В.К. Петросян (Вадимир). Россия будущего: Фашизм и Распад или Нооэтнизм и Суперразвитие. В 7-ми тт. Компендиум
АННОТАЦИЯ К СУПЕРКОМПЕНДИУМУ
по книге: В.К. Петросян (Вадимир). «Россия будущего: Фашизм и Распад или Нооэтнизм и Суперразвитие». В 7 томах
Перед читателем — суперкомпендиум семитомного исследования о двух принципиально различных траекториях будущего России как многонациональной, многокультурной и многоконфессиональной цивилизационной системы. Исходная постановка проблемы предельно жёстка: станет ли этническое многообразие России источником нарастающего внутреннего конфликта, фашизации и распада — или оно может быть сознательно преобразовано в один из главных ресурсов национального, интеллектуального, культурного и технологического суперразвития? Именно эта развилка образует смысловой стержень всего семитомника.
Автор рассматривает национальный вопрос не как изолированный комплекс проблем миграции, языка, межэтнических отношений или государственной национальной политики. Речь идёт о гораздо более глубоком процессе — о способе организации человеческого многообразия. Одна и та же этническая сложность может при различных институциональных, идеологических и культурных условиях порождать противоположные результаты. Она способна становиться генератором недоверия, социальной сегрегации, взаимной радикализации, политизации происхождения, конкурирующих национализмов и территориальной дезинтеграции. Но потенциально та же сложность способна создавать дополнительные языковые, культурные, интеллектуальные, демографические, предпринимательские и творческие комбинации, недоступные этнически и культурно закрытым обществам.
Отсюда главный предмет семитомника — не «национальности» сами по себе, а механизмы превращения различия либо в разрушительную, либо в созидательную силу.
Первая, диагностическая часть исследования посвящена фашизму, национализму и процессам фашизации. Автор стремится выйти за пределы определения фашизма только через конкретные режимы Италии или Германии XX века и исследовать более общий набор структурных признаков: превращение коллективной идентичности в высшую политическую ценность; противопоставление «своих» и «чужих»; создание иерархий человеческой полноценности; сакрализацию коллективного тела; подавление индивидуальной субъектности; культивирование врага; превращение насилия и принуждения в допустимый способ организации общества. Тем самым историческая ретроспектива используется не ради повторного описания уже изученных режимов, а для построения инструментария распознавания новых и промежуточных форм фашизации. Общая архитектура многотомника прямо задаёт переход от «генотипа фашизма» и ретроспективы к анализу современных механизмов этнонационалистической радикализации.
Особое место занимает российская проблематика. Исследуется парадокс, при котором национализм, декларирующий спасение и укрепление государства, способен сам становиться генератором его ослабления. Если значительная часть граждан начинает восприниматься не как полноправные соавторы общего государства, а как этнически маркированные «чужие», «гости» или условно менее полноценные носители российской идентичности, возникает встречная защитная этнизация меньшинств. Она, в свою очередь, подтверждает страхи националистов большинства и запускает следующий цикл радикализации. Формируется положительная обратная связь конкурирующих национализмов, в которой противники начинают взаимно производить и усиливать друг друга.
Именно поэтому одним из центральных понятий диагностического контура становится микрофашизация — проникновение логики этнической иерархии, коллективной подозрительности, унижения и исключения в повседневную жизнь, язык, медиа, социальные сети, бытовые отношения и массовые представления. Распад большого государства в такой модели начинается не с юридического изменения границ. Ему могут предшествовать распад общего пространства доверия, распад совместной идентичности, распад представления об общей справедливости и, наконец, распад готовности считать единое государство собственным. Территориальная дезинтеграция становится лишь поздней стадией гораздо более длительного процесса.
Но семитомник принципиально не ограничивается диагностикой угроз. Начиная с четвёртого тома происходит главный интеллектуальный поворот всей конструкции: от исследования механизмов распада — к проектированию механизмов развития. В качестве альтернативной парадигмы вводится Нооэтнизм — теория разумной организации этнического многообразия.
Нооэтнизм отвергает две противоположные крайности. Первая превращает этническое происхождение человека в почти неизменную судьбу и требует от него обязательного воспроизводства заданной идентичности. Вторая рассматривает этничность как архаический остаток прошлого, который модернизация должна постепенно растворить. Вместо этого предлагается модель, в которой этническая культура получает право на сохранение и развитие, но человек сохраняет право свободно определять степень своей принадлежности к ней, соединять несколько идентичностей, создавать смешанные формы или вообще не делать этничность центральной частью собственной личности. Один из фундаментальных принципов этой конструкции выражен автором предельно чётко: этнос имеет право на развитие, но не имеет права собственности на человека.
Отсюда возникает система взаимосвязанных понятий: Нооэтнизм, трансэтнизм, панэтнизм, метаэтнизм, гармонический этнизм, этническая проницаемость, совместимые идентичности, панкультурная рекомбинация и панкультурный гетерозис. Их объединяет идея перехода от простой терпимости к различию к сознательному использованию различия как генератора новых возможностей. Сильная культура другого народа в такой модели перестаёт автоматически восприниматься как угроза собственной культуре; взаимодействующие культуры способны создавать третьи формы — новые языковые практики, семейные модели, интеллектуальные школы, предпринимательские сети, художественные направления и социальные технологии.
Следующий уровень — Эконооэтнизм, то есть превращение общей философии Нооэтнизма в распределённую систему институтов. Гармонизация межэтнических отношений здесь не может быть функцией одного министерства или ведомства. Она должна происходить одновременно в семье, школе, университете, городе, экономике, миграционной системе, правоохранительных органах, судебной практике, цифровой среде, диаспорах, культурных и религиозных организациях. Особое значение приобретают языковые технологии, искусственный интеллект, системы машинного перевода, цифровые корпуса малых языков, межкультурное образование, раннее предупреждение конфликтов и новые интерфейсы взаимодействия государства, личности и этнокультурных сообществ. Основной принцип этого контура — межэтническую гармонию необходимо производить раньше, чем возникает межэтнический конфликт.
Однако конечная задача проекта существенно шире гармонизации. Нооэтнизм нужен не только для того, чтобы Россия не распалась. Он должен сделать её более способной к развитию. Поэтому следующим понятием становится суперразвитие — ускоренное качественное развитие, возникающее благодаря соединению и рекомбинации человеческих, интеллектуальных, культурных, технологических и организационных потенциалов. Многообразие в этой системе перестаёт быть исключительно объектом защиты и становится производительным ресурсом.
Тем самым меняется сам критерий эффективности национальной политики. Недостаточно добиться отсутствия погромов, массовых столкновений или сепаратизма. Это лишь минимальный уровень безопасности. Более высокая цель состоит в том, чтобы различия между людьми и культурами создавали дополнительный образовательный, научный, изобретательский, предпринимательский, демографический и цивилизационный эффект. Государство будущего должно спрашивать уже не только: «Как не дать многообразию разрушить нас?», но и: «Как организовать его так, чтобы без этого многообразия мы развивались медленнее?» Именно такой переход от управления риском к производству дополнительной сложности составляет один из наиболее радикальных тезисов конструктивной части семитомника.
В финальном контуре исследования российская проблематика выводится на метацивилизационный уровень. Нооэтнизм рассматривается как возможная ступень более масштабного перехода — от конкурирующих этнических и национальных систем к новым формам организации человечества, искусственного и гибридного интеллекта, метаязыкам, новым инструментам мышления, аронтизации и третьей нооформации. Здесь появляется авторский термин «метафашизм», который в рамках данной концепции специально противопоставляется историческому фашизму: если классический фашизм консолидирует «своих» посредством противопоставления «чужим», то метафашизм в авторском значении должен, напротив, преодолевать фундаментальное деление человечества на несовместимые коллективные лагеря. Поэтому термин необходимо понимать именно внутри собственной понятийной системы автора, а не как продолжение или реабилитацию исторических фашистских идеологий.
С этой точки зрения Россия выступает в семитомнике не только объектом анализа. Она рассматривается как потенциальная лаборатория новой модели цивилизационной сложности: пространство, в котором исторически сосуществуют множество народов, языков, культур, религий и идентичностей и где поэтому особенно остро проявляется фундаментальный выбор между их конфликтной и созидательной организацией.
Суперкомпендиум сводит огромный семитомный корпус не к набору сокращённых пересказов, а к единой модели причин, механизмов, понятий, институтов и сценариев. Его задача — показать внутреннюю архитектуру проекта целиком: как из идентичности возникает национализм; как из национализма может возникать микрофашизация; как взаимная радикализация создаёт механизм саморазрушения; как Нооэтнизм предлагает изменить сам принцип работы с различиями; как Эконооэтнизм превращает новую парадигму в институты; как панкультурная рекомбинация превращает многообразие в источник новизны; как эта система выводит к теории суперразвития; и, наконец, как российская национально-цивилизационная проблема связывается с вопросом о будущих формах организации человечества.
Таким образом, перед нами не просто исследование фашизма, национализма или межэтнических отношений. Это проективная футурология России, построенная вокруг выбора между двумя самоподдерживающимися контурами.
Первый:
различие ; страх ; закрытие ; иерархия ; образ врага ; взаимная радикализация ; конфликт ; дезинтеграция ; распад.
Второй:
различие ; субъектность ; проницаемость ; взаимодействие ; рекомбинация ; коэволюция ; производство новой сложности ; суперразвитие.
Именно поэтому главный вопрос семитомника можно сформулировать ещё жёстче, чем вопрос о сохранении территориальной целостности России:
сумеет ли Россия в XXI веке перейти от управления многообразием как проблемой к проектированию многообразия как одной из своих важнейших производительных сил — и превратить потенциальную энергию распада в энергию цивилизационного суперразвития?
********
© В.К. Петросян (Вадимир) © Lag.ru [Large Apeironic Gateway, Большой Апейронический Портал (Шлюз), Суперпортал в Бесконечность].
При копировании данного материала и размещении его на другом сайте, ссылки на соответствующие локации порталов Lag.ru и Proza.ru обязательны
Работа написана на основе концепции и разработок В.К. Петросяна при творческом и техническом участии ChatGPT 5.6. Thinking — Демичат Сапиенс (Саппи).
*********
Оглавление суперкомпендиума
В.К. Петросян (Вадимир)
«Россия будущего: Фашизм и Распад или Нооэтнизм и Суперразвитие»
В 7 томах
Архитектура суперкомпендиума сохраняет исходную последовательность семитомника: от построения общей теории фашизма и мировой сравнительной морфологии — через анализ российской траектории саморазрушения — к Нооэтнизму, Эконооэтнизму, Суперразвитию и далее к метацивилизационному горизонту.
Введение. Россия перед развилкой будущего
Две России будущего: логика распада и логика суперразвития
Почему национальный вопрос становится вопросом существования государства
Многообразие как угроза и многообразие как ресурс
От семитомника к суперкомпендиуму
Как читать эту книгу
Главная смысловая дуга: различие ; конфликт ; распад или различие ; взаимодействие ; рекомбинация ; суперразвитие
ЧАСТЬ I. ФАШИЗМ: ОБЩАЯ ТЕОРИЯ И ФАШИСТСКАЯ РЕТРОСПЕКТИВА
ГЛАВА 1. ПОЧЕМУ ТЕОРИЮ ФАШИЗМА НЕОБХОДИМО ПОСТРОИТЬ ЗАНОВО
Кризис понятия «фашизм»
Между историческим именем и универсальным социальным феноменом
Опасность чрезмерного сужения понятия
Опасность беспредельного расширения понятия
Фашизм как предмет исторической науки, политологии, социологии и социальной психологии
Главный вопрос: что именно делает фашизм фашизмом?
ГЛАВА 2. ФАШИЗМ КАК МНОГОУРОВНЕВАЯ СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ СИСТЕМА
Фашизм как идеология
Фашизм как движение
Фашизм как политический режим
Фашизм как социальная практика
Фашизм как массовое состояние
Фашизация как процесс
Различие между фашизмом и отдельными фашистогенными признаками
ГЛАВА 3. ГЕНОТИП И ФЕНОТИП ФАШИЗМА
Понятие генотипа фашизма
Национальные и исторические фенотипы
Инвариантные признаки
Типичные признаки
Факультативные признаки
Порог фашистской квалификации
Фашистогенный комплекс
ГЛАВА 4. МЕХАНИКА ФАШИЗАЦИИ
Коллективное сверхцелое
Разделение на «своих» и «чужих»
Иерархизация человеческих групп
Коллективизация личности
Конструирование внутреннего врага
Конструирование внешнего врага
Дегуманизация
Моральное исключение
Легитимация насилия
Культ силы, жертвы и смерти
Вождизм и политическая сакрализация
Массовая мобилизация
ГЛАВА 5. ФАШИЗМ И ОСНОВНЫЕ СИСТЕМЫ ОБЩЕСТВА
Фашизм и государство
Фашизм и право
Фашизм и демократия
Фашизм и экономика
Фашизм и религия
Фашизм и семья
Фашизм и демография
Фашизм и культура
Фашизм и историческая память
Фашизм и территориальный реванш
ГЛАВА 6. ФАШИЗМ ДО ФАШИЗМА
Возможен ли феномен до появления его теории и названия
Протофашизм и предтеоретический фашизм
Метод фашистской ретроспективы
Границы ретроспективной квалификации
Как избежать исторического анахронизма
Почему далеко не всякое массовое насилие является фашизмом
ГЛАВА 7. КОЛОНИАЛЬНАЯ И РАСОВАЯ ЛАБОРАТОРИЯ ПРЕДФАШИЗМА
Рабовладение и иерархия человеческой ценности
Колониализм и политическая антропология господства
«Цивилизованный» и «дикарь»
Расовая сегрегация
Коллективное наказание
Поселенческая экспансия
Концентрационный лагерь до классического фашизма
Демократия метрополии и насилие колонии
ГЛАВА 8. ИСТОРИЧЕСКИЕ ПРЕДТЕЧИ И ПЕРЕХОДНЫЕ КОМПЛЕКСЫ
Англо-американский расово-имперский комплекс
Младотурецкий национализм
Национальная гомогенизация
Пантюркистская идея
Российские предыстории
Черносотенство
Антисемитизм и погромная мобилизация
Русский протофашизм как исследовательская проблема
ГЛАВА 9. ПАСПОРТ ФАШИЗМА
Зачем необходим единый сравнительный инструмент
Паспорт национальной разновидности фашизма
Идеология и практика
Образ человека
Образ государства
Конструкция «своего» и «чужого»
Насилие
Религия
Экономика
Демография
Экспансия
Историческая мифология
Самоназвание и внешняя квалификация
От Паспортов к Метапаспорту фашизма
ЧАСТЬ II. ВСЕМИРНАЯ МОРФОЛОГИЯ ФАШИЗМА
ГЛАВА 10. КЛАССИЧЕСКОЕ ЕВРОПЕЙСКОЕ ЯДРО
Итальянский фашизм
Германский национал-социализм
Проблема отношения нацизма к фашизму
Австрийские разновидности
Испанский фалангизм
Португальский авторитарно-корпоративный комплекс
ГЛАВА 11. ВОСТОЧНОЕВРОПЕЙСКИЕ И БАЛКАНСКИЕ РАЗНОВИДНОСТИ
Румынская Железная гвардия
Венгерские радикальные движения
Хорватский усташизм
Балканская специфика
Национализм, религия и этническое насилие
ГЛАВА 12. ФАШИЗМ ЗА ПРЕДЕЛАМИ КЛАССИЧЕСКОЙ ЕВРОПЫ
Японский императорский ультранационализм
Милитаризм и имперская экспансия
Китайские фашистские движения
Гоминьдановский радикализм
Проблема цивилизационного переноса политических форм
ГЛАВА 13. АНГЛОСАКСОНСКИЕ ФАШИСТСКИЕ И ПРОФАШИСТСКИЕ ДВИЖЕНИЯ
Освальд Мосли и британский фашизм
Американские фашистские движения
Ку-клукс-клан и границы классификации
Фашистские структуры внутри либеральной демократии
ГЛАВА 14. РУССКИЙ ФАШИЗМ
Русская эмиграция
Российская фашистская партия в Харбине
Константин Родзаевский
Анастасий Вонсяцкий
Импорт европейских фашистских моделей
Соотношение русского национализма и русского фашизма
ГЛАВА 15. СПОРНЫЕ И ПОГРАНИЧНЫЕ НАЦИОНАЛЬНЫЕ КЕЙСЫ
Ивритский политический радикализм
Ревизионистский сионизм
Украинский радикальный национализм
ОУН и её фракции
Этническое насилие
Историографические споры о квалификации
Почему наличие фашистских движений не делает фашистским народ
ГЛАВА 16. ПАНТЮРКИЗМ, ТУРАНИЗМ И ЭТНИЧЕСКИЙ ЭКСПАНСИОНИЗМ
Пантюркизм
Туранизм
Радикальный турецкий национализм
«Серые волки»
Великий Туран
Границы понятия туранистского фашизма
ГЛАВА 17. ПОСТКЛАССИЧЕСКИЙ ФАШИЗМ XXI ВЕКА
Почему современный фашизм не обязан называть себя фашизмом
Этнорелигиозный радикализм
Реваншизм и историческая память
Цифровой национализм
Сетевые сообщества ненависти
Алгоритмическая радикализация
Фрагментарная и латентная фашизация
ГЛАВА 18. МЕТАПАСПОРТ ФАШИЗМА
Общее и национально-специфическое
Фашизм замыкания
Фашизм экспансии
Расовый фашизм
Этнический фашизм
Религиозно-национальный фашизм
Имперский фашизм
Колониальный фашизм
Фашизм большинства
Фашизм меньшинства
Взаимная фашизация
Универсальный структурный инвариант
ЧАСТЬ III. РОССИЯ И МЕХАНИЗМ САМОРАЗРУШЕНИЯ
ГЛАВА 19. РОССИЯ КАК МНОГОЭТНИЧЕСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИОННАЯ СИСТЕМА
Россия как государство
Россия как федерация
Россия как историческая имперская система
Россия как цивилизация
Русский народ и народы России
Этническая и гражданская идентичность
Проблема «государствообразующего народа»
Архитектура общей лояльности
ГЛАВА 20. ВЕЛИКОРУССКИЙ ШОВИНИЗМ
История понятия
Русский национализм и великорусский шовинизм
Этническое государство как идеал
Идея этнической привилегированности
Образ «инородца»
Ассимиляционное давление
Мигрантофобия
Исламофобия
Имперский реваншизм
ГЛАВА 21. МИКРОФАШИЗАЦИЯ ПОВСЕДНЕВНОСТИ
Что такое микрофашизация
Этническая социализация ребёнка
Семья, двор, школа
Этническая кличка
Повседневное деление на «своих» и «чужих»
Дискриминация в труде и жилье
Интернет-ксенофобия
Этническое унижение как накопительный процесс
Почему бытовая фашизация может быть опаснее небольшой экстремистской партии
ГЛАВА 22. ВЗАИМНАЯ ЭТНОФАШИЗАЦИЯ
От унижения к защитной идентичности
Консолидация меньшинств
Дезидентификация с государством
Историческая обида
Этническое предпринимательство элит
От автономизма к сепаратизму
Положительная обратная связь национализмов
Как противостоящие радикализмы начинают производить друг друга
ГЛАВА 23. НАЦИОНАЛИЗМ КАК ГЕОПОЛИТИЧЕСКАЯ УЯЗВИМОСТЬ
Внутренний конфликт и внешний субъект
Индуцированный этнонационализм
Национализм как прокси-инструмент
Информационная поддержка
Финансирование
Организационное воздействие
Шкала доказательности внешнего вмешательства
Граница между исследованием и конспирологией
ГЛАВА 24. ВНЕШНИЕ ЭТНОЦИВИЛИЗАЦИОННЫЕ КОНТУРЫ
Пантюркистский контур
Турция и тюркский мир
Китайский контур
Историческая и территориальная память
Украинский контур
Кавказский контур
Транснациональный исламский контур
Западные политики идентичности
Конкуренция внешних центров притяжения
ГЛАВА 25. КАК РАСПАДАЕТСЯ СЛОЖНОЕ ГОСУДАРСТВО
Распад пространства доверия
Распад общей идентичности
Регионализация
Элитный сепаратизм
Массовый сепаратизм
Экономический кризис как катализатор
Ослабление центра
Каскад суверенизаций
Территориализация этнических конфликтов
Интернационализация внутреннего распада
ГЛАВА 26. СЦЕНАРИИ РАСПАДА РОССИИ
Мягкая дезинтеграция
Конфедерализация
Этнотерриториальная фрагментация
Каскадный распад
Конкурирующие сепаратизмы
Внешнее вмешательство
Большой этноцивилизационный конфликт
Почему сценарий не является прогнозом
ГЛАВА 27. ПАРАДОКС НАЦИОНАЛИСТИЧЕСКОГО СПАСЕНИЯ РОССИИ
Национализм, который стремится укрепить Россию
Национализм, который сокращает пространство российской идентичности
Почему принцип «Россия для русских» способен уменьшать саму Россию
Сильный этнос и слабое государство
От этнической мобилизации к территориальной фрагментации
Необходимость принципиально иной парадигмы
ЧАСТЬ IV. НООЭТНИЗМ: ОБЩАЯ ТЕОРИЯ РАЗУМНОЙ ОРГАНИЗАЦИИ МНОГООБРАЗИЯ
ГЛАВА 28. ПОЧЕМУ СТАРЫЕ МОДЕЛИ НЕДОСТАТОЧНЫ
Национализм
Имперская ассимиляция
Интернационализм
Космополитизм
Мультикультурализм
«Плавильный котёл»
Этническая сегрегация
Пределы политики простой терпимости
Необходимость новой парадигмы
ГЛАВА 29. НООЭТНИЗМ И НООЦЕНТРИЗМ
Этимология и определение Нооэтнизма
Нооцентризм как методологическое основание
От управления этносами к организации субъектностей
Рост субъектности и сложности как критерий развития
Этническое многообразие как пространство возможностей
ГЛАВА 30. ЭТНОС И СВОБОДА ЧЕЛОВЕКА
Этнос как историческая система
Этническая культура и личность
Человек прежде этнической категории
Право на принадлежность
Право на дистанцирование
Право на изменение идентичности
Право на смешанную идентичность
Этнос не как тюрьма и не как музей
Принцип: этнос имеет право на развитие, но не право собственности на человека
ГЛАВА 31. СИСТЕМА ПОНЯТИЙ НООЭТНИЗМА
Трансэтнизм
Панэтнизм
Метаэтнизм
Гармонический этнизм
Этническая дистанция
Этническая проницаемость
Совместимые идентичности
Многоуровневая идентичность
Метакультура
ГЛАВА 32. ОТ АССИМИЛЯЦИИ К РЕКОМБИНАЦИИ
Односторонняя ассимиляция
Взаимная ассимиляция
Панкультурная ассимиляция
Панкультурная рекомбинация
Возникновение третьих культурных форм
Разнообразие как комбинаторное пространство
ГЛАВА 33. ПАНКУЛЬТУРНЫЙ ГЕТЕРОЗИС
От биологической метафоры к социальной гипотезе
Взаимодействие различающихся культур
Интеллектуальная рекомбинация
Языковая рекомбинация
Образовательная рекомбинация
Предпринимательская рекомбинация
Творческий эффект границ
Панкультурный гетерозис как источник дополнительного качества
ГЛАВА 34. НООЭТНИЧЕСКАЯ ЭТИКА
Равное человеческое достоинство
Неприменимость коллективной вины
Симметрия защиты народов
Критика культуры и ненависть к её носителям
Свобода слова
Предотвращение этнической вражды
Право культур на развитие
Право человека на индивидуальную траекторию
ГЛАВА 35. НООЭТНИЗМ, МИГРАЦИЯ И ДЕМОГРАФИЯ
Свобода взаимодействия и право государства регулировать миграцию
Интеграционная ёмкость общества
Права мигранта
Интересы принимающего общества
Культурно-демографическая безопасность
Межэтническая семья как социальный мост
Репродуктивная изоляция
Генетическое разнообразие и пределы биологических аналогий
Почему Нооэтнизм несовместим с расовой и евгенической иерархией
ГЛАВА 36. НООЭТНИЗМ КАК ПРЯМАЯ АЛЬТЕРНАТИВА ФАШИЗМУ
Две модели различия
Две модели человека
Две модели идентичности
Две модели государства
Две модели национального единства
Две модели будущего
От этнической конкуренции к коэволюции
Нооэтнический Метапаспорт
ЧАСТЬ V. ЭКООНООЭТНИЗМ: ИНСТИТУТЫ ГАРМОНИЗАЦИИ И СУПЕРРАЗВИТИЯ
ГЛАВА 37. ОТ ИДЕИ К САМООБУЧАЮЩЕЙСЯ ЭКОСИСТЕМЕ
Почему одной правильной идеологии недостаточно
Определение Эконооэтнизма
Распределённая институциональная система
Государство и общество
Экспериментирование
Отбор успешных практик
Обратная связь
Ограничения социальной инженерии
ГЛАВА 38. ЯЗЫКОВАЯ РЕВОЛЮЦИЯ
Язык как инфраструктура совместимости
Русский язык как общий язык коммуникации
Языки народов России
Многоязычие как ресурс
Цифровые корпуса малых языков
Исчезающие языки
Технологическая жизнеспособность языка
ГЛАВА 39. НООЛИНГВА И НООКОММУНИКАТОР
НооЛингва
Всеобщая бесплатная языковая среда
ИИ-преподаватель языка
Персонализированное обучение
НооКоммуникатор
Машинный перевод
Контекстуальный перевод
Перевод как мост к непосредственному общению
ГЛАВА 40. НООКУЛЬТУРНАЯ ИНФРАСТРУКТУРА
Ноокультурное наследие человечества
Цифровизация культур
Интеллектуальный перевод культурного контекста
Сравнительные культурные маршруты
Панкультурные лаборатории
Общие культурные проекты
Культура как рекомбинационная система
ГЛАВА 41. НООЭТНИЧЕСКИЙ ИСКУССТВЕННЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ
Задачи НЭИИ
Лингвистические агенты
Культурологические агенты
Юридические агенты
Конфликтологические агенты
Миграционные агенты
Этические агенты
Раннее обнаружение конфликтогенных процессов
Почему ИИ не должен создавать рейтинги этнической ценности человека
Человеческая ответственность за окончательное решение
ГЛАВА 42. ИНСТИТУТЫ РАННЕГО ПРЕДОТВРАЩЕНИЯ КОНФЛИКТОВ
Полиция и этнический фактор
Специализированная конфликтология
Медиация
Антидискриминационное право
Антиэкстремистская система
Превентивное вмешательство
Различение преступления человека и коллективной характеристики группы
Принцип: гармонию необходимо производить раньше, чем возникает конфликт
ГЛАВА 43. НОВАЯ МИГРАЦИОННАЯ АРХИТЕКТУРА
Миграция как полный жизненный цикл
Отбор
Въезд
Языковая адаптация
Правовая адаптация
Трудовая интеграция
Жильё
Городская среда
Ответственность работодателя
Ответственность посредников
Предотвращение этнических анклавов и теневых систем
ГЛАВА 44. ОБРАЗОВАНИЕ КАК ГЛАВНЫЙ ИНТЕГРАЦИОННЫЙ ИНСТИТУТ
Детский сад
Школа
Университет
Совместное обучение
История народов России
Многоязычное образование
Межкультурная компетентность
Образовательная профилактика ксенофобии
Нооэтническая социализация нового поколения
