое слово. – Если вы не хотите меня слушать, то можете мне прямо сказать об этом! На вас и на вашего удивительного спутника наведены готовые моментально выстрелить стволы ружей и револьверов. Предупреждаю вас, что я не намерен долго терпеть ваши петушиные наскоки. А моё терпение не беспредельно!

      - Я приношу вам извинения за моего молодого коллегу, Фёдор Дормидонтович! – сказал Баратынский, одёргивая Селятина за рукав форменной тужурки. – У него нет большого жизненного опыта. Молодость – это, знаете ли, тот недостаток, который совсем исчезает со временем.

      - Я могу продолжать? – злым голосом спросил ещё не остывший от гнева Пупырёв.

      - Разумеется, Фёдор Дормидонтович! – снова за следователя ответил Баратынский.

      - Так вот, господа! – голос атамана вновь принял деловой тон. – Дело в том, что у меня на попечении в этом здании находится девять случайных людей, которые никоим образом не должны пострадать в предстоящих, по всей видимости, нам перестрелках и поножовщине. Это госпожа Милорадова и маленькой дочерью, её горничная и пожилой слуга, а также юные сестры Крутицкие, дочери зверски замученного демидовского батюшки Серафима и две сопровождающих их деревенские бабы. У меня нет полной уверенности, что с моими силами можно защитить их от убийц. Сиротки Крутицкие опознали в людях Елизарова тех самых негодяев, что так кроваво отметились на подворье демидовского священника, а кто такой одержимый животной похотью помещик Луконин и что он может сделать с попавшеими в его руки женщинами, вы знаете. 

      Насколько я понимаю, вы, господа, пришли именно за этими людьми, попавшими в весьма скверную ситуацию, пришли, чтобы спасти их. Вы, конечно, можете считать меня кем угодно, но клянусь, что я тоже не хочу, чтобы они как-то пострадали. Все мои … э-э-э … гости живы, здоровы, находятся в добром здравии и относительной безопасности под моей защитой. Допустим, вы сейчас затеете перестрелку, в которой погибнет ваш покорный слуга и его люди. В этом случае вам самим придётся противостоять почти двум десяткам новых, я думаю, более опасных врагов, чем мои полупьяные головорезы. Люди Луконина – все поголовно охотники и прекрасные стрелки. Контрабандисты Елизарова тоже прекрасно подготовлены. Одолеете ли вы их – большой вопрос! Вы же не будете отрицать, что риск очень велик!  Между прочим, до меня дошли слухи, что следователь клинского уголовного сыска коллежский асессор Селятин, - тут атаман слегка поклонился: - приехал сюда именно для того, чтобы найти и задержать убийц, вырезавших семью демидовского священника и десять случайых людей в усадьбе несчастного батюшки Серафима. Вот вам весьма удобный случай отличиться, месье Селятин! Преступники сами идут вам в руки!

      Предлагаю объединить наши усилия в противостоянии с полоумным графом и извергами Елизарова. Клянусь, я передам вам всех моих гостей в целости и сохранности, если, конечно, мы с вами останемся в живых, господа!  У меня единственное требование, чтобы меня и моих людей не подвергали аресту, задержанию и, естественно, суду после всех передряг, которые нам предстоит с вами выдержать. Вам достанется госпожа Милорадова, её прелестная дочь, горничная и старый слуга, а также сиротки Крутицкие и две справные деревенские бабы. Ну, а мне и моим орлам полная свобода и возможность уйти, куда нам заблагорассудится…

      Пупырёв выдержал паузу и спросил: - Вы согласны с моим предложением, господа?

      Повисла напряжённая тишина, потом Баратынский сказал: - Я согласен, месье Пупырёв!

      Селятин раздумывал чуть дольше, но всё-таки и он согласился: - Я вынужден принять ваше предложение господин Пупырёв! Тем не менее, я немедленно организую ваш розыск, когда мы получим возмжность связаться с законными представителями власти, сударь! Однако, обещаю, что у вас будет изрядная фора перед нами. Правда, больше суток я вам дать не могу.

      - О! Благодарю вас! Мне этого вполне хватит, чтобы бесследно раствориться на просторах России, господин коллежский асессор!

      Таким образом, полагаю, вынужденную сделку между договаривающимися сторонами можно считать совершённой, господа? И отныне, до полной победы над врагами, мы с вами, господин Селятин и господин Баратынский, будем считаться временными союзниками, не так ли?

      - Считайте нас кем угодно, господин Пупырёв! Я вам обещаю, что мы поддержим вас, если вы и ваши люди вступите в противостояние с графом Лукониным и убийцами семьи демидовского священника.

      - Я вам верю, господин Селятин!

      - Не могу сказать того же, месье, но у меня выбора нет, как я понимаю!

      - Могу сказать, Нил Карпович, что я действительно держу слово. В этом можете не сомневаться!

      – Нам придется вам поверить, Фёдор Дормидонтович! -  сказал Баратынский: - У нас, как сказал господин следователь, действительно нет выбора. – И, если вы не против, Нил Карпович, то наше соглашение с господином Пупырёвым немедленно вступает в силу!

      - Я не против, Андрей Иванович!

      - Вот и отлично! – обрадовался атаман и махнул рукой своим людям: - Опустите оружие, ребята! Господин Баратынский и господин Селятин – отныне наши союзники!

      Пупырёв вынул из жилетного кармана часы и наклонился к фонарю: - Сейчас без четверти одиннадцать, господа! Я полагаю вы не прочь подкрепиться? Через четверть часа приглашаю вас на ужин. Особенно изысканного стола не обещаю, но мой повар, месье Дюбуа, готовит превосходно!

      Атаман захлопнул крышку часов: - К сожалению, сестры Крутицкие и маленькая Полина уже спят, но госпожа Милорадова, я думаю, несомненно будет рада увидеть своих старых знакомых!

      Широким жестом Пупырёв указал в глубину чердака, где едва виднелся проём выхода на лестницу, ведущую на второй этаж здания: - Прошу, господа!

      - К сожалению, у меня сломана нога, Фёдор Дормидонтович! Буду, весьма благодарен, если кто-нибудь из ваших людей помжет мне…

      - Боже мой, почему вы сразу не сказали мне, Карл! У меня были далеко идущие планы насчёт вас!

      - Моё настоящее имя Андрей, сударь!

      - Ах, да! Миль пардон, Андрей Иванович! Я никак не могу привыкнуть к регулярной смене ваших имён!

      - Сожалею, что разочаровал вас! Но, вероятно, что-то вы хотели поручить мне, как я понял?

      - Пустое, Андрей Иванович! Полагаю, мы справимся и без вас.


ПРИМЕЧАНИЯ:    

Эскапада* – неожиданная экстравагантная выходка, провокация, выходящая за рамки приличия и явно нарушающая принятые нормы этикета.

*(1) – автор лично присутствовал на сеансе работы опытного психолога с клиентом, на котором происходило нечто подобное.

Vulgaire arriviste*(2)! – вульгарный выскочка! (франц.)

«Экспедиции заготовления государственных бумаг»*(3) – фабрика, где печатали деньги и облигации.

wanderweg*(4) – пеший маршрут (нем.)

Огюст Нелатон*(5)– преподаватель Сорбонны, выдающийся хирург. Годы жизни (1807-1873)

Арман-Луи Верлен*(6) – подробных сведений о нём найти не удалось.

(продолжение следует. Глава СIV - http://www.proza.ru/2026///)