ГЛАВА 45. ОБЩЕСТВО КАК РАСПРЕДЕЛЁННЫЙ ОПЕРАТОР ГАРМОНИЗАЦИИ
Работодатель
Диаспора
Религиозная организация
Семья
Муниципалитет
Мегаполис
Медиа
Социальные сети
Культурные организации
Международный уровень
Почему ни одно ведомство не способно в одиночку «отвечать за дружбу народов»
ГЛАВА 46. ИЗМЕРЕНИЕ ЭТНИЧЕСКОГО КЛИМАТА
Этническая дистанция как измеряемый параметр
Доверие
Дискриминация
Сегрегация
Языковая доступность
Межгрупповые связи
Смешанные социальные сети
Карта конфликтогенности
Раннее предупреждение
Эконооэтнизм как самообучающаяся ноостема
ЧАСТЬ VI. НООЭТНИЧЕСКОЕ СУПЕРРАЗВИТИЕ РОССИИ
ГЛАВА 47. ОТ РАЗВИТИЯ К СУПЕРРАЗВИТИЮ
Почему экономический рост ещё не означает развитие
Определение Суперразвития
Гармонизация и ускорение
Человеческий потенциал
Интеллектуальный потенциал
Культурный потенциал
Организационный потенциал
Технологический потенциал
Комбинаторный ресурс многообразия
ГЛАВА 48. МНОГООБРАЗИЕ КАК ПРОИЗВОДИТЕЛЬНАЯ СИЛА
От затрат на «национальную политику» к инвестициям в сложность
Многоязычие
Культурные интерфейсы
Различные когнитивные традиции
Межрегиональные сети
Пограничные области знания
Новые комбинации компетенций
Многообразие как экономический актив
ГЛАВА 49. ПАНКУЛЬТУРНЫЙ ГЕТЕРОЗИС КАК ДВИГАТЕЛЬ ИННОВАЦИЙ
Новые комбинации знаний
Гибридные культурные формы
Инновации на границах традиций
Межэтническое предпринимательство
Межрегиональная рекомбинация
Многоязычие и когнитивное разнообразие
От культурного обмена к производству новой сложности
ГЛАВА 50. РОССИЯ КАК ЛАБОРАТОРИЯ НООЭТНИЗМА
Почему российская сложность создаёт особые возможности
Федеративное многообразие
Национальные республики
Мегаполисы
Малые города
Сибирь
Кавказ
Поволжье
Дальний Восток
Россия как мост цивилизаций
Единое цифровое пространство
ГЛАВА 51. ЭКОНОМИКА НООЭТНИЧЕСКОГО СУПЕРРАЗВИТИЯ
Региональная специализация
Культурные индустрии
Туризм
Образовательный экспорт
Языковые технологии
Ноокультурные платформы
Международные сети
Панкультурное предпринимательство
Экономическая цена доверия
Экономическая цена этнического конфликта
ГЛАВА 52. ФЕДЕРАЛИЗМ НОВОГО ТИПА
Сильный центр и сильные субъекты
Симметрия гражданских прав
Культурная автономия
Общая гражданская метаидентичность
Многоуровневая субъектность
Нооцентрическое принятие решений
Государство как оператор совместимости, а не хозяин идентичностей
ГЛАВА 53. ШЕСТЬ СЦЕНАРИЕВ РОССИИ БУДУЩЕГО
Инерционный сценарий
Сценарий фашизации
Сценарий этнической фрагментации
Сценарий внешней инструментализации
Нооэтнический сценарий
Сценарий Суперразвития
Точки бифуркации между сценариями
ГЛАВА 54. РОССИЯ ЧЕРЕЗ 10 ЛЕТ
Первичная деполяризация
Новая языковая инфраструктура
Нооэтническое образование
НЭИИ
Медиация
Миграционная реформа
Система измерения этнического климата
ГЛАВА 55. РОССИЯ ЧЕРЕЗ 25 ЛЕТ
Поколение нооэтнической социализации
Массовое многоязычие
Рост смешанных идентичностей
Панкультурная экономика
Новые формы федеративной интеграции
Снижение межэтнической дистанции
ГЛАВА 56. РОССИЯ ЧЕРЕЗ 50 ЛЕТ
Метакультура России
Нооэтническая цивилизация
Институциональный экспорт
Россия как создатель тиражируемых решений
Евразийское пространство нового типа
От геополитики контроля к геополитике привлекательности
ГЛАВА 57. РОССИЯ ЧЕРЕЗ 75–100 ЛЕТ
От национального государства к метаэтническим системам
Россия и планетарная кооперация
Сверхдолгий горизонт субъектности
Переход от Нооэтнизма к следующему уровню организации
Россия как один из центров третьей нооформации
ЧАСТЬ VII. ОТ НООЭТНИЗМА К АРОНТИЧЕСКОМУ ЧЕЛОВЕЧЕСТВУ
ГЛАВА 58. ПРЕДЕЛЫ ЭТНОСА, НАЦИИ И ГОСУДАРСТВА
Этнос как историческая форма
Нация как историческая форма
Государство как историческая форма
Наднациональные формы организации
Многоуровневое человечество
Почему развитию необходим метауровень
От многообразия народов к метачеловечеству
ГЛАВА 59. МЕТАФАШИЗМ: ОПАСНОЕ СЛОВО И НОВОЕ АВТОРСКОЕ ПОНЯТИЕ
Исторический фашизм и авторский метафашизм
Почему между ними необходим принципиальный разрыв
Fascia как метафора связывания
Объединение «своих» против «чужих»
Объединение человечества без конструирования абсолютного внешнего врага
Метафашизм как гипотеза становления человечества метасубъектом
Риск воспроизводства фашистской логики на более высоком уровне
Предохранители от нового коллективного абсолютизма
ГЛАВА 60. ОТ НООЭТНИЗМА К МЕТАЭТНИЧЕСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ
Нооэтнизм как первая ступень
Совместимость сильных этнических субъектов
Совместимость сильных государств
Планетарная кооперация без унификации
Многоуровневый метасубъект
Формула: Нооэтнизм собирает народы; следующий метауровень должен научиться собирать человечество
ГЛАВА 61. НООЦЕНТРИЗМ, ДЕМИУРГИЗМ И НОВАЯ ФИЛОСОФИЯ РАЗВИТИЯ
Нооцентризм
Демиургизм
Разум как субъект проектирования будущего
От адаптации к созиданию
Ответственность создателя
Свобода и управляемое развитие
Почему рост силы требует роста этических ограничений
ГЛАВА 62. НООТЕИЗМ, ДЕМИУРГИАНСТВО И ЭКООНООТЕИЗМ
Религия как система смыслопроизводства
Религиозные различия и ментальные войны
Нооцентрическое религиозное мышление
Ноотеизм
Демиургианство / демианство
Эконоотеизм
Метарелигиозная экосистема
Возможность духовной коэволюции
ГЛАВА 63. МЕТАВАВИЛОНСКАЯ БАШНЯ
Вавилон как символ разделения языков
Метававилонская башня как обратный проект
Всеобщая переводимость без уничтожения языков
Метаязыки
Когнитивный суперязык
Машинное посредничество
Сохранение языкового многообразия при росте взаимопонимания
ГЛАВА 64. ИСКУССТВЕННЫЙ И ГИБРИДНЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ
ИИ как новый субъект цивилизационной сложности
Человек и интеллектуальные машины
Гибридные когнитивные системы
Человеко-машинная ноостема
Новые инструменты мышления
Новые инструменты творчества
Новые инструменты принятия решений
Проблема сохранения человеческой субъектности
ГЛАВА 65. АРОНТИЗАЦИЯ ЧЕЛОВЕКА
Понятие Аронта
От человека к метасубъекту
Интеллектуальное развитие
Этическое развитие
Творческое развитие
Биотехнологическое развитие
Социальное развитие
Самоконструирование человека
Почему аронтизация не должна превращаться в новую расовую или кастовую иерархию
ГЛАВА 66. ТРЕТЬЯ НООФОРМАЦИЯ
Понятие нооформации
Первая нооформация
Вторая нооформация
Предпосылки третьей
Метаэтническое человечество
Металингвистическое человечество
Гибридно-интеллектуальное человечество
Аронтическая цивилизация
От человеческой цивилизации к планетарной системе разума
ГЛАВА 67. РОССИЯ КАК ЛАБОРАТОРИЯ, А НЕ ПОВЕЛИТЕЛЬ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА
Проверка модели на себе
Нооцентрическое лидерство
Экспорт решений вместо экспорта подчинения
Добровольная масштабируемость
Модульность институтов
Право других обществ изменять и улучшать предложенные модели
Лидерство через производство возможностей
ГЛАВА 68. СТОЛЕТНИЙ ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЙ ПРОЕКТ
Первые 10 лет
Первые 25 лет
Полувековой горизонт
Горизонт 75–100 лет
Что можно проектировать
Что невозможно предсказать
Сценарии и точки бифуркации
Почему проект будущего не является пророчеством
ЧАСТЬ VIII. ИНТЕГРАЛЬНАЯ МОДЕЛЬ: ДВА ПУТИ РОССИИ
ГЛАВА 69. СЕНСОГРАММА РАСПАДА
Различие
Категоризация
Иерархизация
Дегуманизация
Внутренний враг
Взаимная радикализация
Сегрегация
Дезидентификация
Сепаратизм
Распад
ГЛАВА 70. СЕНСОГРАММА СУПЕРРАЗВИТИЯ
Различие
Субъектность
Проницаемость
Совместимость
Диалог
Рекомбинация
Коэволюция
Панкультурный гетерозис
Производство новой сложности
Суперразвитие
ГЛАВА 71. ФАШИЗМ И НООЭТНИЗМ КАК ДВЕ ПРОТИВОПОЛОЖНЫЕ МАШИНЫ БУДУЩЕГО
Машина производства врага
Машина производства совместимости
Замкнутая идентичность
Открытая многоуровневая идентичность
Иерархия групп
Симметрия субъектностей
Насильственная гомогенизация
Рекомбинационное многообразие
Мобилизация против другого
Совместное производство нового
ГЛАВА 72. ГЛАВНЫЙ ПАРАДОКС СЕМИТОМНИКА
Многообразие как потенциальная причина распада
То же многообразие как потенциальный источник сверхразвития
Почему дело не в количестве народов
Почему дело не в самом различии
Решающая роль архитектуры взаимодействия
От национальной политики к инженерии совместимой сложности
ГЛАВА 73. РОССИЯ БУДУЩЕГО КАК ПРОЕКТ
Не прогноз, а пространство возможностей
Не неизбежность, а выбор траектории
Не одна реформа, а система взаимосвязанных преобразований
Не подавление различий, а повышение их совместимости
Не сохранение страны любой ценой, а создание страны более высокого уровня развития
ЗАКЛЮЧЕНИЕ. ОТ РАСПАДА К СУПЕРРАЗВИТИЮ
Две траектории будущего
Главные выводы семи томов
Что теория фашизма даёт для понимания России
Что Нооэтнизм меняет в постановке национального вопроса
Почему Эконооэтнизм является институциональным ядром проекта
Почему предотвращение распада — только минимальная задача
Суперразвитие как позитивная сверхцель
Россия как возможная лаборатория новой цивилизационной архитектуры
От суперразвития России к суперразвитию человечества
Открытый финал: будущее как предмет сознательного созидания
Приложение 1. Словарь ключевых понятий суперкомпендиума
Фашизм
Фашизация
Фашистогенность
Протофашизм
Предтеоретический фашизм
Микрофашизация
Взаимная этнофашизация
Паспорт фашизма
Метапаспорт фашизма
Нооэтнизм
Нооцентризм
Трансэтнизм
Панэтнизм
Метаэтнизм
Гармонический этнизм
Этническая дистанция
Этническая проницаемость
Панкультурная рекомбинация
Панкультурный гетерозис
Эконооэтнизм
НооЛингва
НооКоммуникатор
НЭИИ
Суперразвитие
Метакультура
Метафашизм
Метававилонская башня
Аронт
Аронтизация
Третья нооформация
Приложение 2. Метапаспорт фашизма
Приложение 3. Нооэтнический Метапаспорт
Приложение 4. Сравнительная матрица «Фашизм — Нооэтнизм»
Приложение 5. Сценарная матрица будущего России
Приложение 6. Карта институтов Эконооэтнизма
Приложение 7. Столетняя дорожная карта нооэтнического Суперразвития
Приложение 8. Предметный и понятийный указатель
*********
Введение. Россия перед развилкой будущего
Россия вступает в будущее не как однородное национальное государство и не как механическая сумма территорий, народов, религий и культур. Она входит в него как одна из наиболее сложных цивилизационных систем современного мира — система, в которой на протяжении столетий сосуществовали, взаимодействовали, конфликтовали, смешивались и взаимно изменяли друг друга десятки крупных и малых этнических общностей, языков, конфессий, исторических памятей и моделей жизни.
Именно эта сложность составляет одновременно одну из величайших сил России и одну из её крупнейших уязвимостей.
Один и тот же фактор — многообразие — способен работать в противоположных направлениях.
Он может порождать взаимное обогащение, расширение интеллектуального пространства, культурную рекомбинацию, новые формы предпринимательства, многоязычие, рост коммуникационной ёмкости общества, усиление человеческого капитала и возникновение новых типов коллективного творчества.
Но он же при иной архитектуре отношений способен превращаться в источник недоверия, сегрегации, ксенофобии, этнического высокомерия, ответного национализма, исторической мести, территориального сепаратизма и политической фрагментации.
Поэтому главный вопрос этой книги состоит не в том, есть ли в России этнические различия. Они были, есть и будут.
Главный вопрос — что Россия будет с этими различиями делать.
Превратит ли она их в механизм саморазрушения?
Или научится превращать их в механизм развития более высокого порядка?
Именно между этими двумя возможностями пролегает основная развилка семитомника «Россия будущего: Фашизм и Распад или Нооэтнизм и Суперразвитие» и настоящего суперкомпендиума.
Две России будущего: логика распада и логика суперразвития
Можно представить две принципиально различные России будущего.
В первой России различия становятся всё более политизированными.
Человека всё чаще определяют через его происхождение. Национальность начинает восприниматься не как один из множества компонентов идентичности, а как фундаментальный критерий принадлежности, лояльности и даже человеческой ценности.
Возникает стремление установить иерархию между группами.
Одни объявляют себя более «коренными», более «государствообразующими», более исторически заслуженными. Другие начинают воспринимать такое самоутверждение как угрозу собственному достоинству и безопасности.
На национализм большинства отвечает национализм меньшинств.
На ксенофобию возникает контрксенофобия.
На призывы к ассимиляции — стремление к закрытию.
На попытку утвердить единственную правильную историческую память — конкурирующие исторические памяти.
Постепенно формируется механизм взаимной радикализации.
Каждая сторона начинает видеть в другой подтверждение собственных страхов.
Русский радикальный националист говорит: «Посмотрите, они не хотят быть частью России».
Этнический националист меньшинства отвечает: «Посмотрите, они никогда не признают нас равными».
Обе стороны получают всё новые аргументы.
Возникает положительная обратная связь.
Чем сильнее один национализм, тем сильнее другой.
Так начинается не обязательно мгновенный, не обязательно вооружённый и даже не обязательно осознаваемый процесс фашизации отношений.
Фашизация в данном контексте начинается гораздо раньше установления фашистского политического режима. Её первичные формы могут существовать в повседневном языке, социальных сетях, школьной среде, политической риторике, миграционных конфликтах, жилищной сегрегации, этнических стереотипах, бытовом унижении и привычном противопоставлении «наших» и «не наших».
Эту раннюю, распределённую форму процесса можно назвать микрофашизацией.
Она особенно опасна тем, что долгое время не воспринимается как системная угроза.
Государство может сохранять формальное единство.
Границы могут оставаться неизменными.
Институты могут продолжать функционировать.
Но внутри общества уже начинает разрушаться главное — пространство взаимного признания.
Люди всё меньше воспринимают друг друга как граждан одной страны и всё больше — как представителей конкурирующих этнических коллективов.
На следующем этапе ослабевает общая идентичность.
Затем — общая лояльность.
Затем — готовность разделять риски и ресурсы.
Затем возникает вопрос: зачем вообще оставаться в одном государстве?
И только после этого территориальный распад становится политически возможным.
Такова первая Россия будущего.
Россия, которая может формально стремиться к усилению единства, но добиваться противоположного результата, если строит это единство через этническую иерархию, исключение и принудительную унификацию.
Но существует и вторая Россия.
В ней многообразие рассматривается не как историческая ошибка, которую необходимо постепенно устранить, и не как музейная коллекция культур, которые следует законсервировать в неизменном состоянии.
Оно воспринимается как динамический ресурс развития.
В такой системе русский человек не становится менее русским потому, что знает татарский язык, интересуется чеченской культурой, сотрудничает с якутскими предпринимателями или создаёт семью с человеком другой национальности.
Татарин не перестаёт быть татарином потому, что русский язык является его главным языком профессиональной деятельности.
Якутская, армянская, бурятская, еврейская, башкирская, аварская, осетинская или любая иная идентичность не должна исключать полноценную российскую гражданскую идентичность.
И сама российская идентичность не должна требовать уничтожения этнических идентичностей.
Так возникает принцип совместимых идентичностей.
Человек способен одновременно принадлежать нескольким культурным, профессиональным, территориальным, языковым и цивилизационным пространствам.
Именно эта способность становится одним из оснований Нооэтнизма.
Но Нооэтнизм идёт дальше простой идеи мирного сосуществования.
Мирное сосуществование — минимальная задача.
Общество, в котором народы просто не убивают друг друга, ещё нельзя считать эффективно организованным.
Следующая ступень — взаимодействие.
Следующая — взаимное обучение.
Следующая — рекомбинация.
И лишь затем возникает наиболее интересующий нас эффект: взаимодействующие различия начинают производить качества, которых не существовало ни в одной из исходных систем по отдельности.
Это уже логика Суперразвития.
Поэтому две России будущего различаются не количеством национальностей и даже не степенью этнической пестроты.
Они различаются архитектурой взаимодействия различий.
Почему национальный вопрос становится вопросом существования государства
Для моноэтнического малого государства национальный вопрос может быть одной из многих сфер внутренней политики.
Для России он имеет иное значение.
Он непосредственно связан с архитектурой государства.
Российская Федерация построена не только из административных территорий. Значительная часть её субъектов обладает исторически выраженной этнокультурной основой.
За административной картой находится карта народов.
За картой народов — карта языков.
За картой языков — различия исторической памяти.
За исторической памятью — собственные представления о справедливости, прошлом, статусе и будущем.
Поэтому глубокая этнизация политического конфликта в России потенциально способна быстро приобрести территориальное измерение.
Это принципиальное обстоятельство.
Если социальная группа существует исключительно как рассеянная категория населения, её политическая радикализация представляет одну разновидность риска.
Если же группа связана с определённой территорией, исторической государственностью, собственными институтами, элитами и коллективной памятью, конфликт способен приобрести совсем иной масштаб.
Отсюда следует важнейший вывод.
Национальная политика России — не периферийный раздел государственного управления.
Она связана с долговременной устойчивостью самой российской государственности.
Но именно поэтому здесь особенно опасны простые решения.
Нельзя устранить национальный вопрос лозунгом.
Нельзя административно отменить этническую идентичность.
Нельзя приказом создать доверие.
Нельзя репрессией сформировать чувство принадлежности.
Нельзя запретить человеку помнить свою историю.
Нельзя построить устойчивое единство на систематическом унижении части населения.
Можно заставить молчать.
Но молчание и интеграция — не одно и то же.
Можно добиться внешней лояльности.
Но внешняя лояльность и внутренняя идентификация с государством — не одно и то же.
Поэтому национальный вопрос требует перехода от управления поведением к проектированию долгосрочной совместимости субъектов.
Именно здесь начинается переход от традиционной национальной политики к Нооэтнизму.
Многообразие как угроза и многообразие как ресурс
Одна из центральных ошибок политического мышления заключается в стремлении окончательно решить вопрос: хорошо многообразие или плохо.
Сам по себе вопрос поставлен неверно.
Многообразие не является ни безусловным благом, ни безусловным злом.
Оно является потенциалом.
Результат зависит от структуры взаимодействия.
Высокое разнообразие без механизмов коммуникации способно увеличивать конфликтность.
Высокое разнообразие при эффективных механизмах коммуникации способно увеличивать инновационность.
Различия без общего пространства права создают фрагментацию.
Различия при равенстве перед законом расширяют диапазон общественных возможностей.
Многоязычие без взаимопонимания создаёт барьеры.
Многоязычие, соединённое с технологическим переводом и высоким уровнем владения общим языком, создаёт дополнительную когнитивную и культурную ёмкость.
Разные исторические памяти, превращённые в оружие, производят бесконечную конкуренцию жертв.
Те же исторические памяти, включённые в общую сравнительную систему, способны увеличивать способность общества понимать сложность собственного прошлого.
Следовательно, задача заключается не в максимизации разнообразия как такового.
И не в его минимизации.
Задача — в максимизации продуктивности разнообразия при одновременной минимизации его конфликтогенности.
Это одна из центральных формул всей книги.
Нооэтнизм в этом смысле не является культом различий.
Он является попыткой создать такую систему, в которой различия сохраняют право на существование, но перестают автоматически превращаться в границы между людьми.
Именно поэтому важнейшими становятся понятия этнической проницаемости, совместимых идентичностей, трансэтнизма, панэтнизма, метаэтнизма, панкультурной рекомбинации и панкультурного гетерозиса.
Задача не только в том, чтобы русский и татарин не враждовали.
Задача в том, чтобы их взаимодействие потенциально создавало новые формы знания, культуры, предпринимательства, образования и общественной организации.
Не только предотвратить отрицательный эффект.
Но получить положительную добавочную стоимость различий.
На этом уровне национальная политика перестаёт быть исключительно политикой безопасности.
Она становится частью политики развития.
От семитомника к суперкомпендиуму
Исходный семитомник представляет собой масштабную систему взаимосвязанных исследований.
Его логика развивается последовательно.
Сначала необходимо понять, что представляет собой фашизм как общий исторический и социальный феномен.
Затем — отделить его устойчивые структурные признаки от конкретных национальных и исторических форм.
После этого — исследовать различные разновидности фашизма, национализма и фашизации.
Только затем появляется возможность применить полученный инструментарий к России и поставить вопрос о механизмах её потенциальной этнополитической дезинтеграции.
Но диагностика не является конечной целью.
Следующий переход — от критики к проектированию.
От вопроса «как возникает распад?» — к вопросу «какая система способна блокировать его механизмы?».
Так возникает Нооэтнизм.
Однако теория, не воплощённая в институтах, остаётся интеллектуальной декларацией.
Поэтому далее появляется Эконооэтнизм — система институтов, технологий, образовательных практик, языковых платформ, механизмов медиации, искусственного интеллекта и социальных обратных связей.
Но и гармонизация межэтнических отношений не является конечной целью.
Она создаёт лишь фундамент.
Следующий вопрос радикальнее:
может ли хорошо организованное многообразие не просто уменьшать риски, а ускорять развитие?
Здесь возникает концепция Нооэтнического Суперразвития.
И наконец, последний уровень семитомника выводит проблему за пределы собственно России и даже за пределы этнических отношений.
Если человечество научится создавать совместимость между этносами, можно ли распространить подобную логику на государства, цивилизации, религиозные системы, языки, человеческий и искусственный интеллект?
Так национальный вопрос постепенно превращается в вопрос о следующей архитектуре человечества.
Суперкомпендиум не заменяет семь томов.
Его задача иная.
Он должен собрать их в одну интеллектуальную конструкцию.
Убрать неизбежные повторы.
Свести многочисленные понятия в единую систему.
Показать причинные связи.
Сопоставить угрозы и решения.
Выстроить последовательность переходов:
фашизм ; фашизация ; национализм ; взаимная радикализация ; риск распада ; Нооэтнизм ; Эконооэтнизм ; панкультурная рекомбинация ; Суперразвитие ; метацивилизационный переход.
Именно поэтому перед нами не сокращённый пересказ семи книг.
Перед нами попытка создать их интегральную смысловую модель.
Как читать эту книгу
Эту книгу можно читать несколькими способами.
Первый — последовательно.
Это предпочтительный путь, поскольку каждая следующая часть опирается на понятийный аппарат предыдущей.
Невозможно в полной мере понять Нооэтнизм, не разобравшись, чему именно он противопоставляется.
Невозможно оценить идею Суперразвития, если не понять различие между простым сосуществованием культур и их продуктивной рекомбинацией.
Невозможно обсуждать дальние метацивилизационные конструкции, не пройдя через проблему совместимости этнических субъектов.
Второй способ — проблемный.
Читатель, прежде всего заинтересованный в теории фашизма, может сосредоточиться на первых частях.
Исследователь российской национальной политики — на механизмах взаимной этнофашизации и распада.
Специалист по институциональному проектированию — на Эконооэтнизме.
Исследователь будущего, искусственного интеллекта и цивилизационной трансформации — на заключительных частях.
Однако в любом случае необходимо учитывать главное правило чтения.
Не следует вырывать отдельный термин из той системы, в которой он используется.
Особенно это относится к авторским или переопределённым понятиям.
Некоторые из них могут сознательно провоцировать читателя своей необычностью.
Их необходимо оценивать не по эмоциональной реакции на слово, а по точному определению и функции внутри теории.
Второе правило — различать описание, гипотезу, сценарий и нормативный проект.
Если в книге рассматривается возможность распада России, это не означает утверждения о его неизбежности.
Если анализируется определённая разновидность национализма, это не означает переноса характеристик политического движения на весь народ.
Если предлагается институциональная модель, это не означает, что она уже доказала эффективность.
Если формулируется столетний горизонт развития, перед нами не пророчество, а инструмент мышления о долгосрочных последствиях сегодняшних решений.
Третье правило — постоянно различать этнос и человека.
Это принципиально.
Культура может иметь интерес к собственному сохранению.
Сообщество может создавать институты воспроизводства языка и традиции.
Но человек не является собственностью культуры.
Именно поэтому свобода индивидуальной идентичности становится одним из базовых критериев Нооэтнизма.
Четвёртое правило — не считать предотвращение конфликта достаточным результатом.
Если Россия через несколько десятилетий останется многоэтнической страной, в которой разные народы просто научились терпеть друг друга, это будет значительным достижением по сравнению со сценарием распада.
Но с точки зрения данного проекта это всё ещё промежуточный результат.
Высшая задача заключается в другом:
сделать так, чтобы существование различий увеличивало возможности каждого участника системы и всей системы в целом.
Главная смысловая дуга: различие ; конфликт ; распад или различие ; взаимодействие ; рекомбинация ; суперразвитие
В предельно сжатом виде весь суперкомпендиум можно представить как исследование двух причинных цепочек.
Первая начинается с различия, которое интерпретируется как угроза.
Различие ; категоризация ; иерархизация ; отчуждение ; образ врага ; взаимная радикализация ; конфликт ; дезидентификация ; сепаратизм ; распад.
На отдельных стадиях этот процесс ещё обратим.
Но чем дальше он заходит, тем выше цена обратного движения.
Поэтому особенно важна диагностика ранних форм.
Вторая цепочка начинается с признания различия, но не останавливается на терпимости.
Различие ; равная субъектность ; проницаемость ; коммуникация ; взаимодействие ; рекомбинация ; коэволюция ; новое качество ; суперразвитие.
Здесь решающим становится переход от пассивного сосуществования к производительной совместимости.
Именно между этими двумя цепочками и находится Россия будущего.
Не существует исторического закона, согласно которому она обязана распасться.
Но не существует и закона, согласно которому её единство гарантировано навсегда.
Не существует автоматического превращения многообразия в конфликт.
Но не существует и автоматического превращения многообразия в богатство.
И распад, и суперразвитие требуют своих механизмов.
Разница заключается в том, что механизмы распада способны возникать стихийно.
Механизмы суперразвития приходится сознательно создавать.
В этом и состоит главный переход, который будет исследоваться на протяжении всей книги:
от политики предотвращения катастрофы — к проектированию превосходящего будущего.
От вопроса:
как сохранить Россию?
к существенно более трудному вопросу:
какой должна стать Россия, чтобы её сложность перестала быть проблемой сохранения и превратилась в источник её исторического преимущества?
*****
ЧАСТЬ I. ФАШИЗМ: ОБЩАЯ ТЕОРИЯ И ФАШИСТСКАЯ РЕТРОСПЕКТИВА
ГЛАВА 1. ПОЧЕМУ ТЕОРИЮ ФАШИЗМА НЕОБХОДИМО ПОСТРОИТЬ ЗАНОВО
Кризис понятия «фашизм»
Немногие политические понятия XX–XXI веков подверглись такой сильной смысловой эрозии, как слово «фашизм». Оно одновременно принадлежит исторической науке, политическому языку, массовой культуре, пропаганде и повседневной полемике. В результате одно и то же слово используется для обозначения существенно различных явлений.
В строгом историческом смысле фашизм связывают прежде всего с движением Бенито Муссолини и установленным им режимом в Италии. В более широком сравнительно-историческом употреблении к фашистским относят целую группу ультранационалистических, антиплюралистических, мобилизационных и авторитарных движений первой половины XX века. В политической публицистике границы понятия расширяются ещё сильнее. Наконец, в бытовой речи «фашистом» нередко называют любого крайне жестокого человека, репрессивного политика, националиста, расиста или просто политического противника.
Так возникает парадокс.
Чем чаще употребляется слово, тем менее ясно, что именно оно означает.
Если фашизмом называть всякую диктатуру, всякий национализм, всякую государственную жестокость, любую дискриминацию и любое военное преступление, термин теряет аналитическую ценность. Он перестаёт выделять особый класс явлений.
Но противоположная крайность столь же проблематична.
Если считать фашизмом исключительно итальянский режим 1922–1943 годов, то понятие превращается почти в собственное имя исторического эпизода. Тогда становится трудно объяснить существование близких по структуре движений в других странах, процессы фашизации до установления полноценного режима и возможное появление новых форм аналогичного типа в иных исторических условиях.
Следовательно, перед теорией возникает задача найти промежуточный уровень.
Необходимо определить фашизм достаточно узко, чтобы отличать его от соседних явлений, и одновременно достаточно широко, чтобы видеть различные исторические воплощения одной структурной логики.
Именно поэтому теория фашизма не может быть построена только как перечень внешних признаков Италии Муссолини или Германии Гитлера.
Необходимо ответить на более глубокий вопрос:
какой механизм превращает национализм, авторитаризм, коллективизм, культ силы, милитаризм, образ врага и массовую мобилизацию в специфическую систему, которую обоснованно можно называть фашистской?
Это и есть проблема построения общей теории.
Между историческим именем и универсальным социальным феноменом
Всякая теория фашизма сталкивается с фундаментальной дилеммой.
С одной стороны, слово имеет конкретное историческое происхождение. Оно возникло в определённой стране, в определённую эпоху и первоначально являлось самоназванием политического движения.
С другой стороны, многие признаки, которые мы связываем с фашизмом, существовали задолго до появления этого слова.
Коллективная исключительность.
Представление о превосходстве одной группы.
Дегуманизация противника.
Политическая сакрализация государства или народа.
Массовое насилие.
Принудительная унификация.
Культ лидера.
Экспансионизм.
Расовые и этнические иерархии.
Все эти феномены можно обнаружить в обществах, никогда не называвших себя фашистскими.
Значит ли это, что фашизм существовал до фашизма?
Ответ зависит от уровня анализа.
Если использовать слово исключительно как историческое самоназвание, ответ отрицательный.
Если же рассматривать фашизм как определённую структурную конфигурацию социальных механизмов, становится возможной более сложная постановка вопроса.
В истории могли существовать системы, содержащие значительную часть будущего фашистского комплекса, но ещё не образовавшие его полностью.
Для их описания необходимы промежуточные категории: протофашизм, предфашистские комплексы, фашистогенные структуры, предтеоретические формы фашизации.
Такой подход позволяет избежать двух ошибок одновременно.
Мы не объявляем фашистским всё историческое насилие.
Но и не делаем вид, будто политические технологии, позднее вошедшие в классический фашизм, внезапно появились в 1919 или 1922 году из ничего.
Фашизм в таком понимании оказывается одновременно историческим и трансисторическим явлением.
Историческим — потому что его классические формы имеют определённое время и место возникновения.
Трансисторическим — потому что составляющие его механизмы могут появляться, исчезать и соединяться в различных обществах.
Следовательно, необходимо различать имя феномена и структуру феномена.
Это различие станет одним из методологических оснований дальнейшего анализа.
Опасность чрезмерного сужения понятия
Чрезмерно узкое определение удобно своей кажущейся точностью.
Например, можно сказать: фашизм — это только политический режим Муссолини.
Такое определение почти невозможно оспорить.
Но его объяснительная способность крайне невелика.
Оно не отвечает на вопрос, чем итальянский фашизм родствен другим радикальным движениям эпохи.
Не объясняет, почему сходные политические формы возникали одновременно в разных странах.
Не позволяет анализировать ранние стадии фашизации.
Не помогает распознавать функциональные аналоги в новых исторических условиях.
Особенно проблематичным становится использование такого определения для XXI века.
Современное ультранационалистическое движение почти наверняка не будет полностью копировать символику, институты и риторику Италии 1920-х годов. Оно может признавать выборы, активно использовать социальные сети, не создавать классическую партийную милицию и не требовать формального уничтожения парламента.
Но из этого ещё не следует, что в нём отсутствуют механизмы фашизации.
Историческая форма изменяется быстрее, чем глубинная социальная логика.
Поэтому буквальное сравнение современного движения с внешним обликом классического фашизма способно давать ложноотрицательный результат.
Фашистская система XXI века, если она возникает, не обязана носить чёрную рубашку.
Она может носить деловой костюм.
Она не обязана запрещать все выборы.
Она может использовать выборы для систематического разрушения плюрализма.
Она не обязана провозглашать биологическую расу высшей ценностью.
Вместо расы могут использоваться культурная чистота, цивилизационная принадлежность, религия, происхождение или иной признак коллективной идентификации.
Следовательно, теория должна различать историческую оболочку и структурное ядро.
Опасность беспредельного расширения понятия
Но ещё опаснее противоположный подход.
Если всякое политическое зло называть фашизмом, само понятие перестаёт что-либо объяснять.
Авторитаризм не равен фашизму.
Национализм не равен фашизму.
Расизм не равен фашизму.
Военная диктатура не равна фашизму.
Империализм не равен фашизму.
Политические репрессии сами по себе также ещё не означают фашизм.
Каждый из перечисленных феноменов способен существовать самостоятельно.
Националистическое движение может оставаться парламентским и не отвергать равенство граждан.
Авторитарный режим может быть бюрократическим, демобилизующим и даже подозрительно относиться к массовому националистическому активизму.
Расистское общество может поддерживать чрезвычайно жёсткую иерархию, но не обладать характерной для фашизма мобилизационной политической формой.
Военная диктатура может стремиться прежде всего к порядку и политической пассивности населения, тогда как фашизм классического типа, напротив, стремится активно производить массового политического субъекта.
Отсюда следует принцип:
один фашистогенный признак ещё не образует фашизм.
Даже несколько признаков могут встречаться в различных политических системах.
Решающим становится не простое наличие элементов, а их конфигурация, сила, функциональная связь и место в системе.
Именно поэтому вместо логики «есть признак — значит, это фашизм» необходима логика структурной диагностики.
Нужно спрашивать:
Как организовано общество?
Кто признаётся полноценным субъектом?
Что считается высшей ценностью?
Как создаётся коллективное «мы»?
Как конструируется «они»?
Допускается ли реальный плюрализм?
Как понимается насилие?
Какое место занимает лидер?
Каково отношение к индивидуальной автономии?
Существует ли идея национального или цивилизационного возрождения через очищение, мобилизацию и борьбу?
Только совокупность ответов позволяет приближаться к квалификации.
Фашизм как предмет исторической науки, политологии, социологии и социальной психологии
Теорию фашизма невозможно построить средствами одной дисциплины.
Историк исследует конкретные движения, режимы, документы, институты и последовательность событий.
Это необходимо, но недостаточно.
История отвечает прежде всего на вопрос: что произошло?
Политология добавляет другой уровень:
каким образом устроена политическая власть?
Как функционируют партия, государство, лидерство, массовая мобилизация, политическая конкуренция, репрессия?
Социология задаёт ещё один набор вопросов:
какие социальные группы поддерживают движение?
Каким образом формируется коллективная идентичность?
Как работают статусная тревога, социальная фрустрация, модернизация, стратификация и массовая мобилизация?
Социальная психология исследует механизмы категоризации, конформизма, групповой поляризации, подчинения авторитету, дегуманизации и морального исключения.
Антропология позволяет увидеть механизмы ритуала, символической границы и производства коллективного тела.
Правоведение исследует трансформацию режима прав и обязанностей.
Экономическая история — отношения режима с капиталом, собственностью, корпорациями и трудом.
Религиоведение — сакрализацию власти и взаимодействие политического мифа с религиозной традицией.
Поэтому общая теория фашизма должна быть междисциплинарной.
Фашизм не является только идеологией.
Не является только режимом.
Не является только психологическим состоянием толпы.
Не является только национализмом.
Он возникает на пересечении нескольких уровней.
Это принципиально важно для всего дальнейшего анализа.
Главный вопрос: что именно делает фашизм фашизмом?
Поставим вопрос в максимально строгой форме.
Какие признаки могут быть признаны необходимыми либо близкими к необходимым?
Вероятно, невозможно получить единственное краткое определение, пригодное для всех случаев. Но можно выделить структурное ядро.
Во-первых, фашистская логика предполагает радикальное возвышение определённого коллективного субъекта — нации, народа, расы, государства, цивилизации или иной политически сконструированной общности.
Во-вторых, индивидуальная ценность человека становится производной от его места в этом коллективном целом.
В-третьих, коллектив мыслится находящимся в состоянии угрозы, унижения, упадка или исторической несправедливости.
В-четвёртых, предлагается проект возрождения, восстановления величия, очищения или возвращения утраченного порядка.
В-пятых, создаётся образ внутреннего либо внешнего противника, препятствующего возрождению.
В-шестых, политический плюрализм начинает восприниматься не как нормальное существование различных интересов, а как симптом распада и слабости.
В-седьмых, насилие получает повышенную моральную легитимность как средство очищения, самозащиты, возрождения или исторического восстановления.
В-восьмых, возникает тенденция к мобилизационной организации общества, концентрации власти и сакрализации лидерства.
И наконец, в более развитых формах система стремится преобразовать не только государственные институты, но и самого человека — его идентичность, мораль, язык, память и представление о допустимом.
Следовательно, в рабочем приближении фашизм можно рассматривать как радикально коллективистскую, антиэгалитарную и антиплюралистическую систему политической мобилизации, организующую общество вокруг мифа об угрозе и возрождении коллективного субъекта, производящую иерархию принадлежности и легитимирующую чрезвычайные формы принуждения ради предполагаемого спасения или величия целого.
Это не окончательная формула.
Но она позволяет перейти от эмоционального употребления слова к его аналитическому исследованию.
Именно этим мы и займёмся далее.
ГЛАВА 2. ФАШИЗМ КАК МНОГОУРОВНЕВАЯ СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ СИСТЕМА
Фашизм как идеология
Первый уровень фашизма — идеологический.
Именно здесь формируется картина мира, превращающая политические действия в логически и морально оправданную систему.
Фашистская идеология редко сводится к единому философскому трактату. Она может быть внутренне противоречивой, эклектичной, заимствовать элементы национализма, социализма, консерватизма, революционаризма, милитаризма, расовой доктрины, религиозной риторики и исторической мифологии.
Но отсутствие философской стройности не означает отсутствия структуры.
Наиболее важна не теоретическая непротиворечивость, а наличие нескольких устойчивых смысловых узлов.
Первый — миф коллективного упадка.
Обществу сообщается, что оно утратило величие, чистоту, силу или историческое предназначение.
Второй — миф предательства.
Упадок объясняется не сложными социальными причинами, а деятельностью конкретных внутренних или внешних сил.
Третий — миф возрождения.
Утраченное величие можно вернуть.
Четвёртый — миф очищения.
Для возрождения необходимо удалить, подавить, изгнать либо политически обезвредить силы, объявленные разрушительными.
Пятый — миф органического единства.
Общество понимается как единое тело, в котором политическое несогласие всё легче описывается как болезнь, паразитизм или предательство.
Так идеология создаёт не просто набор политических тезисов.
Она создаёт особую моральную географию общества.
Одни получают статус подлинных представителей народа.
Другие становятся менее легитимными.
Третьи превращаются в препятствие.
При дальнейшем радикализме некоторые группы могут вообще выводиться за пределы морального сообщества.
Фашизм как движение
Но идеология сама по себе ещё не создаёт фашизм как политическую силу.
Для этого необходим второй уровень — движение.
Движение переводит мифологию в организацию.
Оно создаёт партийные структуры, активистские сети, символику, массовые мероприятия, дисциплину, ритуалы, униформу либо её современные функциональные аналоги.
Особое значение имеет производство чувства принадлежности.
Человек перестаёт быть просто сторонником набора политических взглядов.
Он становится членом особого коллективного «мы».
Возникает эмоциональное братство.
Общие символы начинают выполнять роль маркеров идентичности.
Общие враги усиливают внутреннее единство.
Политическая активность приобретает экзистенциальный характер.
Движение сообщает человеку:
ты не просто голосуешь за программу;
ты участвуешь в спасении народа;
ты возвращаешь достоинство;
ты являешься частью исторической миссии.
Именно поэтому классические фашистские движения обладали огромной мобилизационной силой.
Они предлагали не только политику.
Они предлагали идентичность, смысл и принадлежность.
Это важное отличие от некоторых форм авторитаризма.
Обычная авторитарная власть может предпочитать пассивное население: работай, соблюдай правила, не вмешивайся в политику.
Фашистское движение, напротив, стремится превращать часть населения в активную мобилизованную массу.
В этом смысле фашизм не только подавляет политическую субъектность.
Он перераспределяет её.
Автономная субъектность гражданина ослабляется.
Но мобилизованная субъектность участника коллективного проекта усиливается.
Фашизм как политический режим
Третий уровень возникает тогда, когда движение получает государственную власть либо преобразует существующее государство.
Здесь фашизм становится режимом.
Режим значительно сложнее идеологии и движения, поскольку вынужден взаимодействовать с армией, бюрократией, бизнесом, судебной системой, местными элитами, церковью, международными партнёрами и множеством других институтов.
Поэтому реальный фашистский режим почти никогда не является точным воплощением идеологических деклараций.
Он представляет собой гибрид.
Часть институтов наследуется от предыдущего государства.
Часть радикально перестраивается.
Часть подчиняется партии.
Часть сохраняет относительную автономию.
Но общая тенденция направлена к демонтажу политического плюрализма и концентрации власти.
Оппозиция всё меньше рассматривается как легитимный конкурент.
Независимые институты всё больше воспринимаются как препятствия.
Право постепенно перестаёт ограничивать политическую волю и всё чаще превращается в инструмент реализации объявленных коллективных целей.
Возникает важный сдвиг:
изначально государство существует для граждан;
затем граждане всё чаще начинают рассматриваться как материал для государства, нации или исторической миссии.
На развитой стадии фашистского режима происходит инверсия субъектности.
Не коллектив существует ради человека.
Человек существует ради коллектива.
Именно эта инверсия чрезвычайно важна для общей теории.
Фашизм как социальная практика
Но государственные институты — ещё не вся система.
Фашизм способен распространяться на повседневную жизнь.
Возникают социальные практики фашизации.
Например:
политическая благонадёжность начинает влиять на карьеру;
принадлежность к определённой группе — на доступ к профессиям;
этническое происхождение — на социальное доверие;
донос — на положение соседа;
идеологическая лояльность — на статус преподавателя;
семейная биография — на возможности ребёнка.
В наиболее радикальных системах происхождение человека может получить юридическое значение.
Но даже без формальной кодификации социальная практика способна создавать реальные иерархии.
Именно здесь особенно важно различие между официальной нормой и реальным социальным поведением.
Общество может формально провозглашать равенство, но повседневно воспроизводить систему исключения.
И наоборот, официально авторитарная система может содержать отдельные пространства социальной автономии.
Следовательно, диагностика фашизма требует изучать не только конституции и партийные программы.
Нужно исследовать:
кого принимают на работу;
кого считают «своим»;
кого полиция воспринимает как потенциально опасного;
кого травят в школе;
чьи культурные символы считаются нормальными;
кто вынужден постоянно доказывать свою лояльность.
На этом уровне возникает феномен, который далее будет особенно важен для российского анализа, — микрофашизация.
Под ней можно понимать распространение небольших, локальных, часто ещё не институционализированных практик иерархизации, исключения, дегуманизации и коллективной подозрительности.
Отдельная такая практика ещё не образует фашистскую систему.
Но множество взаимно усиливающихся практик способны подготовить её социальную почву.
Фашизм как массовое состояние
Есть ещё один уровень — психологический.
Фашизм существует не только в партийном аппарате и законодательстве.
Он способен существовать как массовое состояние общества.
Это состояние характеризуется не одной эмоцией, а специфической конфигурацией переживаний.
Чувство унижения.
Ощущение утраты контроля.
Страх перед социальным изменением.
Ностальгия по предполагаемому золотому прошлому.
Потребность в ясной иерархии.
Раздражение сложностью мира.
Недоверие к посредническим институтам.
Ожидание сильного решения.
Поиск виновника.
Готовность обменять часть свободы на восстановление порядка, величия или безопасности.
Особенно важен переход от индивидуальной фрустрации к коллективному объяснению.
Человек сталкивается с безработицей, статусным падением, демографическими изменениями, культурной неопределённостью или технологическим шоком.
Но вместо сложного анализа причин ему предлагается предельно ясная модель:
«У тебя отняли».
«Тебя унизили».
«Твою страну предали».
«Твой народ вытесняют».
«Есть конкретные виновные».
Такая схема чрезвычайно психологически привлекательна, поскольку превращает хаос в понятную историю.
Она одновременно объясняет прошлое, диагностирует настоящее и предлагает действие.
Так формируется эмоциональная инфраструктура радикальной мобилизации.
Следовательно, фашизм невозможно объяснить исключительно злым умыслом лидеров.
Для его массового распространения необходима социальная резонансная среда.
Это не означает, что кризис автоматически порождает фашизм.
Большинство кризисов не заканчиваются фашизмом.
Но определённые сочетания кризиса, политического предпринимательства, институциональной слабости и коллективной мифологии могут существенно повышать вероятность фашизации.
Фашизация как процесс
До сих пор мы говорили о фашизме как о состоянии системы.
Но не менее важно исследовать переход.
Общество редко просыпается утром полностью фашистским.
Между относительно плюралистической системой и развитой фашистской структурой существуют промежуточные состояния.
Именно их описывает понятие фашизации.
Фашизация — это не обязательно линейный процесс.
Она может ускоряться.
Замедляться.
Откатываться назад.
Сосуществовать с противоположными тенденциями.
Разные институты способны фашизироваться с различной скоростью.
Например, политическая риторика может радикализироваться быстрее законодательства.
Улица — быстрее бюрократии.
Медиа — быстрее судебной системы.
Некоторые регионы — быстрее других.
Некоторые возрастные или социальные группы — быстрее общества в среднем.
Поэтому полезнее говорить не о единственной шкале, а о многомерной фашизации.
Можно выделить несколько направлений.
Фашизация языка: рост лексики коллективного исключения и дегуманизации.
Фашизация идентичности: ужесточение границы между «своими» и «чужими».
Фашизация права: появление асимметрии прав по признаку коллективной принадлежности.
Фашизация политики: делегитимация оппозиции как внутреннего врага.
Фашизация массовой психологии: нормализация чрезвычайных решений.
Фашизация насилия: расширение круга ситуаций, в которых насилие считается морально допустимым.
Фашизация исторической памяти: превращение прошлого в инструмент мобилизации против современного врага.
Фашизация государства: подчинение институтов идее коллективной миссии.
Такой подход позволяет видеть опасность до того, как система достигает крайних форм.
Различие между фашизмом и отдельными фашистогенными признаками
Это различие необходимо проводить особенно строго.
Назовём фашистогенным такой признак, который способен входить в фашистскую систему и при определённых условиях усиливать процессы фашизации, но сам по себе ещё не позволяет квалифицировать явление как фашизм.
К таким признакам могут относиться:
радикальный национализм;
культ силы;
ксенофобия;
образ внутреннего врага;
расизм;
вождизм;
милитаризация;
антиплюрализм;
идеализация политического насилия;
миф о национальном унижении;
риторика очищения;
романтизация имперского прошлого.
Каждый из них требует отдельного анализа.
Например, патриотизм не является фашизмом.
Национальная гордость не является фашизмом.
Желание сохранять язык и культуру не является фашизмом.
Ограничительная миграционная политика сама по себе не является фашизмом.
Критика религии не является фашизмом.
Религиозный консерватизм не является фашизмом.
Даже авторитаризм не тождествен фашизму.
Фашистская квалификация требует анализа системы связей.
Поэтому корректная диагностика должна избегать как политической истерики, так и ложного успокоения.
Нельзя говорить: «Здесь присутствует национализм, следовательно, это фашизм».
Но столь же ошибочно утверждать: «Здесь нет копии Муссолини, следовательно, фашизация невозможна».
Между этими крайностями и находится пространство научного анализа.
ГЛАВА 3. ГЕНОТИП И ФЕНОТИП ФАШИЗМА
Понятие генотипа фашизма
Для сравнительного анализа удобно воспользоваться метафорой генотипа и фенотипа.
Она не означает, что политические системы буквально обладают генами.
Речь идёт о методологической модели.
Генотип фашизма — это совокупность наиболее устойчивых структурных отношений, способных воспроизводиться в разных исторических и национальных формах.
Фенотип фашизма — конкретное проявление этой структуры в определённом обществе.
Такой подход помогает решить давнюю проблему сравнительных исследований.
Итальянский фашизм и германский национал-социализм существенно различались.
Различались их расовые доктрины.
Отношение к религии.
Институциональное устройство.
Исторические мифы.
Масштаб и формы репрессивной политики.
Имперские проекты.
Но наличие различий не исключает возможности общего структурного семейства.
Точно так же движение в другой стране может заимствовать лишь часть форм классического фашизма и создавать собственную конфигурацию.
Если ориентироваться только на внешние признаки, мы либо чрезмерно расширим понятие, либо потеряем структурное сходство.
Понятие генотипа предлагает другой путь.
Нужно искать не одинаковые костюмы и лозунги, а одинаково организованные отношения.
Например:
индивид — коллектив;
народ — враг;
власть — оппозиция;
насилие — мораль;
прошлое — настоящее;
лидер — масса;
государство — право.
Если эти отношения построены сходным образом, различия внешней оболочки могут оказаться вторичными.
Национальные и исторические фенотипы
Фашизм никогда не появляется в культурном вакууме.
Он использует уже существующий символический материал.
В Италии — один.
В Германии — другой.
В Румынии — третий.
В Японии — четвёртый.
В потенциальных современных формах — ещё иной.
Поэтому реальный фашизм всегда национально специфичен.
Он заимствует местных героев.
Местные травмы.
Местные мифы.
Местные религиозные символы.
Местные территориальные претензии.
Местные представления о золотом веке.
Местный образ врага.
Таким образом, универсальное структурное ядро «одевается» в национальный исторический материал.
Именно это можно назвать фенотипом.
Один фенотип может быть преимущественно расовым.
Другой — этническим.
Третий — цивилизационно-религиозным.
Четвёртый — имперским.
Пятый — революционно-национальным.
При этом крайне важно не превращать национальную характеристику фенотипа в характеристику народа.
Итальянский фашизм не является свойством итальянцев.
Немецкий нацизм не является свойством немцев.
Румынская Железная гвардия не описывает румын как этнос.
Фашистское движение представляет собой политико-социальную конфигурацию, возникающую в конкретном обществе в конкретных условиях.
Принципиальное различие между народом и политической системой, возникающей внутри народа, должно сохраняться на протяжении всего исследования.
Иначе анализ фашизма сам рискует воспроизвести одну из фашистских ошибок — приписывание коллективу неизменной сущности.
Инвариантные признаки
Следующий вопрос — какие признаки можно считать наиболее устойчивыми?
Назовём их инвариантными не в абсолютном математическом смысле, а как признаки, без которых квалификация фашистской системы становится крайне сомнительной.
Первый — примат коллективного целого над автономной личностью.
Человек оценивается прежде всего как носитель функции внутри народа, нации, расы, государства или иной высшей общности.
Второй — антиплюрализм.
Не обязательно немедленный запрет всех политических различий, но тенденция считать фундаментальное несогласие патологией, предательством или результатом вражеского воздействия.
Третий — миф коллективной угрозы и возрождения.
Общество представляется ослабленным, униженным или испорченным и нуждающимся в радикальном восстановлении.
Четвёртый — иерархизация принадлежности.
Существуют более подлинные и менее подлинные представители целого.
Пятый — конструирование врага.
Враг становится не случайным участником конфликта, а элементом самой картины мира.
Шестой — особая легитимация насилия.
Насилие представляется не только вынужденным инструментом, но способом очищения, возрождения или восстановления исторической справедливости.
Седьмой — мобилизационный характер политики.
Политика превращается в постоянную борьбу за существование коллективного субъекта.
Восьмой — тенденция к концентрации власти и сакрализации руководства.
Не каждый режим реализует её одинаково, но идея единой политической воли занимает ключевое место.
В совокупности эти признаки образуют приближённое структурное ядро.
Типичные признаки
Следующая категория — типичные признаки.
Они часто встречаются в фашистских системах, но не обязательно присутствуют во всех случаях и не всегда определяют феномен.
К ним можно отнести:
милитаризм;
экспансионизм;
культ молодости;
культ мужской силы;
корпоративные модели экономики;
антикоммунизм;
антилиберализм;
революционную эстетику;
псевдорелигиозные ритуалы;
массовые парады;
политическую униформу;
романтизацию смерти;
героизацию жертвы;
культ исторической миссии;
демографическую мобилизацию;
мифологизацию древности.
Почему эти признаки нельзя считать абсолютно необходимыми?
Потому что политические системы адаптируются.
В одной стране фашистское движение может быть экспансионистским.
В другой — сосредоточиться на внутреннем очищении.
Одно будет радикально секулярным.
Другое — заключит союз с религиозными институтами.
Одно будет обращаться к революционной молодёжи.
Другое — к традиционализму.
Следовательно, типичный признак усиливает диагноз, но его отсутствие не всегда снимает его.
Факультативные признаки
Третья группа — факультативные признаки.
Их присутствие обусловлено конкретной исторической средой.
Например:
конкретная расовая теория;
определённый тип униформы;
конкретный религиозный культ;
конкретная форма корпоративного парламента;
особая система молодёжных организаций;
конкретная символика;
определённый миф древнего происхождения;
тот или иной геополитический проект.
Такие признаки важны для описания фенотипа.
Но использовать их как универсальные критерии опасно.
Если считать необходимым признаком фашизма именно конкретный расовый закон, можно не распознать фашистскую систему, строящую иерархию на иной основе.
Если считать обязательной чёрную или коричневую униформу, современное сетевое движение легко выйдет за пределы определения.
Если считать обязательным формальный запрет выборов, можно пропустить режим, сохраняющий электоральную процедуру, но уничтожающий реальную политическую конкуренцию.
Иными словами, факультативные признаки помогают узнавать исторические формы, но плохо подходят для определения сущности.
Порог фашистской квалификации
Здесь возникает самый трудный вопрос.
Сколько признаков необходимо, чтобы назвать систему фашистской?
Универсального механического ответа не существует.
Нельзя установить правило:
пять признаков — ещё нет;
шесть — уже фашизм.
Такой арифметический подход игнорировал бы различную значимость признаков.
Например, наличие униформы значительно менее важно, чем систематическая дегуманизация внутреннего врага.
Корпоративная организация экономики менее фундаментальна, чем уничтожение политического плюрализма.
Риторика порядка менее показательна, чем построение иерархии человеческой принадлежности.
Поэтому необходим взвешенный порог квалификации.
Он должен учитывать как минимум четыре параметра.
Первый — количество присутствующих признаков.
Второй — их значимость.
Третий — интенсивность.
Четвёртый — системную связанность.
Возьмём пример.
В обществе присутствуют национальная гордость, культ армии, уважение к государству и консервативная мораль.
Этого явно недостаточно для квалификации.
Другой случай.
Политическое движение утверждает, что страна находится на грани уничтожения; объявляет этнические меньшинства агентами упадка; требует ограничить их права; делегитимирует оппозицию; прославляет политическое насилие; формирует культ лидера и обещает национальное возрождение через очищение.
Здесь уже возникает качественно иная конфигурация.
Следовательно, порог фашистской квалификации достигается не тогда, когда собран произвольный набор внешних признаков, а тогда, когда формируется функционально связанное ядро фашистской системы.
При этом полезно различать несколько уровней.
Отдельные фашистогенные элементы.
Фашистогенный комплекс.
Выраженная фашизация.
Фашистское движение.
Фашистский режим.
Такая градация значительно точнее бинарной модели «фашизм — не фашизм».
Фашистогенный комплекс
Понятие фашистогенного комплекса особенно важно для анализа переходных состояний.
Под ним будем понимать взаимосвязанную совокупность политических, культурных и психологических механизмов, которая ещё не образует полноценную фашистскую систему, но создаёт благоприятную среду для её формирования.
В фашистогенный комплекс могут входить:
сильная коллективная травма;
идея исторического унижения;
политически активный реваншизм;
рост ксенофобии;
дегуманизирующая риторика;
убеждение, что обычные демократические процедуры слишком слабы для решения кризиса;
романтизация насилия;
поиск внутреннего предателя;
радикальный культ единства;
страх перед демографическими или культурными изменениями;
идеализация сильного лидера;
стремление к очищению публичного пространства от «чуждых» влияний.
Но необходимо подчеркнуть:
наличие такого комплекса означает риск, а не неизбежность.
Политические процессы вероятностны.
Одно и то же общественное напряжение может закончиться фашизацией, демократической реформой, авторитарной стабилизацией, распадом политической коалиции или постепенным снижением конфликта.
Поэтому теория фашизма должна быть не только классификационной, но и динамической.
Она должна объяснять не просто, чем является фашизм, но и как одни состояния переходят в другие.
Именно здесь понятия генотипа, фенотипа и фашистогенного комплекса соединяются в единую модель.
Можно представить следующую последовательность:
социальные противоречия ; коллективная тревога ; фашистогенные интерпретации ; производство образа врага ; политическая мобилизация ; нормализация исключения ; фашизация институтов ; возможное формирование фашистской системы.
Но возможна и противоположная траектория:
социальные противоречия ; признание сложности причин ; институциональная коррекция ; расширение коммуникации ; снижение групповой поляризации ; восстановление доверия.
Следовательно, теория фашизма необходима не только для того, чтобы правильно назвать уже сформировавшийся режим.
Её более важная функция — понять момент перехода, когда общество ещё располагает альтернативами.
Именно поэтому в дальнейшем нас будет интересовать не только фашизм как завершённая историческая форма, но прежде всего фашизация как процесс.
Это имеет прямое отношение к центральной проблеме всего суперкомпендиума.
Вопрос будущего России заключается не в том, можно ли механически найти в её настоящем все признаки какого-либо режима прошлого.
Такой подход был бы примитивен.
Вопрос значительно сложнее:
какие социальные механизмы способны превращать этническое, культурное и политическое различие в систему взаимной иерархизации, вражды и саморазрушения — и какие механизмы способны повернуть тот же потенциал различий в противоположную сторону?
Ответ на первую половину этого вопроса требует исследовать генезис фашизации.
Ответ на вторую постепенно приведёт нас к Нооэтнизму.
Но прежде необходимо пройти историческую школу самого феномена: увидеть, как его элементы возникали, соединялись и приобретали различные национальные формы.
***
ГЛАВА 4. МЕХАНИКА ФАШИЗАЦИИ
Фашизм становится понятнее, если рассматривать его не только как набор идей или уже сложившийся политический режим, а как последовательность преобразований общественного сознания и институтов.
Фашизация начинается не в тот момент, когда появляется партия с определённым названием, устанавливается диктатура или принимается первый репрессивный закон. Её ранние стадии могут возникать значительно раньше — в способе описания общества, в изменении языка, в перестройке границ между «своими» и «чужими», в изменении представлений о допустимом насилии.
Именно поэтому важна не только морфология фашизма, но и его механика.
Каким образом обычная коллективная идентичность превращается в абсолютную?
Как различие превращается в иерархию?
Как политический оппонент становится врагом?
Как враг перестаёт восприниматься полноценным человеком?
Как насилие из преступления превращается сначала в допустимое, затем в необходимое, а иногда и в морально возвышенное действие?
Таков главный предмет этой главы.
Коллективное сверхцелое
Почти всякое человеческое общество создаёт коллективные идентичности.
Человек принадлежит семье, городу, профессии, религии, языковой группе, государству, народу, политическому сообществу.
Само существование коллективной идентичности не содержит в себе ничего фашистского.
Проблема возникает тогда, когда один из коллективов приобретает статус сверхцелого.
Сверхцелое — это такая воображаемая или институционализированная общность, которая объявляется ценностью более высокого порядка, чем отдельная человеческая личность.
Нация.
Раса.
Народ.
Империя.
Государство.
Цивилизация.
Революционное сообщество.
Иное сакрализованное «мы».
Человек при этом постепенно превращается из самостоятельного субъекта в часть большого организма.
Возникает органическая метафора:
народ — это тело;
государство — его форма;
лидер — его воля;
армия — его сила;
культура — его душа;
территория — его жизненное пространство.
Подобная метафора сама по себе ещё не создаёт фашизм. Она встречается во множестве политических традиций.
Решающим становится следующий шаг.
Если коллектив является организмом, то отдельный человек может быть объявлен его здоровой клеткой, больной клеткой, паразитом, опухолью или чужеродным телом.
Так происходит фундаментальный сдвиг.
Права человека начинают зависеть не только от того, что он является человеком и гражданином, но и от того, насколько он признаётся полезным для сверхцелого.
Возникает условная субъектность.
Лояльный — достоин.
Нелояльный — подозрителен.
Чужой — менее полноценен.
Враг — может быть исключён.
На развитой стадии сверхцелое получает право требовать от человека всего: труда, отказа от убеждений, отказа от автономии, войны, самопожертвования и, наконец, жизни.
Так осуществляется первая важная инверсия:
не общество существует ради человека, а человек — ради общества, определённого властью как абсолютное целое.
Разделение на «своих» и «чужих»
Любая идентичность предполагает границу.
Чтобы существовало «мы», необходимо хотя бы минимальное представление о тех, кто не входит в это «мы».
Но граница может быть различной.
Она может быть открытой.
Человек способен войти в сообщество, выучить язык, получить гражданство, принять определённые нормы.
Она может быть множественной.
Человек одновременно принадлежит нескольким общностям.
Она может быть мягкой.
Различия существуют, но не определяют весь спектр социальных отношений.
Фашизация начинается там, где граница между «своими» и «чужими» становится жёсткой, политически значимой и морально нагруженной.
«Свои» уже не просто отличаются.
Они становятся правильными.
Подлинными.
Коренными.
Здоровыми.
Исторически законными.
«Чужие», соответственно, становятся не просто другими.
Они объявляются подозрительными, неполноценными, опасными или паразитическими.
Возникает чрезвычайно важная трансформация:
различие превращается в противопоставление.
Затем противопоставление превращается в конфликт.
И только после этого конфликт может быть преобразован в моральное оправдание исключения.
Особенно опасной является ситуация, когда граница между «своими» и «чужими» становится тотальной.
Человек перестаёт восприниматься как профессионал, сосед, коллега, родитель, учёный, врач, музыкант или просто индивидуальность.
Его начинает полностью определять одна категория.
Он русский.
Еврей.
Татарин.
Немец.
Мигрант.
Мусульманин.
Либерал.
Коммунист.
«Западник».
«Предатель».
«Чужой».
Так происходит категориальное сжатие личности.
Чем меньше индивидуальных характеристик остаётся у человека в массовом восприятии, тем легче перейти к обращению с ним как с представителем группы.
А затем — к коллективной ответственности.
Иерархизация человеческих групп
Следующий шаг — превращение различий в иерархию.
Существуют народы.
Существуют культуры.
Существуют религии.
Существуют гражданства.
Само различие не предполагает, что одна группа обладает большей человеческой ценностью, чем другая.
Фашистская логика вносит именно эту добавку.
Одни объявляются более ценными.
Более зрелыми.
Более достойными власти.
Более способными к культуре.
Более исторически правомочными.
Другие располагаются ниже.
Это может происходить в открытой форме — посредством расовой или этнической доктрины.
Но современная иерархизация способна использовать гораздо более гибкие языки.
Вместо «низшей расы» можно говорить о «цивилизационной несовместимости».
Вместо биологической неполноценности — о «неизменной культурной неспособности».
Вместо официального лишения прав — о необходимости постоянно подтверждать лояльность.
Вместо запрета присутствовать — о негласном представлении, что определённые группы всегда являются гостями.
Иерархизация может иметь несколько ступеней.
Первая — символическая.
«Мы лучше».
Вторая — социальная.
«Наши интересы должны иметь приоритет».
Третья — политическая.
«Только наши представители вправе определять судьбу государства».
Четвёртая — правовая.
«Разные группы должны иметь различные права».
Пятая — экзистенциальная.
«Некоторые группы вообще не имеют права находиться здесь».
На каждой стадии повышается потенциальная цена конфликта.
Особое значение имеет тот момент, когда неравенство перестаёт восприниматься как вынужденное обстоятельство и начинает интерпретироваться как естественный или морально правильный порядок.
Тогда дискриминация превращается из отклонения в норму.
Коллективизация личности
После иерархизации возникает следующий механизм — коллективизация личности.
Она означает, что действия конкретного человека начинают объясняться через свойства всей группы, а действия отдельных представителей группы — приписываться каждому её члену.
Совершил преступление конкретный человек.
Но общественная реакция может перейти от вопроса:
«Почему этот человек совершил преступление?»
к вопросу:
«Что не так с этим народом?»
Так происходит переход от индивидуальной ответственности к коллективной.
Он чрезвычайно важен.
Правовая система модерного типа строится на принципе персональной ответственности.
Человек отвечает за собственные действия.
Фашизирующееся мышление постепенно заменяет эту логику принадлежностью.
Если индивид является представителем «опасной» группы, он оказывается подозрительным ещё до собственного поступка.
Происхождение становится доказательством.
Принадлежность — обвинением.
Родство — основанием для недоверия.
Личная биография растворяется в коллективной категории.
В результате возникает чрезвычайно удобная политическая технология.
Для наказания миллионов людей уже не нужно доказывать вину каждого.
Достаточно доказать — или объявить — виновность категории.
Коллективизация личности подготавливает коллективное наказание.
А коллективное наказание, в свою очередь, укрепляет коллективную идентичность преследуемых.
Так фашизация способна создавать собственное подтверждение.
Если людей преследуют как группу, они начинают сильнее идентифицироваться именно с этой группой.
А усиление групповой идентичности затем предъявляется как доказательство их «неинтегрированности».
Возникает замкнутый контур.
Конструирование внутреннего врага
Фашизирующаяся система нуждается не просто в противнике, а во враге особого типа.
Наиболее политически полезным часто становится внутренний враг.
Почему?
Внешний враг находится за границей.
Его можно обвинить в агрессии, давлении, конкуренции.
Но внутренний враг позволяет объяснить практически любую неудачу внутри общества.
Экономические проблемы.
Военные поражения.
Культурные изменения.
Социальное расслоение.
Политические протесты.
Интеллектуальную критику.
Демографические процессы.
Всё это можно объяснить деятельностью одного скрытого субъекта.
Внутренний враг особенно эффективен как политическая конструкция, если ему приписываются одновременно несколько свойств.
Он силён — поэтому опасен.
Он скрытен — поэтому его трудно опровергнуть.
Он многочислен — поэтому угрожает большинству.
Он малочислен — поэтому выглядит организованной элитой.
Он чужой — поэтому ему нельзя доверять.
Он находится среди нас — поэтому требуется постоянная бдительность.
Так создаётся самоподдерживающаяся теория.
Отсутствие доказательств может интерпретироваться как доказательство конспиративности.
Попытка защиты — как признание вины.
Молчание — как скрытая нелояльность.
В результате категория «враг» становится практически нефальсифицируемой.
Именно здесь политическая теория превращается в параноидальную систему интерпретации общества.
Враг объясняет слишком многое.
Поэтому он становится функционально незаменим.
Без него пришлось бы признать сложность причин социальных проблем.
С ним всё становится проще.
Конструирование внешнего врага
Внешний враг выполняет другую функцию.
Он создаёт ощущение осаждённого сообщества.
В условиях внешней угрозы внутренние различия должны отступить.
Критика превращается в подозрительность.
Несогласие — в потенциальное предательство.
Дискуссия — в роскошь военного времени.
Сложность управления объясняется необходимостью мобилизации.
Поэтому политически особенно эффективна комбинация:
внешний враг + внутренний агент внешнего врага.
Тогда вся оппозиция может быть описана не как самостоятельная политическая сила, а как продолжение внешней угрозы.
Возникает единый контур.
Внешний противник хочет уничтожить народ.
Внутренние враги ему помогают.
Лидер защищает народ.
Следовательно, критика лидера ослабляет защиту народа.
Это чрезвычайно сильная логическая конструкция.
Она позволяет превращать политическую лояльность к власти в моральный эквивалент лояльности к обществу.
Но необходимо сделать важное уточнение.
У государства могут существовать реальные внешние враги.
Может происходить реальная война.
Может существовать реальный шпионаж.
Сам факт внешнего конфликта ничего не доказывает относительно фашистского характера системы.
Фашистогенным становится иной переход:
от реальной угрозы — к тотальному объяснению ею внутренней жизни;
от конкретного противника — к демонизированному абсолютному врагу;
от необходимых мер безопасности — к систематической ликвидации автономии общества.
Дегуманизация
После конструирования врага возникает один из наиболее опасных механизмов — дегуманизация.
Дегуманизация означает снижение субъективно признаваемого человеческого статуса другой группы.
Это может происходить через язык.
Людей называют:
паразитами;
заразой;
сорняками;
насекомыми;
грязью;
болезнью;
вирусом;
чужеродным телом.
Значение таких метафор невозможно недооценивать.
Если группа — «болезнь», её не убеждают.
Её лечат.
Если она — «паразит», её удаляют.
Если она — «зараза», её изолируют.
Если она — «сорняк», её вырывают.
Так метафора незаметно готовит модель действия.
Дегуманизация уменьшает психологическую стоимость насилия.
Сочувствовать человеку естественнее, чем категории.
Соседу — легче, чем «врагу народа».
Ребёнку — легче, чем «будущему носителю угрозы».
Поэтому массовое насилие почти всегда требует предварительной символической работы.
Не обязательно все участники общества должны искренне поверить, что противник не человек.
Достаточно постепенного ослабления эмпатии.
«Они сами виноваты».
«С ними иначе нельзя».
«Они понимают только силу».
«Если мы не сделаем это первыми, они сделают это с нами».
Так формируется психологическая инфраструктура будущего исключения.
Моральное исключение
Дегуманизация подготавливает более широкий феномен — моральное исключение.
Моральное сообщество — это круг существ, по отношению к которым действуют наши обычные моральные нормы.
Нельзя без причины убивать.
Нельзя пытать.
Нельзя лишать собственности.
Нельзя наказывать детей за родителей.
Нельзя подвергать наказанию невиновных.
Но если определённая группа выводится за пределы морального сообщества, нормы начинают применяться асимметрично.
То, что считалось бы преступлением против «своих», становится допустимым в отношении «чужих».
Так возникает двухконтурная мораль.
Внутри сообщества — забота, солидарность, героизм, взаимная помощь.
По отношению к исключённым — жестокость.
Это важный момент.
Фашизм далеко не обязательно уничтожает моральность вообще.
Он способен создавать чрезвычайно сильную мораль внутри избранного сообщества.
Верность.
Братство.
Жертвенность.
Дисциплина.
Готовность спасать товарища.
Проблема заключается в границе применения этой морали.
Чем уже круг тех, кого признают полноценными людьми, тем более жестоким может становиться общество, не воспринимая себя аморальным.
Именно поэтому массовое преступление нередко совершается людьми, которые одновременно способны проявлять искреннюю заботу о собственной семье и товарищах.
Легитимация насилия
Следующая стадия — изменение статуса насилия.
В нормальной правовой системе применение силы рассматривается как исключение, требующее специального оправдания и ограничения.
При фашизации насилие получает дополнительное положительное значение.
Оно начинает пониматься как:
очищение;
возмездие;
восстановление справедливости;
доказательство решительности;
акт национального достоинства;
защита будущего;
творческая сила истории.
Именно этот переход чрезвычайно опасен.
Насилие перестаёт быть лишь инструментом.
Оно приобретает этическую и эстетическую привлекательность.
«Слабые разговаривают — сильные действуют».
«Настало время жёстких решений».
«Пора перестать стесняться».
«Нужно очистить страну».
Такая риторика меняет нормативный фон общества.
То, что вчера требовало оправдания, сегодня требует лишь подходящей цели.
На следующем этапе отказ от насилия может начать интерпретироваться как трусость.
Так происходит переворот моральных координат.
Миролюбие становится слабостью.
Компромисс — предательством.
Сомнение — бесхарактерностью.
Жестокость — мужеством.
Культ силы, жертвы и смерти
Из легитимации насилия вырастает особая политическая эстетика.
Сила получает самостоятельную ценность.
Победа становится доказательством правоты.
Способность причинить боль — доказательством жизнеспособности.
Но культ силы парадоксальным образом соединяется с культом жертвы.
Фашистская мобилизация требует от последователя одновременно господствовать и быть готовым пожертвовать собой.
Герой — тот, кто сильнее врага.
Но также тот, кто способен умереть за целое.
Отсюда особая сакрализация погибших.
Смерть превращается из трагедии в политический ресурс.
Мёртвые не спорят.
Они могут быть превращены в совершенные символы.
Их именем можно требовать новых жертв.
Так возникает циклический механизм:
жертва оправдывает борьбу;
борьба создаёт новые жертвы;
новые жертвы требуют продолжения борьбы.
Особенно опасным становится общество, в котором прекращение конфликта начинает восприниматься как предательство погибших.
Тогда сама цена прошлого насилия превращается в аргумент в пользу будущего насилия.
Вождизм и политическая сакрализация
Если народ превращён в сверхцелое, возникает вопрос: кто выражает его волю?
В плюралистической системе предполагается, что общество содержит множество интересов и потому нуждается в процедурах их согласования.
В фашистской логике подлинный народ мыслится как единый.
Следовательно, у него должна быть единая воля.
А если воля едина, появляется возможность её персонализации.
Так возникает вождизм.
Лидер оказывается не просто управляющим.
Он интерпретируется как носитель исторического предназначения.
Связующее звено между прошлым и будущим.
Голос народа.
Спаситель в условиях угрозы.
Персонализация власти позволяет устранить сложную проблему политического представительства.
Не требуется выяснять, чего хотят различные группы.
Вождь уже выражает «истинную» волю целого.
Если реальные граждане с ним не согласны, возникает удобный ответ:
они заблуждаются;
ими манипулируют;
они испорчены;
они недостаточно понимают собственные интересы;
они вообще не являются подлинной частью народа.
Так лидер становится не представителем граждан, а критерием их подлинности.
На этой стадии возникает политическая сакрализация.
Критика лидера воспринимается уже не как нормальная критика чиновника, а как покушение на народ, государство или историческую миссию.
Массовая мобилизация
Все описанные механизмы сходятся в массовой мобилизации.
Фашизм отличается от многих авторитарных систем тем, что ему недостаточно пассивного подчинения.
Он стремится создавать активного участника.
Нужны митинги.
Ритуалы.
Марши.
Массовые кампании.
Добровольцы.
Молодёжные движения.
Организации.
Цифровые сообщества.
Общие символы.
Постоянное воспроизведение чувства исторического момента.
Человек должен не просто выполнять приказы.
Он должен ощущать себя соавтором великого процесса.
В этом заключается одна из причин притягательности фашистских движений.
Они предлагают человеку выход из одиночества.
Чёткую идентичность.
Место в истории.
Понятного врага.
Понятную мораль.
Понятную иерархию.
Понятное действие.
Сложный мир становится простым.
Но цена этой простоты чрезвычайно высока.
Человек получает принадлежность, теряя часть автономии.
Получает смысл, принимая навязанную интерпретацию мира.
Получает братство, согласившись на существование врага.
Получает чувство силы, участвуя в уничтожении права другого быть иным.
Механику фашизации можно поэтому представить как последовательность взаимных усилений:
коллективное сверхцелое ; жёсткое деление на «своих» и «чужих» ; иерархизация ; коллективизация личности ; производство врага ; дегуманизация ; моральное исключение ; легитимация насилия ; культ силы и жертвы ; сакрализация лидерства ; массовая мобилизация.
Эта цепочка не является абсолютно обязательной и линейной.
Отдельные элементы могут возникать в другом порядке.
Некоторые — отсутствовать.
Но чем больше элементов соединяется и чем сильнее они начинают поддерживать друг друга, тем выше вероятность перехода от отдельных фашистогенных проявлений к полноценной фашизации системы.
Именно поэтому центральной единицей анализа должен быть не отдельный лозунг, а контур взаимного усиления механизмов.
ГЛАВА 5. ФАШИЗМ И ОСНОВНЫЕ СИСТЕМЫ ОБЩЕСТВА
Фашизм становится устойчивым только тогда, когда перестаёт быть исключительно политическим движением и начинает перестраивать основные подсистемы общества.
Государство.
Право.
Экономику.
Семью.
Культуру.
Религию.
Историческую память.
Демографическое поведение.
Отдельно взятый институт ещё может сохранять собственную логику.
Но зрелая фашизация стремится заставить различные институты работать на единый мобилизационный проект.
Именно степень такого подчинения позволяет отличать радикальную политическую организацию от фашизирующейся социальной системы.
Фашизм и государство
Для фашизма государство представляет особую проблему.
В разных исторических разновидностях его роль понималась неодинаково.
Иногда государство почти сакрализируется.
Иногда над государством ставится раса или народ.
Иногда партия стремится поглотить государственные институты.
Иногда сохраняется двойственность между старым государственным аппаратом и революционным движением.
Поэтому нельзя свести отношение фашизма к государству к одной универсальной формуле.
Но можно выделить общий вектор.
Государство перестаёт восприниматься преимущественно как нейтральная процедура согласования интересов.
Оно становится инструментом реализации высшей коллективной цели.
Это приводит к изменению самой природы государственных институтов.
Бюрократия должна быть не просто компетентной, но политически надёжной.
Силовые структуры — не только защищать закон, но и защищать идеологически определённое целое.
Образование — не только передавать знания, но и формировать правильного человека.
Культура — воспроизводить политическую мифологию.
Экономика — обеспечивать мобилизационные задачи.
На определённой стадии различие между государством и политическим проектом сокращается.
Государство оказывается не арбитром, а участником борьбы за единственно допустимое будущее.
Фашизм и право
Право представляет для фашистской системы фундаментальное ограничение.
Правовое государство предполагает, что власть действует в рамках правил, которые не зависят полностью от её текущей воли.
Фашистская логика предполагает обратное:
если нация, народ или государство ведут борьбу за существование, формальная норма не должна мешать спасению целого.
Так возникает постепенное подчинение права политической целесообразности.
Сначала появляются исключительные меры.
Затем исключение продлевается.
Потом становится постоянным.
Особенно важно изменение принципа равенства перед законом.
Если граждане делятся на более и менее принадлежащих к политическому целому, право перестаёт быть универсальным.
Возникают категории.
Одна группа обладает полным набором прав.
Другая — ограниченным.
Третья — существует под особым надзором.
Четвёртая — выводится за пределы нормальной правовой защиты.
Так политическая иерархия превращается в юридическую.
Но даже без формального закрепления дискриминации право может деградировать через селективное применение.
Один и тот же поступок оценивается различно в зависимости от того, кто его совершил.
Насилие «своих» оправдывается.
Насилие «чужих» обобщается на всю группу.
Так закон перестаёт быть единым пространством правил и превращается в инструмент поддержания границы принадлежности.
Фашизм и демократия
Отношение фашизма к демократии сложнее, чем простое отрицание выборов.
Фашистское движение способно использовать демократические механизмы.
Выборы.
Парламент.
Массовую прессу.
Уличную политику.
Плебисцитарные процедуры.
Но его принципиальная проблема с демократией находится глубже.
Демократия предполагает легитимность различия.
Оппонент может быть неправ, но имеет право существовать.
Большинство может победить, но меньшинство сохраняет права.
Власть временно принадлежит одним и может перейти к другим.
Фашистская логика плохо совместима именно с этим принципом.
Если существует один подлинный народ и одна историческая воля, то фундаментальная оппозиция начинает выглядеть абсурдно.
Как можно легитимно противостоять самой воле народа?
Следовательно, противник превращается из конкурента во врага.
В этом смысле демократия погибает не в день отмены выборов.
Она начинает разрушаться раньше — в тот момент, когда исчезает право политического противника оставаться законным участником сообщества.
Поэтому формальное сохранение электоральных процедур само по себе ещё не гарантирует сохранение демократической системы.
Фашизм и экономика
Не существует одной экономической модели, обязательной для всех фашистских разновидностей.
Это принципиально важно.
Фашизм нельзя определять исключительно через государственную собственность, частный капитал, корпоратизм или планирование.
В разных системах сочетание этих элементов было различным.
Общий вопрос следует ставить иначе:
насколько экономика подчиняется политико-мобилизационным задачам режима?
Частная собственность может сохраняться.
Предприниматель может получать прибыль.
Но экономическая автономия ограничивается стратегическими целями государства.
Военное производство.
Автаркия.
Инфраструктура.
Мобилизация труда.
Демографические программы.
Контроль профсоюзов.
Крупные корпорации могут превращаться в партнёров политической системы.
Рабочие организации — интегрироваться в контролируемые сверху структуры.
Экономический конфликт между классами представляется нежелательным, поскольку нарушает идею органического национального единства.
Фашистская экономика поэтому стремится не обязательно уничтожить собственность, а политически интегрировать хозяйственную деятельность в коллективный проект.
При этом реальные экономические интересы различных групп никуда не исчезают.
Они лишь получают новую форму политического посредничества.
Фашизм и религия
Отношения фашизма и религии исторически разнообразны.
Фашистское движение может конфликтовать с церковными структурами.
Может заключать с ними союз.
Может использовать религиозную символику.
Может создавать собственную квазирелигиозную политическую мифологию.
Поэтому нельзя утверждать, что фашизм по своей природе обязательно религиозен или обязательно антирелигиозен.
Глубинный вопрос заключается в другом:
кому принадлежит высшая нормативная лояльность человека?
Если религиозная система признаёт моральный закон выше государства, она потенциально ограничивает политическую абсолютность.
Если же религиозные символы полностью интегрируются в национальную мобилизацию, они способны усиливать её.
Возникают представления о:
священной земле;
избранном народе;
исторической миссии;
сакральной войне;
мученичестве;
божественно санкционированном порядке.
Таким образом, религия может быть одновременно и ограничителем политического абсолютизма, и ресурсом его сакрализации.
Фашистская система стремится либо подчинить религиозный институт, либо добиться его политической лояльности, либо создать функциональный эквивалент религии — политическую сакральность.
Фашизм и семья
Семья кажется частной сферой, но для тотализирующей политической системы она представляет огромный интерес.
Именно семья воспроизводит:
население;
культурные нормы;
язык;
идентичность;
модели гендерного поведения;
отношение к власти;
историческую память.
Поэтому фашистская политика часто стремится политизировать семью.
«Правильная» семья превращается в ячейку национального воспроизводства.
Рождение ребёнка — в общественную функцию.
Материнство — в служение коллективу.
Отцовство — в производство будущего гражданина или солдата.
Выбор брачного партнёра при расово-этнических формах фашизма также может становиться политически значимым.
В крайних случаях государство стремится контролировать саму биологическую репродукцию.
Кому желательно иметь детей?
Кому нежелательно?
Какие союзы допустимы?
Какие считаются угрозой коллективной чистоте?
Так интимная сфера превращается в элемент биополитики.
Фашизм и демография
Демография в фашистской системе является не просто статистикой.
Она превращается в вопрос коллективного могущества.
Численность народа.
Рождаемость.
Возрастная структура.
Здоровье населения.
Соотношение этнических групп.
Миграция.
Всё это начинает интерпретироваться в категориях борьбы.
Возникает демографическая тревога.
«Нас становится меньше».
«Их становится больше».
«Мы исчезнем».
«Нас заменят».
Подобные страхи могут иметь реальные демографические основания.
Но фашистогенный поворот происходит тогда, когда количественные изменения интерпретируются как борьба человеческих групп за биологическое пространство.
Ребёнок становится демографической единицей.
Смешанный брак — угрозой или инструментом.
Миграция — не просто социально-экономическим процессом, а «нашествием».
Рождаемость другой группы — политической агрессией.
Так демография превращается в продолжение политической войны другими средствами.
Именно здесь появляется один из наиболее опасных переходов — от анализа демографических процессов к биологизации политики.
Фашизм и культура
Культура выполняет две противоположные функции.
Она способна расширять индивидуальный опыт, знакомить человека с различными мирами и усложнять идентичность.
Но она же способна быть превращена в механизм стандартизации.
Фашизирующаяся система стремится создать нормативную национальную культуру.
Правильная музыка.
Правильная история.
Правильная литература.
Правильное искусство.
Правильный герой.
Правильный тип тела.
Правильный образ мужчины и женщины.
Искусство становится не только эстетической деятельностью, но и инструментом формирования коллективного воображения.
Особенно важно изменение отношения к сложности.
Сложная культура допускает противоречие.
Иронию.
Амбивалентность.
Трагизм.
Множественность интерпретаций.
Мобилизационная культура стремится уменьшить неоднозначность.
Герой должен быть героем.
Враг — врагом.
Прошлое — великим.
Будущее — предназначенным.
Именно поэтому свободное искусство потенциально опасно для любой системы, претендующей на монополию смыслов.
Фашизм и историческая память
Фашизм почти всегда обращён не только в будущее, но и в прошлое.
Для мобилизации необходима история.
Однако это не история как сложное исследование.
Это политически отредактированная память.
Она обычно организована вокруг нескольких сюжетов.
Когда-то мы были великими.
Затем произошло унижение.
Нас предали.
Мы потеряли территории.
Нашу культуру пытались уничтожить.
Теперь наступает время восстановления.
Подобный нарратив обладает огромной силой, потому что превращает текущую политику в продолжение большой исторической драмы.
Современный конфликт перестаёт быть спором о сегодняшних интересах.
Он становится ответом на вековую несправедливость.
Так прошлое производит моральный кредит для настоящего насилия.
Особенно опасным становится трансгенерационное наследование вражды.
Современный человек начинает отвечать за действия людей той же национальности, совершённые десятилетия или столетия назад.
История превращается в бухгалтерию коллективных долгов.
Тогда примирение становится почти невозможным.
Каждый новый эпизод добавляется к предыдущим.
И возникает бесконечная цепь взаимных счетов.
Поэтому одним из важнейших антифашистских ресурсов является не забвение истории, а её деколлективизация: способность признавать преступления прошлого без превращения современных потомков в наследственных виновников.
Фашизм и территориальный реванш
Территория занимает особое место в националистической и фашистской политике.
Земля перестаёт быть только административным пространством.
Она сакрализируется.
«Историческая земля».
«Исконная земля».
«Утраченная территория».
«Земля предков».
Подобные понятия способны иметь реальное историческое содержание.
Границы действительно менялись.
Народы действительно переселялись.
Государства действительно теряли территории.
Но фашистогенный потенциал возникает тогда, когда историческая принадлежность объявляется безусловным правом на современное политическое владение, независимо от нынешнего населения, международного права и реальных последствий.
Проблема становится особенно сложной потому, что на одну территорию часто существуют несколько конкурирующих исторических нарративов.
Один народ жил здесь в одном столетии.
Другой — в другом.
Третье государство контролировало регион ещё раньше.
Если каждому историческому присутствию предоставить вечное территориальное право, мир превращается в бесконечную систему взаимных претензий.
Поэтому территориальный реваншизм оказывается одним из сильнейших механизмов мобилизации.
Он соединяет:
историческую травму;
национальное достоинство;
географическую конкретность;
образ врага;
обещание восстановления.
Миф возрождения получает карту.
А карта делает политический миф материальным.
В предельной форме возникает формула:
«Мы не можем стать собой, пока не вернём то, что исторически наше».
Такая логика способна сделать компромисс практически невозможным.
Если территория является частью коллективного тела, отказ от неё начинает восприниматься как ампутация.
Таким образом, фашизация общества достигает высокой степени тогда, когда её основные механизмы начинают синхронно работать в разных системах:
государство мобилизует, право разделяет, экономика подчиняется, культура мифологизирует, семья воспроизводит, демография биологизирует, религия сакрализирует, историческая память легитимирует, территория материализует коллективную претензию.
Именно эта синхронизация превращает политическую идею в социальную систему.
ГЛАВА 6. ФАШИЗМ ДО ФАШИЗМА
Одна из самых сложных проблем общей теории заключается в следующем:
можно ли обнаруживать фашизм в эпохах, когда самого понятия фашизма ещё не существовало?
На первый взгляд ответ очевиден.
Если слово появилось в XX веке, то говорить о фашизме в античности, Средневековье или XIX веке — анахронизм.
Но столь же очевидна и противоположная проблема.
Расизм существовал до появления современной научной категории расизма.
Геноцид как социальная практика существовал до введения юридического термина «геноцид».
Колониальная сегрегация существовала до формирования современного языка прав человека.
Следовательно, отсутствие термина само по себе не доказывает отсутствия структуры, которую этот термин впоследствии описал.
Необходимо разделить историческое происхождение политического движения и предысторию механизмов, которые оно объединило.
Именно здесь возникает пространство фашистской ретроспективы.
Возможен ли феномен до появления его теории и названия
Необходимо начать с методологического различия.
Можно говорить о трёх уровнях.
Первый — фашизм как самоназвание.
В этом смысле фашизма до появления соответствующего политического движения быть не могло.
Второй — фашизм как исторически сложившееся семейство политических движений и режимов XX века.
Здесь также существует определённая временная граница.
Третий — фашизм как структурная конфигурация механизмов.
На этом уровне становится возможным исследование его предшественников.
Но нельзя переносить позднейшее название на более раннюю эпоху без оговорок.
Иначе исчезает историческая специфика.
Например, древняя империя могла быть жестокой, экспансионистской, иерархической и основанной на рабстве.
Но это ещё не делает её фашистской.
Почему?
Потому что современный фашизм возникает в мире массовой политики, национального государства, бюрократии, индустриального общества, средств массовой коммуникации и политической мобилизации.
Ряд его ключевых механизмов просто не мог существовать в древности в той же форме.
Следовательно, задача ретроспективы заключается не в поиске «фашистов во все времена», а в реконструкции генеалогии отдельных механизмов.
Протофашизм и предтеоретический фашизм
Для этого полезно различать два понятия.
Протофашизм — совокупность идей, движений и институциональных практик, которые исторически непосредственно предшествуют фашизму и содержат значительную часть его будущего структурного ядра.
Протофашистскими могут быть:
радикальные националистические движения;
массовые организации насилия;
милитаристские культы;
идеи органического государства;
расовые доктрины;
реваншистские движения;
антилиберальные массовые проекты.
Но протофашизм ещё не тождествен сформировавшемуся фашизму.
Он представляет собой зону исторического становления.
Другое понятие — предтеоретический фашизм.
Оно требует ещё большей осторожности.
Под ним можно понимать такую историческую конфигурацию, в которой значительная часть структурного генотипа фашизма уже проявляется, хотя само общество ещё не располагает соответствующим понятием и не осознаёт систему в этих терминах.
Но это понятие должно применяться очень ограниченно.
Иначе мы рискуем объявить фашистскими огромные пласты мировой истории.
Поэтому предпочтительнее во многих случаях говорить не о «фашизме до фашизма», а о:
предфашистских механизмах;
фашистогенных комплексах;
структурных аналогах;
генеалогических предшественниках.
Такая терминология точнее и снижает риск анахронизма.
Метод фашистской ретроспективы
Фашистская ретроспектива должна начинаться не с вопроса:
«Кого в прошлом можно назвать фашистом?»
а с другого:
«Какие механизмы, позднее вошедшие в фашистский генотип, существовали раньше, в каких сочетаниях и какие функции выполняли?»
Это принципиально иной исследовательский подход.
Например, можно отдельно исследовать историю:
расовой иерархизации;
этнической гомогенизации;
коллективного наказания;
политической дегуманизации;
насильственной ассимиляции;
колониальной сегрегации;
концентрационных практик;
культа национального возрождения;
реваншизма;
биополитического контроля;
идеологии «жизненного пространства»;
массовой парамилитарной мобилизации.
После этого следует выяснить, когда эти элементы начали объединяться.
Таким образом, ретроспектива строится от механизма к комплексу, а не от ярлыка к истории.
Это позволяет увидеть происхождение фашизма без предположения, будто вся предыдущая история тайно двигалась к нему.
Никакой исторической предопределённости здесь нет.
Один и тот же механизм способен входить в различные системы.
Например, государственный контроль демографии не обязательно фашистский.
Национальная мобилизация не обязательно фашистская.
Имперская экспансия не обязательно фашистская.
Расизм не обязательно формирует фашистский режим.
Но при определённом сочетании эти элементы могут создавать новый системный эффект.
Именно сочетание имеет решающее значение.
Границы ретроспективной квалификации
Для строгого анализа необходимы ограничения.
Первое ограничение — контекст.
Нельзя оценивать политический институт прошлой эпохи так, будто он существовал внутри современной политической системы.
Второе — структурная полнота.
Один или два сходных признака не дают основания квалифицировать систему как фашистскую.
Третье — функциональное сходство.
Внешне похожие практики могут выполнять разные функции.
Например, военная форма может существовать в армии, монашеском ордене, молодёжной организации и фашистской партии.
Внешнее сходство не означает политической идентичности.
Четвёртое — историческая преемственность.
Особенно сильным является аргумент, если можно показать не только сходство, но и реальные каналы наследования идей, практик и организаций.
Пятое — отсутствие телеологии.
Нельзя описывать предшественников так, будто они неизбежно должны были привести к фашизму.
История знает множество развилок.
Идеи могут быть переосмыслены.
Институты — преобразованы.
Движения — исчезнуть.
Шестое — симметрия критерия.
Если один и тот же набор признаков признаётся фашистогенным у политического противника, он должен признаваться таким же и у политически близкой исследователю стороны.
Иначе вместо сравнительного анализа возникает пропаганда.
Как избежать исторического анахронизма
Анахронизм появляется тогда, когда понятия одной эпохи без корректировки переносятся в другую.
Чтобы его избежать, полезно применять несколько уровней формулировок.
Наиболее сильная:
«Это фашизм».
Она требует наиболее полного доказательства.
Более осторожная:
«Это протофашистское движение».
Она предполагает непосредственную генеалогическую близость.
Ещё более осторожная:
«Здесь присутствует фашистогенный комплекс».
Она фиксирует сочетание механизмов.
Ещё более нейтральная:
«Эта практика позднее вошла в инструментарий фашистских систем».
Такая градация чрезвычайно полезна.
Она позволяет исследовать исторические связи, не превращая термин «фашизм» в универсальное обвинение.
Кроме того, необходимо сохранять различие между морфологическим сходством и генеалогической связью.
Две системы могут быть похожи, не происходя одна от другой.
И наоборот, исторический предшественник может оказать большое влияние, но не быть структурно идентичным преемнику.
Это особенно важно в исследовании колониализма.
Некоторые технологии массового управления, расовой классификации, пространственной сегрегации и концентрации населения возникали в колониальных системах до классического европейского фашизма.
Исследовать возможные линии передачи этих практик необходимо.
Но из этого не следует автоматически, что колониализм и фашизм — одно и то же явление.
Так же как наличие расизма в двух системах не делает системы идентичными.
Правильная задача — определить области пересечения и механизм трансформации.
Почему далеко не всякое массовое насилие является фашизмом
Это различие принципиально.
Человеческая история содержит огромное количество массового насилия.
Войны.
Погромы.
Религиозные преследования.
Рабство.
Массовые депортации.
Колониальные завоевания.
Этнические чистки.
Геноциды.
Террор.
Но моральная чудовищность преступления сама по себе не определяет его политическую форму.
Именно здесь часто совершается аналитическая ошибка.
Из того, что событие было крайне жестоким, делается вывод:
«Следовательно, это фашизм».
Такой вывод неверен.
Фашизм — не синоним максимального зла.
Он является определённым типом организации политического зла.
Массовое убийство может быть совершено:
империей;
теократией;
военной диктатурой;
революционным режимом;
колониальной администрацией;
этническим ополчением;
фашистским государством.
Моральный итог может быть одинаково катастрофическим.
Но объяснительные механизмы различны.
Это различие имеет не академическое, а практическое значение.
Если все формы массового насилия объявить фашизмом, мы перестанем понимать причины каждого конкретного типа.
А значит, ухудшим способность их предотвращать.
Необходимо различать как минимум:
массовое насилие — по масштабу;
геноцид — по специфическому намерению уничтожить защищаемую группу полностью или частично;
этническую чистку — по цели удалить население с территории;
политический террор — по функции устрашения и подавления;
фашизм — по общей структуре политической системы и мобилизации.
Эти категории способны пересекаться.
Фашистский режим может совершать геноцид.
Но геноцид не делает автоматически любой совершивший его режим фашистским.
Фашистское движение может проводить этнические чистки.
Но этническая чистка исторически возможна и вне фашизма.
Фашистский режим может применять массовый террор.
Но террор существует и в системах другого типа.
Точная терминология не уменьшает моральной оценки преступления.
Напротив, она делает анализ сильнее.
Фашистская ретроспектива как исследование генеалогии механизмов
После всех этих ограничений становится понятна истинная задача ретроспективы.
Она должна показать, откуда взялись компоненты, которые затем соединятся в классическом фашизме.
Откуда пришла идея расовой иерархии?
Как формировалась политика биологизации населения?
Когда возникла современная массовая национальная мобилизация?
Как колониальные практики изменили представление о допустимом насилии?
Как исторические мифы стали инструментом массовой политики?
Как появились парамилитарные организации?
Как менялось представление о государстве как об организме?
Как сформировалась идея очищения нации?
Как война стала восприниматься как инструмент морального обновления?
Такой подход позволяет увидеть фашизм не как внезапную аномалию, возникшую из ниоткуда, а как особую рекомбинацию механизмов, многие из которых ранее существовали раздельно.
И здесь возникает важнейший методологический парадокс.
Фашизм является новым явлением именно потому, что его элементы во многом не новы.
Новизна заключается в их соединении.
Расизм существовал раньше.
Империализм существовал раньше.
Культ государства существовал раньше.
Милитаризм существовал раньше.
Национализм существовал раньше.
Массовая политика существовала раньше.
Но в определённых исторических условиях они образовали новую самоподдерживающуюся систему.
Это позволяет ещё точнее сформулировать понятие генотипа.
Генотип фашизма — не перечень компонентов.
Это архитектура их связи.
Один и тот же элемент в разных архитектурах может выполнять совершенно разные функции.
Именно поэтому дальнейшая фашистская ретроспектива должна строиться не как охота за историческими «фашистами», а как анализ постепенного формирования этой архитектуры.
В следующей главе особенно важным станет один из её источников — колониальная и расовая лаборатория модерного мира.
Именно там задолго до классических фашистских режимов можно увидеть ряд механизмов, которые впоследствии окажутся критически важными: институционализированную человеческую иерархию, расовое исключение, коллективное наказание, пространственную сегрегацию, биологизацию различий и превращение больших групп людей в объекты административного управления.
Но принцип нашего анализа останется неизменным:
наличие предшествующего механизма не означает тождества исторических систем.
Наша задача — не расширить слово «фашизм» до размеров всей мировой истории.
Напротив.
Она заключается в том, чтобы установить его границы настолько точно, чтобы стало возможно проследить, из каких исторических материалов и через какие переходы возникла именно фашистская система.
*****
ЛАВА 7. КОЛОНИАЛЬНАЯ И РАСОВАЯ ЛАБОРАТОРИЯ ПРЕДФАШИЗМА
Если классический фашизм возник в Европе XX века, это ещё не означает, что все использованные им социальные технологии были изобретены именно там и именно тогда.
Напротив, многие элементы будущего фашистского инструментария задолго до появления самого слова «фашизм» уже существовали в рабовладельческих, колониальных и расово-сегрегационных системах.
Иерархия человеческой ценности.
Разделение населения по происхождению.
Правовая асимметрия.
Коллективная ответственность.
Принудительное перемещение.
Административное управление целыми этническими категориями.
Территориальная сегрегация.
Политическая дегуманизация.
Концентрация гражданского населения.
Принципиально важно, однако, не совершить обратную ошибку и не назвать всякий колониализм фашизмом.
Колониальные системы существовали в различных исторических эпохах, имели разную социальную структуру, разную экономическую мотивацию и существенно различавшиеся политические режимы.
Речь идёт о другом.
Колониальный мир можно рассматривать как одну из исторических лабораторий механизмов, которые позднее могли быть включены в фашистский генотип.
Именно поэтому нас будет интересовать не формула «колониализм равен фашизму», а более точный вопрос:
какие практики управления неравноценными человеческими группами были отработаны до классического фашизма и каким образом они расширяли представление модерного государства о допустимых формах насилия?
Рабовладение и иерархия человеческой ценности
Рабство представляет собой одну из наиболее радикальных форм институционализированной человеческой иерархии.
Его фундаментальная особенность заключается не только в эксплуатации труда.
Она заключается в превращении человека из субъекта права в объект собственности или радикально зависимый объект распоряжения.
Тем самым создаётся качественно иная антропология.
Существуют люди, обладающие полной субъектностью.
И существуют люди, субъектность которых ограничена либо практически уничтожена.
Такая система способна существовать без фашизма.
Исторически она существовала тысячелетиями.
Но для генеалогии фашистского мышления важен один её фундаментальный принцип:
человеческое достоинство может быть политически распределено неравномерно.
Если этот принцип признаётся, следующим вопросом становится критерий распределения.
Статус пленника.
Происхождение.
Раса.
Этничность.
Религия.
Каста.
Завоевание.
Таким образом, рабовладение создаёт раннюю институциональную модель, в которой принадлежность к определённой категории способна предшествовать индивидуальной биографии и определять пространство допустимого обращения с человеком.
Особенно важным для модерной эпохи становится соединение рабства с расовой классификацией.
В этом случае социальный статус получает наследуемое групповое обоснование.
Не просто конкретный человек оказался рабом вследствие поражения, долга или пленения.
Целая категория населения объявляется естественно предназначенной для подчинённого положения.
Это уже гораздо более близко к тем системам, где человеческая иерархия начинает трактоваться как объективный природный порядок.
Но и здесь требуется точность.
Рабовладельческое общество — не фашистское общество.
Фашизм исторически связан с массовой политикой, национальным государством, индустриальной бюрократией, современными технологиями пропаганды и мобилизацией миллионов граждан.
Рабство показывает не сам фашизм, а один из его возможных антропологических предшественников — идею о неодинаковой ценности человеческих категорий.
Колониализм и политическая антропология господства
Колониальная система делает следующий важный шаг.
Она сталкивает модерное государство с необходимостью управлять крупными территориями и населениями, которые не обладают тем же политическим статусом, что жители метрополии.
Возникает принцип двойной политической антропологии.
В метрополии человек может быть гражданином.
В колонии — подданным.
В метрополии политическое участие воспринимается как право.
В колонии — как потенциальная угроза управляемости.
В метрополии закон формально универсален.
В колонии может действовать специальный режим.
Так формируется асимметрия политической субъектности.
Она приобретает особое значение в эпоху, когда европейские государства одновременно развивают язык свободы, парламентаризма, гражданства и прав.
Возникает парадокс.
Универсальные принципы провозглашаются внутри одного политического пространства, но не обязательно распространяются на население другого.
Для оправдания этой асимметрии необходима теория.
Именно здесь огромную роль начинает играть представление о разных ступенях цивилизационного развития.
Одни народы объявляются зрелыми.
Другие — незрелыми.
Одни способны к самоуправлению.
Другие нуждаются в опеке.
Одни обладают полноценной историей.
Другие якобы должны быть введены в неё извне.
Так политическое господство получает цивилизационное оправдание.
Насилие может подаваться не только как захват, но и как воспитание.
Эксплуатация — как модернизация.
Уничтожение местных институтов — как устранение отсталости.
Именно это соединение силы и моральной миссии особенно важно для последующих политических систем.
Господствующий субъект способен воспринимать собственное насилие не как преступление, а как необходимое средство исторического прогресса.
Так появляется одна из наиболее устойчивых форм политической самооправдательной логики:
мы применяем силу ради их же будущего.
«Цивилизованный» и «дикарь»
Колониальная антропология часто строится на бинарной оппозиции.
Цивилизованный — дикарь.
Рациональный — примитивный.
Организованный — хаотичный.
Трудолюбивый — ленивый.
Исторический — внеисторический.
Способный к государственности — неспособный.
Подобная схема чрезвычайно функциональна.
Она превращает политическое неравенство в следствие якобы объективного культурного различия.
Если один субъект считается цивилизованным, а другой — находящимся на более низкой ступени развития, их равноправие может быть представлено как преждевременное или даже опасное.
В этом отношении колониальная категория «дикаря» структурно родственна более поздним формам дегуманизации.
Но существует важное различие.
«Дикаря» колониальная идеология иногда допускает возможность цивилизовать.
Расовый радикализм гораздо чаще объявляет различие наследственным и практически непреодолимым.
Именно в этом переходе от культурной иерархии к биологизированной иерархии происходит существенное ужесточение системы.
Если человек «отстал», его можно перевоспитать.
Если же он якобы биологически неполноценен, исчезает сама идея полноценной интеграции.
Тогда возможны только разделение, контроль, вытеснение или уничтожение.
Так расовая теория способна превращать социальную границу в почти абсолютную.
Расовая сегрегация
Сегрегация является пространственным воплощением социальной иерархии.
Общество не просто считает группы различными.
Оно организует пространство так, чтобы это различие постоянно воспроизводилось.
Раздельное проживание.
Раздельные школы.
Раздельный транспорт.
Ограничение доступа к профессиям.
Ограничение политических прав.
Запрет или стигматизация межгрупповых браков.
Особые районы.
Особые документы.
Особые правила перемещения.
Так абстрактная классификация превращается в повседневную архитектуру.
Человек ежедневно сталкивается с тем, к какой категории он относится.
Особенно важен психологический эффект сегрегации.
Разделённые группы меньше взаимодействуют.
Следовательно, меньше получают информации друг о друге из реального опыта.
Образ другой группы всё чаще формируется слухами, пропагандой и стереотипами.
В результате пространственное разделение усиливает символическое.
Символическое — политическое.
Политическое — правовое.
Возникает замкнутый контур:
предубеждение ; сегрегация ; уменьшение контакта ; усиление стереотипа ; дальнейшее предубеждение.
Именно поэтому сегрегация важна для анализа фашистогенных процессов не только как форма дискриминации, но и как машина воспроизводства различия.
Она превращает социальную границу в материальную реальность.
Коллективное наказание
Другой механизм, широко использовавшийся задолго до классического фашизма, — коллективная ответственность.
Современное право в своей нормативной форме исходит из индивидуальной вины.
Однако в условиях колониальной войны, восстания, пограничного конфликта или партизанского сопротивления власть часто сталкивалась с иной логикой.
Если невозможно определить конкретного виновника, ответственность переносится на деревню, племя, этническую группу, район или семью.
Так возникает коллективное наказание.
Штрафы.
Конфискации.
Разрушение поселений.
Депортации.
Ограничение передвижения.
Интернирование.
Заложничество.
Репрессии против семей.
Для генеалогии фашизма здесь особенно важно размывание одного из центральных принципов правовой субъектности:
человек отвечает за действие другого человека потому, что принадлежит к той же группе.
Это чрезвычайно опасный переход.
Он превращает коллективную идентичность в юридический носитель вины.
После этого становится значительно легче политически обосновать репрессию против миллионов.
Не требуется доказать личную виновность.
Достаточно принадлежности.
Именно этот механизм позднее окажется одним из важнейших инструментов этнических и расовых репрессивных систем XX века.
Поселенческая экспансия
Особую разновидность колониального процесса представляет поселенческая экспансия.
Она отличается от системы, в которой метрополия лишь контролирует далёкую территорию.
Здесь на захваченное пространство массово переселяется новое население.
Возникает конкуренция не только за политический контроль, но и непосредственно за землю.
Территория становится пространством соприкосновения двух коллективных проектов.
Для поселенцев земля может становиться новой родиной.
Для коренного населения — утрачиваемой исторической средой.
В результате возникает особая напряжённость.
Проблемой становится само присутствие другой группы на одной территории.
Это создаёт несколько возможных моделей:
подчинение;
резервация;
ассимиляция;
сегрегация;
вытеснение;
депортация;
в крайних случаях — физическое уничтожение.
Именно здесь особенно ясно проявляется связь между демографией, территорией и политикой.
Количество представителей групп начинает иметь непосредственное стратегическое значение.
Рождаемость становится политическим фактором.
Миграция — средством территориального закрепления.
Карта расселения — аргументом суверенитета.
Так возникает одна из наиболее взрывоопасных конструкций модерной политики:
территория должна принадлежать определённому коллективу, а состав населения должен соответствовать этому политическому представлению.
Из этой формулы потенциально вырастают как национальные проекты, так и программы насильственной гомогенизации.
Концентрационный лагерь до классического фашизма
Само словосочетание «концентрационный лагерь» в массовом сознании почти неотделимо от нацистской Германии.
Но практика концентрации гражданского населения возникла раньше классического фашизма.
Различные формы принудительного сосредоточения населения применялись ещё в колониальных и противопартизанских войнах конца XIX — начала XX века.
Один из известных исторических примеров связан с британской политикой интернирования бурского гражданского населения во время Второй англо-бурской войны.
Другие формы принудительной концентрации населения существовали и в иных колониальных конфликтах.
Это не означает тождества ранних лагерных систем с нацистскими лагерями уничтожения.
Такое смешение было бы серьёзной исторической ошибкой.
Различались цели.
Масштабы.
Организация.
Уровень индустриализации убийства.
Правовой статус.
Идеологическая функция.
Но для нашей темы принципиален сам административный принцип.
Государство получает возможность рассматривать крупную категорию гражданского населения как единую проблему безопасности, изымать её из обычного пространства жизни и концентрировать под специальным режимом.
Именно эта управленческая технология будет затем радикализирована в XX веке.
Так проявляется важный закон политической истории.
Технология репрессии может возникнуть в одном контексте, а затем быть перенесена в другой, где получает совершенно иное значение и масштаб.
Поэтому генеалогия института не равна тождеству режимов.
Но она показывает, что административное воображение модерного государства расширяло пространство того, что вообще считалось технически возможным.
Демократия метрополии и насилие колонии
Один из наиболее важных парадоксов колониальной эпохи заключается в способности одного и того же государства поддерживать разные политические нормы в различных пространствах.
Парламентская дискуссия внутри метрополии.
Жёсткое военное управление в колонии.
Расширение избирательных прав для одной категории населения.
Ограниченная субъектность — для другой.
Защита собственности дома.
Экспроприация на периферии.
Этот разрыв показывает принципиально важную вещь:
демократические институты сами по себе не гарантируют универсального применения демократической антропологии.
Общество может считать политическое равенство нормальным внутри одного круга и одновременно исключать из этого круга миллионы людей.
В этом отношении колониальный мир создаёт модель пространственно ограниченной демократии.
Демократия существует для «своих».
Иерархическое господство — для «других».
Эта модель особенно важна для понимания последующей фашистской радикализации.
Фашистская система в определённом смысле способна переносить методы, ранее считавшиеся допустимыми на периферии, внутрь самого европейского общества.
Иначе говоря, граница между колониальной периферией и метрополией начинает стираться.
Категории населения внутри государства могут быть превращены в функциональный аналог «внутренней колонии».
Именно поэтому колониальная история важна для фашистской ретроспективы.
Не потому, что всякий колониальный режим был фашистским.
А потому, что здесь отрабатывались некоторые фундаментальные технологии:
иерархизация человека ; административная категоризация ; правовая асимметрия ; пространственная сегрегация ; коллективная ответственность ; управление населением как объектом ; нормализация чрезвычайного насилия.
Классический фашизм не изобрёл все эти элементы.
Но он оказался способен соединить их с массовым национализмом, политической мобилизацией, мифом возрождения, современным государством и индустриальной организацией.
Именно в этой рекомбинации и возникает качественно новая система.
ГЛАВА 8. ИСТОРИЧЕСКИЕ ПРЕДТЕЧИ И ПЕРЕХОДНЫЕ КОМПЛЕКСЫ
По мере приближения к XX веку отдельные элементы будущего фашистского генотипа начинают встречаться всё чаще и соединяться плотнее.
Расовая теория.
Имперский национализм.
Массовая политика.
Парамилитарная мобилизация.
Этническая гомогенизация.
Реваншизм.
Погромное насилие.
Политическая мифология.
Идея органического национального целого.
Но и здесь необходимо сохранять аналитическую дисциплину.
Наша задача — не объявить отдельные страны или народы «предфашистскими».
Объектом анализа являются конкретные идеологии, движения, институты и политические комплексы, возникавшие внутри различных обществ.
Эта оговорка особенно важна потому, что сам фашистский способ мышления склонен приписывать политические характеристики целому этносу.
Исследование фашизма не должно воспроизводить этот принцип.
Англо-американский расово-имперский комплекс
В XIX — начале XX века британская имперская и американская расовая история сформировали ряд практик и идей, которые оказали значительное влияние на развитие международного расового дискурса.
Речь идёт не о едином «англо-американском фашизме».
Такой термин был бы чрезмерным.
Корректнее говорить о расово-имперском комплексе, включавшем несколько разнородных элементов.
Колониальную иерархию.
Расовую сегрегацию.
Доктрины превосходства.
Ограничения гражданства.
Антимиграционные режимы.
Евгенические идеи.
Особые режимы для коренного населения.
Принудительные переселения и территориальное вытеснение в более ранние периоды.
Почему этот комплекс важен для фашистской ретроспективы?
Потому что он демонстрирует возможность соединения модерной науки, бюрократии и классификации населения с представлением об объективной иерархии человеческих групп.
Особое значение имела биологизация социального различия.
Если бедность, преступность, интеллектуальные способности, культурные особенности или социальные проблемы интерпретируются как наследственные свойства групп, политика получает совершенно иной горизонт.
Тогда можно пытаться не изменить условия жизни, а регулировать воспроизводство самих категорий населения.
Именно здесь евгеническая логика становится особенно опасной.
Она переносит язык селекции и биологического улучшения на общество.
В мягкой форме это может выглядеть как забота о здоровье населения.
В радикальной — как идея предотвращения воспроизводства «нежелательных» людей.
Подобные идеи существовали в разных странах и политических лагерях и не были монополией будущих фашистских движений.
Но классический расовый фашизм получил возможность использовать уже существовавший международный язык биополитики и радикализировать его до крайних пределов.
Так вновь проявляется главный принцип ретроспективы:
предшествование механизма не означает тождества политических систем.
Младотурецкий национализм
Младотурецкое движение возникло в совершенно иной исторической среде.
Османская империя переживала длительный кризис.
Территории сокращались.
Национальные движения усиливались.
Великие державы вмешивались.
Имперская идентичность сталкивалась с задачей модернизации.
Первоначально младотурецкий проект включал идеи конституционализма и обновления государства.
Но дальнейшая политическая динамика, особенно в условиях войн и распада империи, способствовала радикализации национального вопроса.
Отсюда возникает один из фундаментальных сюжетов предфашистской истории:
как проект спасения многонационального государства способен трансформироваться в проект его национальной гомогенизации.
Если имперское разнообразие начинает восприниматься как причина слабости, возникает соблазн решить проблему через уменьшение самой сложности.
Один язык.
Одна доминирующая идентичность.
Один политический центр.
Подозрение к нелояльным меньшинствам.
Представление о населении как стратегическом ресурсе.
Так национальная политика становится частью военной политики.
Особенно опасным является соединение нескольких факторов:
внешней войны;
страха распада;
исторической травмы;
территориальных потерь;
этнического национализма;
образа внутренней пятой колонны.
При таком сочетании целые категории населения могут быть интерпретированы как потенциально нелояльные независимо от действий конкретного человека.
И вновь мы видим уже знакомый механизм:
индивидуальная субъектность растворяется в коллективной подозрительности.
Трагические события последних лет Османской империи, включая массовое уничтожение и депортации армянского населения, показывают, насколько далеко способен зайти процесс, если группа начинает восприниматься не как совокупность индивидуальных граждан, а как стратегическая демографическая проблема.
При этом аналитическая точность требует различать исторические понятия.
Младотурецкий режим не следует механически объявлять идентичным позднейшим европейским фашистским режимам.
Но в нём можно исследовать важные переходные механизмы национальной гомогенизации, военного чрезвычайного управления и коллективизации этнической ответственности.
Национальная гомогенизация
Понятие национальной гомогенизации является центральным для всей истории национального государства.
Оно не обязательно означает насилие.
Гомогенизация может происходить через:
общую школу;
государственный язык;
единое право;
унификацию административных институтов;
внутреннюю миграцию;
культурную ассимиляцию;
создание общего рынка.
Многие современные государства прошли через подобные процессы.
Проблема возникает тогда, когда гомогенизация перестаёт означать создание общего гражданского пространства и превращается в требование этнического соответствия населения идеальной модели государства.
Тогда многообразие начинает восприниматься как дефект.
Если государство должно принадлежать одной нации, возникает вопрос:
что делать с теми, кто не вписывается?
Можно предложить ассимиляцию.
Можно ограничить политическую субъектность.
Можно переселить.
Можно обменять население.
Можно депортировать.
Можно вытеснить.
В радикальных системах возникает и крайний вариант — физическое устранение.
Таким образом, сама идея национального государства не является фашистской.
Но принцип «одно государство — один этнос — одна культура — одна политическая воля» обладает высоким фашистогенным потенциалом, если превращается в абсолютную норму.
Особенно в пространствах исторически смешанного расселения.
Там невозможно провести этнически «чистую» границу без судьбоносных последствий для миллионов людей.
Так географическая сложность сталкивается с политической простотой.
И чем сильнее стремление насильственно привести реальность к простому идеалу, тем выше риск массового насилия.
Пантюркистская идея
Пантюркизм возникает как проект культурного, политического или цивилизационного сближения тюркских народов.
Внутри него исторически существовали различные направления.
Культурные.
Языковые.
Просветительские.
Геополитические.
Националистические.
Поэтому само понятие пантюркизма нельзя автоматически связывать с фашизмом.
Идея культурной солидарности родственных народов сама по себе не является фашистской.
Фашистогенный потенциал возникает в иной точке — когда культурное родство превращается в:
иерархическую цивилизационную доктрину;
экспансионистский проект;
идею территориального собирания;
исключительную этническую миссию;
политику вытеснения нетюркских групп;
представление о единой политической воле огромного этнокультурного пространства.
Таким образом, необходимо различать культурный пантюркизм и его радикальные политические формы.
Это различие принципиально и для более позднего анализа.
Почти любое движение культурной солидарности может существовать в ненасильственной, плюралистической форме.
Фашизация начинается там, где коллективная общность превращается в абсолютный политический субъект, а её границы — в основание для распределения человеческой и гражданской ценности.
Российские предыстории
Россия конца XIX — начала XX века также содержала ряд процессов, имеющих значение для генеалогии фашизма.
Имперский кризис.
Рост массовой политики.
Революционная мобилизация.
Национальные движения.
Антисемитизм.
Монархический радикализм.
Погромное насилие.
Мифология внутреннего врага.
Противостояние модернизации и традиционализма.
Здесь, как и в других странах, необходимо избегать телеологии.
Российская империя не «двигалась к фашизму» как к неизбежной конечной точке.
Существовали либеральные, социалистические, консервативные, национальные, религиозные и множество иных политических альтернатив.
Но внутри этого сложного пространства возникали движения, содержавшие некоторые элементы, которые позднее будут характерны для европейского радикального национализма.
Особенно интересны здесь не только идеи, но и формы мобилизации.
Массовые организации.
Уличная политика.
Политическое насилие.
Сакрализация монархии.
Образ внутренних разрушителей государства.
Этническая маркировка политического врага.
Все эти элементы требуют отдельного анализа.
Черносотенство
Черносотенные организации представляют собой один из наиболее важных российских кейсов при обсуждении протофашизма.
Их характеризовали различные сочетания:
радикального монархизма;
русского национализма;
антисемитизма;
антилиберализма;
антисоциализма;
религиозной риторики;
политической мобилизации;
насилия либо его оправдания;
мифологии внутреннего врага.
Именно совокупность этих элементов заставляет исследователей обсуждать черносотенство как возможный протофашистский комплекс.
Однако и здесь необходима осторожность.
Черносотенство существовало в специфической среде поздней Российской империи.
Оно защищало монархическую систему, тогда как классические фашистские движения часто обладали революционным компонентом и претендовали на создание нового политического порядка.
Поэтому полное отождествление было бы упрощением.
Но структурные сходства достаточно значительны, чтобы рассматривать черносотенные движения как важный материал для генеалогии русского радикального национализма.
Особенно показательна идея соединения:
сакральной власти + этнически окрашенного народа + образа внутреннего врага + массовой уличной мобилизации.
Именно подобные комбинации являются более информативными, чем внешняя символика.
Антисемитизм и погромная мобилизация
Антисемитизм представляет особый интерес для истории европейской фашизации, поскольку он демонстрирует, каким образом предубеждение может превратиться в универсальную политическую теорию.
Еврейское население в антисемитской картине мира могло одновременно обвиняться в совершенно противоположных явлениях.
В капитализме.
В революции.
В космополитизме.
В закрытой общинности.
В финансовом господстве.
В культурном разложении.
В отсутствии национальной лояльности.
Такая противоречивость не разрушает мифологию.
Напротив, делает её более универсальной.
Любое нежелательное изменение можно связать с одним и тем же врагом.
Это один из признаков конспирологического политического мышления.
Враг не просто совершает конкретные действия.
Он становится метаобъяснением истории.
Погромная мобилизация представляет следующий шаг.
Предубеждение превращается в действие.
Причём особенно важно, что насилие осуществляется не только государственным аппаратом, но и массой.
Возникает возможность представить преследование как спонтанное народное возмущение.
Так коллективное насилие получает двойную легитимацию.
Сверху — через терпимость либо поддержку части институтов.
Снизу — через представление о «народном возмездии».
Эта комбинация впоследствии окажется чрезвычайно важной для разных форм фашистской политики.
Государство может не отдавать открытый приказ на каждое действие.
Достаточно создать нормативную среду, в которой насилие определённых групп против определённых жертв перестаёт восприниматься как обычное преступление.
Так формируется полуофициальное насилие.
Оно особенно эффективно, поскольку позволяет власти одновременно пользоваться результатами и дистанцироваться от части ответственности.
Русский протофашизм как исследовательская проблема
Можно ли использовать понятие русского протофашизма?
Можно — но только при строгом определении.
Под ним не следует понимать «фашистскую сущность» русской культуры или русского народа.
Такой подход был бы методологически несостоятельным и сам воспроизводил бы коллективистскую эссенциализацию.
Объектом анализа могут быть только конкретные движения, идеи и институты.
Следовательно, корректная постановка вопроса звучит так:
существовали ли в поздней Российской империи политические комплексы, содержащие значительную часть элементов, которые позднее войдут в фашистский генотип?
Ответ в отношении некоторых движений может быть утвердительным.
Но следующий вопрос гораздо сложнее:
насколько эти элементы были связаны системно?
Имели ли они массовую мобилизационную форму?
Каково было отношение к государству?
Существовала ли идея нового человека?
Как понималась нация?
Каково было место насилия?
Был ли лидер сакрализован?
Существовала ли программа политической тотализации общества?
Именно такой анализ позволяет перейти от ярлыка к сравнительной морфологии.
И здесь мы подходим к необходимости специального инструмента.
До сих пор мы описывали множество признаков.
Но если каждый национальный случай изучать с помощью разного набора вопросов, сопоставление неизбежно станет субъективным.
Поэтому необходим единый Паспорт фашизма.
ГЛАВА 9. ПАСПОРТ ФАШИЗМА
Сравнительное исследование фашизма сталкивается с простой, но фундаментальной проблемой.
Историк одной страны подчёркивает идеологию.
Другой — насилие.
Третий — экономическую систему.
Четвёртый — культ лидера.
Пятый — расизм.
В результате два движения могут быть объявлены сходными или несходными в зависимости от того, какие параметры выбрал исследователь.
Для уменьшения такой произвольности необходим единый сравнительный инструмент.
Именно эту функцию должен выполнять Паспорт фашизма.
Зачем необходим единый сравнительный инструмент
Паспорт не является ярлыком.
Он не должен начинаться с заранее принятого решения:
«эта система фашистская — теперь найдём доказательства».
Его задача противоположна.
Сначала описывается система по единому набору параметров.
И лишь после этого ставится вопрос о квалификации.
Так меняется сама логика исследования.
Не:
ярлык ; подбор подтверждений.
А:
наблюдение ; структурирование ; сравнение ; квалификация.
Это особенно важно для пограничных случаев.
Итальянский фашизм.
Германский национал-социализм.
Испанский фалангизм.
Румынская Железная гвардия.
Японский ультранационализм.
Русские эмигрантские фашистские организации.
Различные радикальные националистические движения.
Если каждому случаю задавать одинаковые вопросы, становятся видны не только сходства, но и различия.
А различия для теории не менее ценны.
Они позволяют определить, что действительно является ядром, а что — исторической оболочкой.
Паспорт национальной разновидности фашизма
Под Паспортом национальной разновидности фашизма будем понимать стандартизированное описание политического движения, режима или фашистогенного комплекса по набору ключевых параметров.
Слово «национальной» здесь не означает приписывания фашизма народу.
Оно указывает только на историческую среду, в которой возникла конкретная политическая форма.
Поэтому корректно говорить:
итальянский фашизм как политический режим и движение;
германский национал-социализм;
румынские ультранационалистические движения;
русские фашистские организации эмиграции.
Но некорректно переносить характеристики движения на национальный характер целого народа.
Паспорт должен этому препятствовать.
В нём объект всегда конкретен.
Организация.
Партия.
Режим.
Идеологическая школа.
Политический период.
Это принципиальный методологический предохранитель.
Идеология и практика
Первый блок Паспорта должен фиксировать различие между тем, что система говорит, и тем, что она делает.
Это необходимо потому, что политические движения нередко обладают двойным языком.
Программные документы могут выглядеть умереннее уличной практики.
Или наоборот: революционная риторика после прихода к власти может уступить место прагматическим компромиссам.
Поэтому отдельно исследуются:
декларируемые цели;
официальная доктрина;
партийная публицистика;
речь лидеров;
пропаганда для массовой аудитории;
реальная законодательная практика;
реальная репрессивная практика;
отношение к собственным радикальным группам.
Особенно важен разрыв между декларацией и действием.
Режим может провозглашать равенство и одновременно систематически применять дискриминацию.
Или официально отвергать насилие, создавая среду его фактической безнаказанности.
Поэтому идеология без практики не даёт полного портрета.
Но и практика без идеологии недостаточна, потому что одинаковые действия могут иметь различную политическую функцию.
Образ человека
Второй блок — антропологический.
Каким система видит человека?
Автономной личностью?
Гражданином?
Членом нации?
Представителем расы?
Носителем религии?
Функцией государства?
Воином?
Производителем?
Матерью будущих граждан?
Этот блок чрезвычайно важен, поскольку именно здесь обнаруживается степень коллективизации личности.
Необходимо установить:
имеет ли человек ценность сам по себе;
или его ценность определяется принадлежностью;
признаётся ли право на индивидуальную идентичность;
допускается ли выход из коллективной нормы;
каково отношение к смешанной идентичности;
существует ли понятие «неполноценного» человека;
может ли происхождение ограничивать субъектность.
Именно антропологический блок показывает глубину системы.
Политический режим может быть авторитарным, но не стремиться переопределить саму человеческую ценность.
Фашистская система обычно идёт значительно дальше.
Образ государства
Третий блок исследует государство.
Что оно представляет собой?
Арбитра?
Инструмент нации?
Органическое выражение народа?
Военную организацию общества?
Машину исторической миссии?
Необходимо выяснить:
отношение партии и государства;
роль бюрократии;
роль армии;
место региональных институтов;
отношение к разделению властей;
статус независимого суда;
допустимость автономных общественных организаций;
степень централизации;
принцип легитимации власти.
Особенно важен вопрос:
существует ли предел государственной власти, вытекающий из прав личности?
Если такой предел отрицается в принципе, система получает возможность радикальной тотализации.
Конструкция «своего» и «чужого»
Четвёртый блок — один из центральных.
Кто является «своим»?
Гражданин?
Этнический представитель титульной нации?
Расово определённый человек?
Религиозно правильный?
Политически лояльный?
Какие существуют ступени принадлежности?
Полностью свой.
Условно свой.
Ассимилируемый чужой.
Терпимый чужой.
Опасный чужой.
Враг.
Подлежащий исключению.
Необходимо также установить, проницаема ли граница.
Может ли чужой стать своим?
Если да — каким способом?
Через гражданство?
Язык?
Культурную ассимиляцию?
Религию?
Брак?
Или происхождение делает переход невозможным?
Чем менее проницаема граница и чем сильнее она биологизирована, тем более жёсткой становится система.
Именно этот блок позволяет различать гражданский авторитарный национализм и радикально этнорасовую фашистскую модель.
Насилие
Пятый блок должен исследовать не просто количество насилия.
Количество само по себе недостаточно.
Необходимо установить статус насилия в политической системе.
Является ли оно исключительным средством?
Или морально позитивной силой?
Существует ли парамилитарная практика?
Поощряется ли уличное насилие?
Применяется ли коллективное наказание?
Существуют ли внесудебные формы репрессии?
Как система относится к пытке?
К политическому убийству?
К депортации?
К массовой расправе?
К войне?
Особенно важно различать:
насилие как вынужденный инструмент;
насилие как постоянный метод;
насилие как ценность.
Именно третий уровень особенно характерен для радикальных фашистских политических культур.
Когда борьба очищает, война возрождает, а жестокость доказывает жизненную силу, насилие получает мировоззренческую функцию.
Религия
Следующий блок фиксирует отношения режима с религией.
Является ли государство:
секулярным;
антиклерикальным;
теократически ориентированным;
союзным традиционной религии;
создающим политическую квазирелигию?
Необходимо выяснить:
существует ли религиозная свобода;
какие конфессии признаются «национальными»;
есть ли иерархия религий;
используется ли религиозная символика для политической мобилизации;
сакрализуется ли лидер;
приобретает ли нация свойства священного субъекта.
Особенно важен вопрос:
может ли религиозная мораль ограничивать политическую власть или религия полностью включена в мобилизационный проект?
Экономика
Экономический блок должен быть свободен от упрощений.
Частная собственность сама по себе не доказывает отсутствия фашизма.
Государственное регулирование само по себе не доказывает его наличия.
Необходимо исследовать:
режим собственности;
отношения государства и крупного бизнеса;
роль профсоюзов;
степень хозяйственной автономии;
корпоративные структуры;
мобилизационное планирование;
военную экономику;
отношение к классовому конфликту;
экономическую дискриминацию отдельных групп;
конфискацию собственности политически или этнически исключённых категорий.
Особый индикатор — политизация экономического статуса.
Если право владения зависит от коллективной принадлежности, экономическая система становится частью механизма исключения.
Демография
Демографический блок исследует отношение режима к воспроизводству населения.
Как понимается рождаемость?
Как оцениваются смешанные браки?
Как регулируется миграция?
Существуют ли привилегии для определённых семей?
Есть ли запреты на браки?
Поддерживается ли селективная рождаемость?
Используются ли евгенические программы?
Как рассматриваются болезни, инвалидность и наследственные признаки?
Необходимо различать обычную демографическую политику и биополитическую иерархизацию.
Поддержка рождаемости сама по себе не фашистская.
Фашистогенным становится разделение населения на категории, воспроизводство которых желательно либо нежелательно по принципу предполагаемой человеческой ценности.
Экспансия
Экспансионизм характерен для многих, но не для всех фашистских движений.
Поэтому он относится к важным, но не абсолютно обязательным параметрам.
Паспорт должен фиксировать:
существует ли идея жизненного пространства;
территориального реванша;
собирания народа;
возвращения исторических земель;
имперского расширения;
экспорта политического порядка;
цивилизационной миссии.
Особенно важно выяснить, как режим относится к населению предполагаемых территорий.
Как к будущим равноправным гражданам?
Как к подлежащим ассимиляции?
Как к подчинённым?
Как к препятствию?
В этой точке геополитика непосредственно соединяется с антропологией.
Историческая мифология
Ни один зрелый фашистский проект не существует только в настоящем.
Он создаёт собственную историю.
Поэтому Паспорт должен отдельно исследовать:
золотой век;
сюжет упадка;
образ предательства;
утраченную территорию;
великого предка;
исторического врага;
национальное унижение;
миф возрождения;
героический пантеон;
политическое использование погибших.
Особенно важен вопрос о характере прошлого.
Является ли история пространством исследования?
Или набором сакральных истин?
Допускаются ли противоречивые оценки?
Или сомнение в официальном нарративе становится формой нелояльности?
Так можно измерять степень политической сакрализации памяти.
Самоназвание и внешняя квалификация
Особый блок Паспорта должен фиксировать отношение между тем, как движение называет себя, и тем, как оно классифицируется аналитически.
Это важно потому, что политические движения не обязаны принимать научное название, которое им присваивает исследователь.
Одни исторические движения прямо называли себя фашистскими.
Другие отвергали это название.
Третьи возникали раньше, чем категория стала общепринятой.
Современные движения тем более могут избегать исторически дискредитированных терминов.
Поэтому самоназвание является важным источником, но не окончательным критерием.
Если движение не называет себя фашистским, это ещё не доказывает отсутствия соответствующей структуры.
Но и обратное верно.
Использование фашистской символики небольшой маргинальной группой ещё не делает всю политическую систему государства фашистской.
Следовательно, Паспорт должен отдельно фиксировать:
самоидентификацию;
идентификацию современниками;
академическую классификацию;
альтернативные классификации;
степень историографического консенсуса;
основные аргументы сторон.
Это позволяет избежать ложной категоричности в спорных случаях.
От Паспортов к Метапаспорту фашизма
Когда единый Паспорт будет применён к различным историческим системам, появится возможность перейти на следующий уровень.
Если сопоставить десятки национальных и исторических кейсов, можно спросить:
какие параметры повторяются почти всегда?
Какие встречаются часто?
Какие характерны только для отдельных разновидностей?
Что относится к генотипу?
Что — к фенотипу?
Так из множества отдельных Паспортов возникает Метапаспорт фашизма.
Его задача — уже не описать конкретный режим, а реконструировать само пространство возможных фашистских форм.
Метапаспорт должен содержать как минимум несколько уровней.
Первый — антропологическое ядро:
приоритет коллективного сверхцелого;
условность индивидуальной субъектности;
иерархия принадлежности;
возможность морального исключения.
Второй — политическое ядро:
антиплюрализм;
мобилизационность;
концентрация власти;
делегитимация фундаментальной оппозиции;
тенденция к сакрализации лидерства.
Третий — конфликтное ядро:
миф угрозы;
миф упадка;
образ врага;
возрождение;
очищение;
особая легитимация насилия.
Четвёртый — вариативный пояс:
расизм;
религиозный компонент;
корпоратизм;
экспансионизм;
территориальный реванш;
евгеника;
милитаризм;
конкретные формы экономической организации.
Пятый — фенотипическая оболочка:
символы;
униформа;
ритуалы;
исторические герои;
национальная мифология;
конкретные институты;
стиль пропаганды.
Такой подход позволяет отказаться от примитивного поиска точной копии Италии 1920-х или Германии 1930-х годов.
Если в будущем возникает новая фашистская форма, она может выглядеть совсем иначе.
Её символы могут быть цифровыми.
Организация — сетевой.
Лидерство — медиатизированным.
Сегрегация — алгоритмической.
Мобилизация — происходить через платформы.
Иерархия — формулироваться не языком биологической расы, а через культурную или цивилизационную «несовместимость».
Но если сохраняется глубокая архитектура:
абсолютизация коллективного сверхцелого ; производство иерархии принадлежности ; конструирование экзистенциального врага ; делегитимация плюрализма ; моральное исключение ; легитимация чрезвычайного насилия ; мобилизация ради очищения и возрождения,
то перед нами возникает структурно знакомый феномен, даже если его внешний облик изменился.
Именно в этом заключается главный смысл Паспорта.
Он не должен умножать обвинения.
Он должен, напротив, сделать обвинение труднее.
Назвать систему фашистской можно только после того, как будет показана определённая конфигурация механизмов.
Но одновременно Паспорт не позволяет спрятать фашистскую структуру за отсутствием исторической символики.
Тем самым достигается необходимое равновесие.
Не всякий национализм — фашизм.
Не всякий авторитаризм — фашизм.
Не всякая дискриминация — фашизм.
Не всякая война — фашизм.
Не всякий колониализм — фашизм.
Но определённое соединение коллективной абсолютности, иерархии человеческой принадлежности, политического антиплюрализма, мобилизационного возрождения, образа врага и легитимированного исключения создаёт особую систему, которую уже невозможно адекватно описывать только более общими категориями.
На этом завершается построение исходного теоретического инструментария первой части.
Мы получили:
генотип фашизма — как структурное ядро;
фенотип фашизма — как его конкретное историческое воплощение;
фашистогенный комплекс — как переходную конфигурацию;
фашизацию — как динамический процесс;
фашистскую ретроспективу — как метод исследования генеалогии механизмов;
Паспорт фашизма — как инструмент анализа отдельного случая;
Метапаспорт фашизма — как модель общего пространства фашистских форм.
Теперь этот аппарат необходимо подвергнуть главной проверке — сравнительной.
Если теория действительно описывает не один уникальный исторический режим, а целое семейство явлений, она должна выдержать столкновение с различными национальными случаями.
Италией.
Германией.
Испанией.
Румынией.
Венгрией.
Хорватией.
Японией.
Британскими и американскими движениями.
Русским эмигрантским фашизмом.
Другими спорными и пограничными кейсами.
Именно поэтому следующая часть будет посвящена всемирной морфологии фашизма.
Её задача — не составить каталог политического зла.
Задача значительно точнее:
проверить, действительно ли за разнообразием исторических форм существует одна и та же глубинная архитектура — и где проходит граница, за которой сходство заканчивается.
******
ЧАСТЬ II. ВСЕМИРНАЯ МОРФОЛОГИЯ ФАШИЗМА
Первая часть позволила построить рабочую теорию фашизма. Теперь её необходимо проверить на историческом материале.
Если предложенный генотип фашизма действительно имеет объяснительную силу, он должен обнаруживаться не только в Италии Муссолини. Его элементы должны воспроизводиться в различных национальных, религиозных, экономических и цивилизационных средах, образуя при этом существенно различающиеся фенотипы.
Именно поэтому следующая задача — сравнительная.
Она состоит не в составлении перечня «фашистских стран» и тем более не в ранжировании народов по степени их предполагаемой склонности к фашизму.
Такой подход сам был бы методологически близок к коллективизирующей логике, которую мы исследуем.
Объектами анализа являются конкретные движения, режимы, партии, идеологии и исторические периоды.
При этом необходимо постоянно различать четыре уровня:
фашистское движение;
фашистский режим;
авторитарный режим с фашистскими компонентами;
фашистогенный или протофашистский комплекс.
Особенно важны пограничные случаи.
Именно они позволяют понять, где заканчивается фашизм и начинаются соседние формы авторитаризма, милитаризма, ультранационализма или корпоративного государства.
Всемирная морфология нужна поэтому не для расширения термина, а для его уточнения.
ГЛАВА 10. КЛАССИЧЕСКОЕ ЕВРОПЕЙСКОЕ ЯДРО
Итальянский фашизм
Италия представляет исходный исторический случай, поскольку именно здесь слово фашизм стало политическим самоназванием и затем дало имя более широкому семейству явлений.
После Первой мировой войны итальянское общество оказалось в состоянии тяжёлой политической и социальной турбулентности.
Война принесла огромные человеческие потери.
Послевоенные ожидания национального вознаграждения оказались удовлетворены не полностью.
Распространилась идея «изуродованной победы».
Усилились социальные конфликты.
Рабочее движение радикализировалось.
Часть среднего класса, ветеранов, собственников и националистов испытывала страх перед революцией и одновременно разочарование слабостью либерального государства.
В этой среде движение Бенито Муссолини смогло соединить несколько прежде раздельных энергий:
национализм;
революционную политическую эстетику;
антисоциализм;
культ ветерана;
уличное насилие;
массовую мобилизацию;
идею сильного государства;
миф национального возрождения.
Именно соединение, а не отдельный компонент определило новый феномен.
Итальянский фашизм нельзя свести к обычной консервативной реакции.
В нём существовал выраженный революционный компонент.
Фашисты претендовали не только на сохранение старого порядка, но и на создание нового государства, нового политического класса и нового типа гражданина.
Отсюда важнейшая особенность классического фашизма — сочетание внешне противоположных элементов:
порядка и революции;
традиции и модернизма;
иерархии и массовой мобилизации;
защиты собственности и подчинения экономики политическому проекту;
национального прошлого и футуристической эстетики.
Фашизм оказался способен политически использовать это противоречие.
Он обещал восстановить порядок посредством революционного движения.
Особое место занимало сквадристское насилие.
Фашистские отряды применяли организованную силу против социалистических, профсоюзных и иных политических противников.
Насилие выступало не только практическим средством.
Оно приобретало символическое значение.
Фашист изображался человеком действия, который делает то, на что слабое либеральное государство якобы не способно.
Так насилие становилось доказательством политической жизнеспособности.
Приход Муссолини к власти не означал мгновенного создания полностью сформированной диктатуры.
Это важно для понимания фашизации как процесса.
Существовал переходный период.
Сохранялись старые государственные структуры.
Монархия.
Бюрократия.
Армия.
Крупный бизнес.
Католическая церковь.
Фашистская система постепенно подчиняла или интегрировала эти элементы.
Именно поэтому классический фашистский режим был не чистой схемой, а сложной институциональной коалицией.
Однако направление движения было очевидным:
ликвидация реальной политической конкуренции;
ограничение независимой прессы;
разрушение автономного профсоюзного движения;
формирование партийно-государственной системы;
создание культа Дуче;
организация молодёжи;
массовая политическая социализация;
корпоративное переустройство представительства интересов.
Итальянский корпоратизм предполагал преодоление классового конфликта через организацию общества по профессионально-отраслевому принципу под контролем государства.
Классовый конфликт объявлялся разрушительным для национального целого.
Рабочий и предприниматель должны были восприниматься не как представители противостоящих классов, а как функциональные элементы единого организма.
Так проявляется уже знакомая нам логика коллективного сверхцелого.
Фашистская нация должна была быть выше социальных интересов.
Позднее всё большее значение приобрели имперский экспансионизм, милитаризация и претензия на восстановление величия, ассоциировавшегося с Римом.
Историческая память превращалась в политический ресурс.
Современная Италия изображалась наследницей древней империи.
Прошлое служило проектом будущего.
При этом расовый компонент итальянского фашизма первоначально не занимал того центрального положения, которое он имел в германском национал-социализме.
Это важное различие.
Позднейшее принятие расового законодательства и сближение с нацистской Германией радикализировали расовую составляющую режима.
Но итальянский случай показывает, что биологический расизм не является единственно возможным основанием фашистской системы.
В её ядре может находиться прежде всего политически организованная нация-государство.
С точки зрения нашего Паспорта итальянский фашизм демонстрирует почти классическую конфигурацию:
миф национального упадка ; возрождение ; массовое движение ; парамилитарное насилие ; антиплюрализм ; культ лидера ; корпоративная интеграция ; политическая мобилизация ; экспансионизм.
Именно поэтому он является исходным фенотипом, но не обязательно универсальным шаблоном всех последующих форм.
Германский национал-социализм
Германский национал-социализм представляет значительно более радикальный вариант.
Он разделяет с итальянским фашизмом целый комплекс характеристик:
ультранационализм;
антилиберализм;
антикоммунизм;
массовую мобилизацию;
культ лидера;
партийное насилие;
идею национального возрождения;
военную экспансию;
отрицание политического плюрализма.
Но в германском случае центральное место занимает то, что можно назвать расово-биологическим ядром.
Нация здесь мыслится не только политически или культурно.
Она получает предполагаемое биологическое основание.
Отсюда радикально меняется конструкция «своего» и «чужого».
Если в некоторых националистических системах чужой способен стать своим посредством ассимиляции, языка, лояльности или культурного принятия, в расовой системе граница становится значительно менее проницаемой.
Происхождение превращается в судьбу.
Человек может говорить на немецком языке.
Считать Германию своей родиной.
Быть интегрированным в немецкую культуру.
Но расовая классификация способна всё равно вывести его за пределы национального сообщества.
Именно здесь коллективизация личности достигает крайней формы.
Личная биография становится вторичной по отношению к генеалогической категории.
Наиболее разрушительным выражением этой логики стал радикальный антисемитизм национал-социализма.
Еврей изображался не просто представителем иной религии или культуры.
Он превращался в универсального антисубъекта, которому можно было приписывать взаимоисключающие источники зла.
Капитализм и большевизм.
Космополитизм и этническую замкнутость.
Финансовое господство и революционное разрушение.
Модернизм и культурное разложение.
Так антисемитизм превращался из предубеждения в метатеорию истории.
Он объяснял практически всё.
Одновременно национал-социализм радикализировал биополитическую идею государства.
Государство должно было управлять не только гражданами, но и предполагаемым биологическим качеством населения.
Отсюда:
расовое законодательство;
ограничение браков;
евгенические практики;
принудительная стерилизация;
иерархия человеческих категорий;
преследование людей, объявленных биологически или социально «нежелательными».
В этой системе демография становилась центральным элементом государственной политики.
Но расизм национал-социализма был связан и с территорией.
Доктрина жизненного пространства соединяла биологическую и геополитическую логику.
Если народ представлен живым организмом, ему якобы необходимо пространство для роста.
Следовательно, территориальная экспансия перестаёт быть просто внешнеполитическим выбором.
Она превращается в предполагаемую биологическую необходимость.
Это чрезвычайно важный переход.
Война получает натуралистическое оправдание.
Она изображается не как политический конфликт между государствами, а как борьба коллективных организмов за существование.
В таком мировоззрении компромисс становится гораздо труднее.
Если конфликт является биологическим, победа противника означает не проигрыш выборов или договора, а предполагаемую угрозу самому существованию.
Поэтому национал-социализм представляет пример максимального сближения:
расизма + биополитики + тотальной мобилизации + экспансионизма + государственного насилия.
Именно в этой системе механизмы морального исключения достигли такой степени, при которой стало возможным организованное массовое уничтожение категорий людей, прежде всего европейских евреев, а также преследование и массовая гибель многих других групп.
Холокост невозможно объяснить одной причиной.
Но без понимания радикальной расовой антропологии национал-социализма невозможно понять, каким образом государственная бюрократия, технология, право, пропаганда и массовая мобилизация могли быть соединены с проектом физического уничтожения.
Национал-социализм показывает предельный результат процесса, описанного в предыдущих главах:
категоризация ; иерархизация ; дегуманизация ; правовое исключение ; пространственное исключение ; физическое исключение.
Каждая следующая стадия опиралась на предыдущую.
Массовое преступление не начинается с убийства.
До него необходимо перестроить карту моральной принадлежности.
Проблема отношения нацизма к фашизму
Здесь возникает один из главных вопросов сравнительной теории.
Является ли национал-социализм разновидностью фашизма?
Или это отдельный феномен?
Существуют аргументы в пользу обоих подходов.
Если слово «фашизм» использовать исключительно как обозначение итальянского движения Муссолини, немецкий национал-социализм, конечно, не является фашизмом.
У него иное самоназвание.
Иная расовая доктрина.
Иная партийная история.
Иная система идеологических акцентов.
Но если под фашизмом понимать более широкое семейство радикально ультранационалистических, антиплюралистических, мобилизационных и палингенетических политических систем, сходство становится слишком значительным, чтобы его игнорировать.
И итальянский фашизм, и германский национал-социализм обладают:
мифом национального упадка;
проектом возрождения;
культом коллективного единства;
антилиберализмом;
антикоммунизмом;
массовой партией;
парамилитарным происхождением;
культом лидера;
антиплюрализмом;
легитимацией политического насилия;
массовой мобилизацией;
экспансионизмом.
Поэтому в нашей модели наиболее продуктивно рассматривать национал-социализм как особый радикально расовый фенотип более широкого фашистского семейства.
Но это не означает стирания различий.
Напротив.
Различие между итальянской и германской моделями показывает, насколько сильно может изменяться фенотип при сохранении части общего генотипа.
В Италии политическая нация и государство первоначально занимают более центральное место.
В Германии биологизированная раса становится гораздо более фундаментальной категорией.
В Италии граница национальной принадлежности в раннем фашизме была относительно более культурно-политической.
В нацистской модели она радикально биологизируется.
Именно поэтому национал-социализм нельзя просто считать «более сильным итальянским фашизмом».
Он представляет структурно родственную, но качественно радикализированную разновидность.
Это различие будет важно и дальше.
Понятие семейства позволяет фиксировать одновременно сходство и вариативность.
Австрийские разновидности
Австрийский случай особенно полезен для проверки границ понятия.
После распада Австро-Венгрии новое австрийское государство оказалось значительно меньшим, чем прежняя империя, и столкнулось с тяжёлыми вопросами идентичности, экономической устойчивости и политического устройства.
В стране существовали различные радикальные движения.
Австрийские национал-социалисты были связаны с пангерманским проектом и в конечном счёте ориентировались на включение Австрии в германское политическое пространство.
Но параллельно возник и другой авторитарный проект — режим Дольфуса и Шушнига, часто обозначаемый термином австрофашизм.
Сам этот термин требует осторожности.
Австрийский корпоративно-авторитарный режим обладал рядом черт, близких к фашистским:
антипарламентаризмом;
подавлением политической конкуренции;
корпоративной моделью государства;
массовой политической организацией;
антикоммунизмом;
идеологией национального единства.
Но одновременно он существенно отличался от германского национал-социализма.
Австрийская идентичность строилась во многом через католическую традицию и противопоставление германскому нацизму.
Отсутствовала идентичная нацистской расовая тотализация.
Сохранялась иная конфигурация традиционных институтов.
Режим был скорее консервативно-авторитарным и корпоративным, чем полностью революционно-мобилизационным в национал-социалистическом смысле.
Австрийский пример поэтому особенно важен как пограничный.
Он показывает, что:
корпоратизм не равен фашизму;
авторитаризм не равен фашизму;
антипарламентаризм не равен фашизму.
Но их сочетание с массовой организацией, антилиберализмом и политической мобилизацией способно создавать режим, расположенный очень близко к фашистскому семейству.
Именно для таких случаев полезнее говорить не только «да» или «нет», но и анализировать степень структурного соответствия генотипу.
Испанский фалангизм
Испанская Фаланга представляет значительно более ясный случай фашистского движения.
Она соединяла:
радикальный национализм;
антилиберализм;
антикоммунизм;
антипарламентаризм;
культ национального единства;
революционную риторику;
синдикалистские элементы;
политическое насилие;
идею нового государства.
Фалангизм стремился преодолеть классовые различия через национальное единство.
В этом отношении он близок итальянскому корпоративному проекту.
Но Испания имела собственную историческую специфику.
Католическая идентичность.
Монархические традиции.
Региональные национализмы.
Гражданская война.
Сильную роль армии.
В результате после победы Франко возникла система, которую нельзя просто отождествить с первоначальной Фалангой.
Франкистский режим представлял собой коалиционную авторитарную конструкцию, включавшую военных, монархистов, католических традиционалистов, фалангистов и другие правые силы.
В первые годы фалангистская и фашистская составляющая была особенно заметной.
Но далее режим эволюционировал.
Революционно-мобилизационный элемент уменьшался.
Консервативно-авторитарный и бюрократический — усиливался.
Это важный пример того, как фашистское движение, оказавшись частью более широкой победившей коалиции, может не создать полностью фашистское государство в классическом смысле.
Следовательно, необходимо различать:
фалангизм как фашистское движение;
и франкизм как более широкую и эволюционировавшую авторитарную систему.
Это различие особенно полезно для Паспорта.
Политическое движение и режим, в который оно входит, не обязательно имеют одинаковую природу.
Португальский авторитарно-корпоративный комплекс
Португалия Антониу ди Оливейры Салазара представляет ещё более важный пограничный случай.
Созданное им Новое государство было:
авторитарным;
антилиберальным;
антикоммунистическим;
корпоративным;
националистическим;
репрессивным.
На первый взгляд многие элементы напоминают фашистские режимы эпохи.
Но различия существенны.
Салазаровская система значительно меньше ориентировалась на революционную массовую мобилизацию.
Она скорее стремилась к политической демобилизации населения.
Не постоянное массовое движение, а порядок.
Не революционный новый человек, а дисциплинированный традиционный субъект.
Не партийная динамика, а бюрократически-корпоративная стабильность.
Религия и социальный консерватизм играли значительную роль.
Лидерство Салазара не имело точно той же харизматически-мобилизационной природы, что культ Муссолини или Гитлера.
Это позволяет провести важную границу.
Фашизм не является просто более жёстким авторитаризмом.
Он отличается характером политической энергии.
Консервативный авторитаризм часто говорит гражданину:
не вмешивайся;
соблюдай порядок;
работай;
будь лоялен.
Фашистский режим склонен говорить:
мобилизуйся;
участвуй;
борись;
перестраивай общество;
воплощай историческую миссию.
Именно поэтому португальский случай продуктивнее рассматривать как авторитарно-корпоративный режим с рядом структурных пересечений с фашизмом, но не как безусловно тождественный классической фашистской модели.
Сравнение европейского ядра позволяет уже сделать первый важный вывод.
Не существует единой шкалы, на которой все режимы просто расположены от «слабого» к «сильному» фашизму.
Существуют разные архитектуры.
Итальянская — преимущественно государственно-национальная и корпоративно-мобилизационная.
Германская — радикально расово-биополитическая.
Испанская Фаланга — национал-синдикалистская.
Австрийский и португальский комплексы — значительно ближе к консервативно-корпоративному авторитаризму.
Следовательно, морфология действительно необходима.
Она показывает не только сходство, но и границы семейства.
ГЛАВА 11. ВОСТОЧНОЕВРОПЕЙСКИЕ И БАЛКАНСКИЕ РАЗНОВИДНОСТИ
Перемещение на восток и юго-восток Европы существенно меняет политическую среду.
Здесь особое значение приобретают:
распад многонациональных империй;
новые и пересматриваемые границы;
смешанное расселение;
конкурирующие исторические права;
этнические меньшинства;
ревизионизм;
религиозная идентичность;
страх перед коммунизмом;
неустойчивость молодых государств.
Поэтому восточноевропейские формы радикального национализма часто оказываются более непосредственно связаны с вопросами территории, этничности и религии.
Румынская Железная гвардия
Румынская Железная гвардия, связанная с Легионом Архангела Михаила и Корнелиу Зеля Кодряну, представляет один из наиболее своеобразных фенотипов европейского фашизма.
Здесь национализм соединяется с чрезвычайно сильной православно-мистической составляющей.
Если итальянский фашизм сакрализирует преимущественно государство и национальную миссию, а национал-социализм радикально биологизирует расу, румынское легионерское движение создаёт своеобразный религиозно-политический синтез.
Нация мыслится не только как политическое или этническое единство.
Она приобретает духовное измерение.
Политическая борьба становится нравственным очищением.
Жертва получает религиозное значение.
Смерть за движение превращается в форму высшего служения.
Именно поэтому румынский случай особенно важен для анализа культа жертвы и смерти.
Здесь политическая мобилизация оказывается тесно связана с образом мученичества.
Так возникает чрезвычайно мощная психологическая система.
Участник движения получает не только национальную, но и почти религиозную миссию.
Враг становится не просто политическим оппонентом.
Он может быть включён в пространство морального и духовного зла.
Антисемитизм занимал важное место в идеологии движения.
Еврейское население связывалось с целым комплексом представлений о чужом влиянии, экономической эксплуатации, культурном разложении и угрозе национальному организму.
Таким образом, вновь возникает знакомая структура универсализированного врага.
Железная гвардия также демонстрирует сочетание массовой организации и политического насилия.
Особое значение имели дисциплина, символика, культ лидера, ритуал и готовность к самопожертвованию.
Румынский фенотип поэтому можно представить как особую формулу:
этнонационализм + религиозный мистицизм + антисемитизм + культ очищения + культ жертвы + парамилитарная мобилизация.
Этот случай показывает, что фашистская система способна не подавлять религиозность, а включать её в собственную структуру.
Но при этом возникает принципиальная трансформация религии.
Её универсальная этика может быть вытеснена политизированной сакрализацией конкретной национальной общности.
Венгерские радикальные движения
Венгерский случай также нельзя описать одним термином.
После распада Австро-Венгрии и Трианонского договора Венгрия потеряла значительные территории и миллионы этнических венгров оказались за пределами нового государства.
Это создало чрезвычайно сильную ревизионистскую травму.
Территориальный вопрос стал центральным элементом национальной политики.
Но режим Миклоша Хорти не следует автоматически отождествлять с классическим фашизмом.
Он имел авторитарный, националистический и консервативный характер, однако не во все периоды соответствовал революционно-мобилизационному генотипу фашизма.
Одновременно внутри Венгрии действовали гораздо более радикальные движения.
Особое место занимала партия Скрещённых стрел во главе с Ференцем Салаши.
Здесь фашистская структура выражена значительно яснее.
Радикальный национализм.
Антисемитизм.
Антилиберализм.
Антикоммунизм.
Массовая мобилизация.
Авторитарное лидерство.
Социально-революционная риторика.
Территориальный реваншизм.
Салаши разрабатывал собственную доктрину, известную как хунгаризм, стремясь представить венгерскую нацию как особый исторический субъект.
Таким образом, венгерский материал ещё раз подтверждает необходимость различать государственный режим и радикальное движение внутри него.
Хортистская Венгрия и движение Скрещённых стрел не являются одним и тем же феноменом.
Особенно значима роль территориальной травмы.
Она показывает, как исторический договор может стать не просто предметом внешней политики, но элементом массовой идентичности.
Когда граница воспринимается как несправедливость, нанесённая самому национальному телу, реванш получает моральную легитимацию.
Возникает уже знакомая схема:
утрата ; унижение ; память ; поиск виновного ; восстановительная миссия.
При наличии иных фашистогенных элементов она способна стать мощным мобилизационным механизмом.
Хорватский усташизм
Хорватское усташское движение представляет один из наиболее радикальных балканских вариантов ультранационалистической политики.
Его формирование происходило в условиях конфликта вокруг устройства Югославии, хорватской государственности и отношений между различными национальными группами.
Во время Второй мировой войны было создано Независимое государство Хорватия, связанное с державами Оси.
Усташская идеология соединяла:
радикальный хорватский национализм;
авторитаризм;
антикоммунизм;
этническое исключение;
политическое насилие;
религиозно-национальную маркировку;
проект этнической гомогенизации.
Особенно трагическим последствием стала политика массовых преследований и убийств сербов, евреев и ромов, а также других групп и политических противников.
Для нашей теории усташизм важен как пример того, насколько быстро политический проект национального государства может радикализироваться, если многоэтничная реальность объявляется препятствием для достижения этнической однородности.
Ключевой механизм здесь — территориализация идентичности.
Предполагается, что определённая территория должна принадлежать определённой нации.
Но население территории не соответствует идеальной этнической карте.
Возникает политическая задача привести демографическую реальность в соответствие с воображаемой картой.
Дальнейший вопрос — метод.
Ассимиляция.
Принудительная смена идентичности.
Переселение.
Вытеснение.
Уничтожение.
Чем жёстче представление о национальной однородности, тем меньшим становится пространство мирного решения.
Усташский фенотип поэтому демонстрирует особенно опасную комбинацию:
этническое государство + религиозно-национальная граница + территориальная претензия + чрезвычайное насилие + проект демографической гомогенизации.
Это один из наиболее наглядных примеров того, как карта национального идеала способна превратиться в программу насильственного преобразования населения.
Балканская специфика
Нельзя говорить о едином «балканском фашизме».
Регион слишком разнообразен.
Но можно выделить исторические обстоятельства, повышавшие значимость определённых механизмов.
Первое — наследие многонациональных империй.
Османской.
Габсбургской.
В отдельных контекстах — влияние других имперских систем.
После их ослабления или распада возникала задача проведения новых границ.
Но этнические границы почти никогда точно не совпадали с линиями расселения.
Второе — наличие многочисленных смешанных территорий.
Один и тот же город, регион или историческое пространство могли считаться частью национальной истории нескольких народов одновременно.
Третье — конкуренция исторических памятей.
У каждой стороны существовали собственные травмы, герои, поражения и аргументы.
Четвёртое — высокая роль религиозной принадлежности в национальной идентификации.
Православие.
Католицизм.
Ислам.
Другие конфессиональные традиции.
Религиозная и этническая границы могли частично совпадать и взаимно усиливать друг друга.
Пятое — повторяющиеся войны, миграции и изменение границ.
В таких условиях национализм легко приобретает территориально-демографический характер.
Вопрос звучит уже не только:
«Кто мы?»
Но и:
«Где проходит наша земля?»
«Кто должен жить на ней?»
«Кто имеет историческое право?»
«Какая численность обеспечивает наше будущее?»
Именно поэтому балканская политическая история особенно хорошо показывает опасность соединения идентичности, карты и демографии.
Каждый из этих элементов сам по себе может быть политически нормальным.
Но их радикальное соединение способно превращать соседа в территориальную угрозу самим фактом его существования.
Национализм, религия и этническое насилие
Религия в подобных системах может выполнять несколько функций.
Первая — маркер принадлежности.
Человек может быть мало религиозен лично, но религиозная традиция определяет его этнокультурную категорию.
Вторая — историческая память.
Храмы, монастыри, святыни и религиозные события становятся доказательством исторической связи народа с территорией.
Третья — моральная легитимация.
Если политический конфликт сакрализируется, компромисс становится сложнее.
Территория уже не просто спорна.
Она священна.
Жертва не просто погибла.
Она мученик.
Противник не просто конкурирует.
Он оскверняет.
Но необходимо подчеркнуть:
религия сама по себе не производит фашизм и не неизбежно производит этническое насилие.
Та же религиозная традиция способна создавать нормы мира, универсального достоинства, милосердия и ограничения власти.
Решающим является способ политического использования религиозной идентичности.
Если конфессия становится абсолютным критерием национальной принадлежности, возникает риск закрытия границы.
Если религиозная история используется для бесконечного наследования конфликтов, возникает механизм трансгенерационной вражды.
Если же религиозная идентичность допускает политическое равноправие другого, она может существовать внутри плюралистической системы.
Таким образом, восточноевропейские и балканские разновидности дают чрезвычайно важное дополнение к общему генотипу.
Они показывают, насколько различным может быть материал, на котором строится фашистское сверхцелое.
Раса.
Этнос.
Нация.
Религия.
Историческая территория.
Но структурный переход остаётся сходным:
принадлежность ; абсолютная идентичность ; иерархия ; историческая травма ; враг ; демографическая или территориальная угроза ; очищение ; насилие.
Именно эта повторяемость позволяет говорить о морфологическом родстве при огромных различиях конкретных историй.
ГЛАВА 12. ФАШИЗМ ЗА ПРЕДЕЛАМИ КЛАССИЧЕСКОЙ ЕВРОПЫ
Если общая теория фашизма применима только к Европе, её универсальность ограничена.
Поэтому особенно важен вопрос:
что происходит, когда сходные политические механизмы возникают в иной цивилизационной среде?
Япония и Китай представляют для такого анализа чрезвычайно интересные случаи.
Здесь нельзя просто искать копию итальянского или германского режима.
Необходимо спросить:
какие элементы европейского фашистского генотипа способны переноситься, а какие заменяются местными политическими и культурными эквивалентами?
Именно здесь особенно ясно различие между заимствованием формы и функциональной конвергенцией.
Японский императорский ультранационализм
Японский случай остаётся одним из наиболее спорных в сравнительной истории фашизма.
В Японии межвоенного и военного периода существовали:
ультранационализм;
милитаризм;
имперская экспансия;
культ жертвы;
радикальная антилиберальная критика;
репрессии;
массовая мобилизация;
сакрализация политического порядка;
представления об особой миссии японской цивилизации.
Всё это создаёт значительные структурные пересечения с европейским фашизмом.
Но существовали и существенные отличия.
Не возникло точного аналога Национальной фашистской партии Италии или НСДАП, который бы революционным массовым движением захватил государство и полностью перестроил его вокруг нового лидера.
Японская политическая система имела уже существующий сакральный центр — императора.
Это радикально меняло характер политического лидерства.
В европейских фашистских режимах новый лидер должен был создать собственную харизму и представить себя воплощением национальной воли.
В японской системе сакральная легитимность была встроена значительно глубже в существующую государственно-историческую традицию.
Поэтому часть функций, которые в Италии или Германии выполнял культ нового вождя, могла выполняться традиционным императорским институтом.
Это чрезвычайно важный пример функционального эквивалента.
Если искать буквально фигуру Дуче, японский случай будет казаться непохожим.
Если исследовать функцию политической сакрализации, сходство возрастает.
Японский ультранационализм также активно использовал идею особой исторической миссии.
Имперское расширение могло представляться не просто борьбой за ресурсы и влияние, а созданием нового регионального порядка.
Так экспансия получала цивилизационное оправдание.
Важен и культ воинской жертвы.
Военная дисциплина, самопожертвование, честь, готовность умереть за императора и государство создавали особую мобилизационную этику.
Здесь проявляется знакомая структура:
личная жизнь подчиняется сакрализованному коллективному целому.
Но японская модель сохраняла более сложную институциональную структуру.
Армия.
Флот.
Бюрократия.
Двор.
Политические организации.
Экономические элиты.
Различные ультранационалистические группы.
Вместо единого партийного революционного центра существовало несколько взаимодействующих и конкурирующих источников власти.
Именно поэтому исследователи могут по-разному квалифицировать этот период:
как японский фашизм;
как милитаристский авторитаризм;
как имперский ультранационализм;
как особую форму мобилизационного имперского государства.
Для нашей модели важнее не окончательное слово, а структурная карта.
По Паспортному методу японский случай демонстрирует высокое соответствие по ряду параметров:
коллективное сверхцелое;
сакрализация власти;
антилиберализм;
милитаризм;
имперская экспансия;
мобилизация;
культ жертвы;
особая миссия;
ограничение плюрализма.
Но меньшее соответствие классической европейской модели наблюдается в:
типе партийной системы;
генезисе лидерства;
революционном захвате государства;
отношении старых элит и нового движения.
Поэтому японский пример особенно полезен для понимания морфологической периферии фашистского семейства.
Милитаризм и имперская экспансия
Сам по себе милитаризм не равен фашизму.
Это необходимо повторить.
История знает множество милитаризированных государств, не обладавших фашистской структурой.
Но милитаризм становится важным компонентом фашистогенного комплекса, когда соединяется с представлением о войне как высшей форме национального существования.
Война тогда перестаёт быть трагической необходимостью или рациональным инструментом внешней политики.
Она приобретает воспитательную, очищающую и даже духовную функцию.
Слабое общество должно закалиться.
Разделённое — объединиться.
Эгоистичный человек — научиться жертвенности.
Так война становится механизмом создания нового коллективного человека.
Экспансия также может получать несколько оправданий.
Безопасность.
Ресурсы.
Историческое право.
Освобождение соседних народов.
Цивилизационная миссия.
Необходимое пространство для развития.
Важно не конкретное оправдание само по себе, а способ, которым оно соединяется с иерархией народов.
Если расширение государства предполагает политическое равноправие новых территорий, возникает одна модель.
Если же предполагается, что господствующий народ имеет особое право руководить «младшими» народами, возникает имперская иерархия.
При радикализации такая иерархия может перейти к дегуманизации населения завоёванных территорий.
Именно поэтому японский опыт в Китае и других захваченных пространствах важен для изучения того, каким образом имперская война способна создавать собственную зону морального исключения.
Внутри национального сообщества могут действовать одни нормы.
По отношению к покорённому населению — другие.
Мы уже видели подобную структуру в колониальной системе.
Здесь она соединяется с индустриальной войной и массовой национальной мобилизацией.
Китайские фашистские движения
Китай первой половины XX века находился в принципиально иной ситуации.
Не стабильное национальное государство, стремившееся к внешнему расширению, а огромная страна, переживавшая:
распад старого имперского порядка;
региональную фрагментацию;
власть милитаристов;
иностранное давление;
японскую агрессию;
гражданскую войну;
конкуренцию националистического и коммунистического проектов.
В таких условиях европейские авторитарные и фашистские модели могли восприниматься частью китайских политических элит как возможный ответ на проблему слабости государства.
Это принципиально важный механизм международного распространения политических идей.
Модель заимствуется не обязательно потому, что полностью разделяется её идеология.
Она может привлекать обещанием эффективности.
Дисциплина.
Мобилизация.
Централизация.
Национальное единство.
Быстрая модернизация.
Преодоление фрагментации.
Так фашистские элементы способны проникать в политическую систему через запрос на государственную мощь.
Особый интерес представляет Общество синих рубашек, связанное с радикальными националистическими кругами Гоминьдана.
В нём присутствовали элементы, напоминавшие европейские фашистские организации:
жёсткая дисциплина;
антикоммунизм;
национализм;
авторитаризм;
политическая мобилизация;
культ организации;
ориентация на сильное государство.
Само наличие подобных черт показывает влияние международной политической среды межвоенного периода.
Однако китайские движения действовали внутри совершенно иной цивилизационной и геополитической ситуации.
Поэтому простое описание их как копий европейского фашизма недостаточно.
Перед ними стояли иные задачи.
Национальное объединение.
Преодоление региональной раздробленности.
Сопротивление иностранной экспансии.
Модернизация.
Создание эффективного государства.
Именно эти задачи определяли то, какие элементы зарубежных идеологий оказывались привлекательными.
Гоминьдановский радикализм
Гоминьдан как целое также нельзя механически квалифицировать как фашистскую организацию на всём протяжении его истории.
Он представлял значительно более широкое националистическое движение со сложной эволюцией и различными внутренними течениями.
Однако в определённый период внутри гоминьдановской политической практики усиливались авторитарные и мобилизационные элементы.
Особое значение имело стремление создать дисциплинированное национальное государство.
Китайская слабость интерпретировалась как следствие:
раздробленности;
недостаточной дисциплины;
локальных лояльностей;
социального хаоса;
внешнего вмешательства;
внутреннего революционного конфликта.
Следовательно, политическая модернизация могла представляться как проект перевоспитания общества.
Особенно интересным примером является движение Новой жизни.
Оно стремилось формировать повседневную дисциплину, мораль, гигиену, порядок и социальное поведение.
При этом использовались элементы традиционной конфуцианской этики, национализма и современных мобилизационных методов.
Для сравнительной теории это чрезвычайно важный случай.
Европейская политическая форма здесь не просто копируется.
Она переводится на местный культурный язык.
Вместо полного разрушения традиции новая мобилизационная система может использовать её.
Конфуцианская мораль.
Семейная дисциплина.
Иерархия обязанностей.
Национальное возрождение.
Современная организация.
Так возникает гибрид.
Именно гибридизация делает политический перенос сложным.
Нельзя определить заимствование только по внешней символике.
Необходимо анализировать, какие функции выполняют заимствованные институты и с какими местными идеями они соединяются.
Проблема цивилизационного переноса политических форм
Японский и китайский материалы подводят нас к более общему вопросу.
Может ли фашизм переноситься из одной цивилизации в другую?
Если под переносом понимать точное копирование Италии или Германии — редко.
Если же речь идёт о переносе отдельных политических технологий и структурных решений, ответ значительно сложнее.
Могут переноситься:
модель массовой партии;
корпоративные институты;
молодёжные организации;
политическая униформа;
пропагандистские технологии;
антикоммунистическая мобилизация;
культ национального возрождения;
идея дисциплинированного общества;
парамилитарные формы;
организационные принципы.
Но после переноса они начинают взаимодействовать с местной культурой.
В одной системе национальное сверхцелое будет связано с расой.
В другой — с императором.
В третьей — с религией.
В четвёртой — с древней цивилизацией.
В пятой — с национально-освободительной борьбой.
Именно поэтому необходимо различать копирование и конвергенцию.
Копирование означает прямое заимствование формы.
Конвергенция означает, что разные общества под сходным давлением приходят к функционально сходным решениям независимо от прямого заимствования.
Например, общество, переживающее:
унижение;
военное поражение;
территориальные потери;
кризис институтов;
страх революции;
быструю модернизацию,
может оказаться особенно восприимчивым к проектам, обещающим:
единство;
дисциплину;
возрождение;
сильное государство;
внешнего и внутреннего врага;
историческую миссию.
Это не означает неизбежности фашизма.
Большинство обществ, переживающих кризисы, не превращаются автоматически в фашистские.
Но кризис создаёт рынок политических объяснений.
Фашизм предлагает на этом рынке чрезвычайно сильный продукт.
Он одновременно сообщает человеку:
почему стало плохо;
кто виноват;
кто ты;
к кому принадлежишь;
кто твои враги;
каким было великое прошлое;
каким должно стать будущее;
что необходимо сделать прямо сейчас.
Именно эта семантическая компактность является одной из причин его мобилизационной эффективности.
Сложный мир получает простую карту.
Но простота достигается ценой исключения сложности — а затем зачастую и людей, которые в эту карту не помещаются.
Сравнение европейских и внеевропейских случаев позволяет уточнить сам генотип.
Не обязательно должны совпадать:
религия;
экономическая модель;
тип монархии или республики;
партийное название;
конкретная расовая теория;
форма корпоративного устройства;
историческая символика.
Значительно более устойчивыми оказываются другие отношения:
кризис коллективной идентичности ; миф упадка ; проект возрождения ; абсолютизация коллективного субъекта ; ограничение автономии личности ; сужение плюрализма ; создание врага ; мобилизация ; легитимация чрезвычайного действия.
Но и эту формулу ещё необходимо проверять.
Если она действительно универсальна, она должна объяснять не только классические и близкие к классическим случаи.
Следующий уровень испытания значительно сложнее.
Необходимо рассмотреть политические системы, возникавшие внутри либеральных демократий, национальные движения, существовавшие без собственного государства, эмигрантские фашистские организации, а также спорные случаи, где само употребление термина «фашизм» является предметом ожесточённой историографической и политической борьбы.
Именно на этих границах станет окончательно ясно, является ли Метапаспорт фашизма аналитическим инструментом — или всего лишь новым способом навешивания старого ярлыка.
******
ГЛАВА 13. АНГЛОСАКСОНСКИЕ ФАШИСТСКИЕ И ПРОФАШИСТСКИЕ ДВИЖЕНИЯ
Рассмотрение фашизма в Великобритании и Соединённых Штатах особенно важно для нашей сравнительной модели.
Именно здесь возникает принципиальный вопрос: может ли фашистская структура развиваться внутри устойчивой либеральной демократии, не уничтожая её сразу и даже пользуясь предоставляемыми ею политическими свободами?
Итальянский и германский случаи показывают движение от кризиса демократии к её демонтажу.
Англосаксонский материал показывает другое: фашистские и профашистские движения могут существовать внутри демократической системы, участвовать в публичной политике, издавать газеты, проводить митинги, создавать организации и претендовать на власть, оставаясь при этом меньшинством.
Это чрезвычайно важное различие.
Наличие фашистского движения ещё не означает фашистского государства.
Более того, именно способность демократических институтов выдерживать деятельность антидемократических движений становится одним из тестов их устойчивости.
Освальд Мосли и британский фашизм
Британский союз фашистов был создан Освальдом Мосли в 1932 году. Движение сознательно ориентировалось на итальянский фашизм, но одновременно стремилось адаптировать его символику и политическую программу к британской национальной традиции. USHMM характеризует BUF как крупнейшее и наиболее значимое фашистское движение Великобритании 1930-х годов.
Сам Мосли интересен тем, что пришёл к фашизму не из политической маргинальности.
Он прошёл через парламентскую политику, консервативную и лейбористскую среды и первоначально пытался отвечать на экономический кризис с помощью радикальной программы государственного переустройства.
Именно этот переход показывает важную особенность фашистской динамики.
Фашизм способен привлекать не только традиционных ультраправых.
Он может возникать как реакция на убеждение, что существующая парламентская система слишком медленна, раздроблена и неспособна принимать необходимые решения.
Тогда политическая эффективность начинает противопоставляться процедуре.
Единство — плюрализму.
Решительность — компромиссу.
Исполнительная власть — парламентской дискуссии.
Так появляется один из типичных мостов от кризисной политики к авторитаризму.
Мосли обещал своего рода национальное обновление Великобритании через сильное руководство, корпоративную организацию экономики и преодоление партийного конфликта. BUF использовал массовые митинги, униформу, политическую символику и организационную эстетику, родственную континентальному фашизму. В дальнейшем всё более заметным элементом его политики стал антисемитизм. Поддержка движения сократилась, в частности, из-за ассоциации с политическим насилием и нацистской Германией; в 1940 году британские власти запретили BUF в условиях войны.
Но британский фенотип интересен не только заимствованием.
Он демонстрирует национальную адаптацию фашизма.
Нельзя было просто перенести римскую символику Муссолини и ожидать массового успеха в Великобритании.
Поэтому британский фашизм стремился встроить себя в собственную историю.
Империя.
Национальное величие.
Британская государственность.
Социальная дисциплина.
Экономическая модернизация.
Так универсальный генотип вновь получает местный фенотип.
Это подтверждает один из центральных тезисов нашего анализа:
фашизм путешествует не столько как готовый идеологический пакет, сколько как архитектура, способная заполняться национальным историческим материалом.
Британский пример одновременно показывает предел этого процесса.
Фашистское движение может обладать узнаваемой структурой и при этом не получить достаточной поддержки для захвата государства.
Следовательно, теория фашизма должна объяснять не только его успехи.
Не менее важно понимать условия его неуспеха.
Существование устойчивых институтов.
Политической конкуренции.
Сильной парламентской традиции.
Антифашистской общественной мобилизации.
Способности государства ограничивать политическое насилие.
Всё это может разорвать переход от движения к режиму.
Американские фашистские движения
Американский случай ещё более сложен.
Соединённые Штаты обладали мощной конституционной традицией и одновременно собственным историческим наследием расовой иерархии, сегрегации, нативизма, антисемитизма и политического насилия.
Поэтому американский фашизм не следует представлять исключительно как импорт немецких или итальянских идей.
В межвоенной Америке существовали как движения, прямо ориентировавшиеся на европейский фашизм, так и радикальные правые течения, выросшие из собственных американских традиций. Современная академическая литература специально рассматривает американские межвоенные организации как самостоятельное поле истории фашизма, а не только как иностранные филиалы.
Наиболее очевидным примером прямой нацистской ориентации стал Германо-американский бунд.
Он существовал с 1936 по 1941 год, поддерживал нацистский режим, распространял антисемитскую пропаганду, организовывал массовые мероприятия и молодёжные лагеря. USHMM прямо относит его к наиболее заметным фашистским организациям США того времени.
Особенно показательна визуальная гибридизация.
На митингах можно было одновременно использовать американскую патриотическую символику и нацистские знаки.
Это не случайное противоречие.
Фашистское движение практически никогда не говорит своим потенциальным последователям:
«Откажитесь от собственной страны в пользу иностранной идеологии».
Оно стремится доказать обратное:
«Именно мы являемся настоящими патриотами».
Поэтому импортированная идеология национализируется.
Нацизм должен был быть представлен не как отказ от американизма, а как его якобы подлинная форма.
В этом заключается общая технология адаптации.
Ещё одним заметным радикальным движением был Серебряный легион Америки, или «Серебряные рубашки», Уильяма Дадли Пелли. Современные исследования американского фашизма помещают Пелли и его организацию непосредственно в поле межвоенного фашистского и антисемитского экстремизма.
Американская радикальная правая среда была значительно шире этих организаций.
Она включала множество антисемитских, нативистских, ультранационалистических, антикоммунистических и авторитарных течений, далеко не каждое из которых корректно определять как фашистское.
Показателен здесь случай радиопроповедника Чарльза Кофлина. Его риторика к концу 1930-х стала резко антисемитской, а исследователи отмечают элементы симпатии к корпоративному государству и европейским авторитарным моделям; одновременно квалификация самого Кофлина как полноценного фашиста остаётся менее однозначной, чем в случае Бунда или Серебряных рубашек.
Именно такие примеры делают американский материал особенно ценным.
Он требует различать:
фашистскую организацию;
профашистскую симпатию;
авторитарный популизм;
антисемитский радикализм;
расовый ультранационализм.
Если всё это назвать одним словом, сравнительный инструмент снова перестанет работать.
Ку-клукс-клан и границы классификации
Ку-клукс-клан представляет один из самых трудных пограничных случаев.
С одной стороны, его исторические корни значительно старше классического европейского фашизма.
Первый Клан возник после Гражданской войны в США.
Его основные исторические функции были связаны с поддержанием белого господства и противодействием политическому и гражданскому равноправию афроамериканцев.
Второй Клан, возродившийся в 1915 году и особенно выросший в 1920-е, расширил спектр врагов, включив в нативистскую систему не только афроамериканцев, но также католиков, евреев, иммигрантов и другие группы. Он превратился в массовое национальное движение с миллионами участников.
В нём очевидны многие уже известные нам механизмы:
жёсткая иерархия человеческих групп;
расовая исключительность;
нативизм;
образ внутреннего врага;
ритуал;
тайная или полутайная организация;
политическое насилие;
моральное исключение;
миф «настоящего американизма».
Поэтому возникает соблазн просто назвать Клан фашистским.
Но историческая последовательность заставляет быть осторожнее.
Основные структуры Клана возникли до классического фашизма и из иной политической генеалогии.
Современные исследования подчёркивают одновременно глубокие параллели между вторым Кланом и американским фашизмом и необходимость не сводить эти явления друг к другу. Более того, часть американских фашистских организаций 1930-х действительно выросла из среды и кадров северного Клана 1920-х.
Следовательно, наиболее продуктивно рассматривать Клан как самостоятельную американскую расово-нативистскую традицию с мощным протофашистским и фашистогенным потенциалом, отдельные формы которой структурно сближались с фашистскими движениями.
Это важный теоретический результат.
Не всегда сходство означает импорт.
Иногда местная политическая традиция самостоятельно производит механизмы, функционально сходные с фашизмом.
Затем международный фашизм может встретиться с ними и образовать гибрид.
Так возникает не простая цепь:
Европа ; Америка,
а значительно более сложная:
местный расизм + местный нативизм + европейская фашистская модель + кризис эпохи ; американский фашистский фенотип.
Фашистские структуры внутри либеральной демократии
Американский и британский случаи позволяют поставить фундаментальный вопрос.
Как фашистское движение вообще может существовать внутри демократии?
Ответ парадоксален.
Потому что демократия предоставляет политические права в том числе людям, которые стремятся саму демократию ограничить или уничтожить.
Свобода слова позволяет распространять антиплюралистическую пропаганду.
Свобода собраний — организовывать массовое движение.
Свобода объединений — строить партию.
Выборы — бороться за власть.
Возникает демократический парадокс терпимости.
Если система запрещает любую радикальную оппозицию, она сама может перестать быть демократической.
Если она не устанавливает никаких пределов, антидемократическое движение способно использовать свободы против самого институционального основания этих свобод.
Именно поэтому для анализа фашизации важно различать демократическую процедуру и демократический этос.
Политическое движение может участвовать в выборах и оставаться антиплюралистическим.
Оно может использовать свободу слова и отрицать право оппонента на такую же свободу.
Может апеллировать к большинству и стремиться уничтожить защиту меньшинства.
Может требовать законности до момента получения власти и чрезвычайных полномочий — после.
Следовательно:
электоральность не является достаточным доказательством нефашистского характера движения.
Но столь же важно обратное:
наличие фашистской партии не делает демократическое государство фашистским.
Необходимо анализировать, кто контролирует институты, как функционирует право, сохраняется ли сменяемость власти, существует ли реальный плюрализм и способно ли общество противодействовать организованному политическому насилию.
Британский и американский материал поэтому показывает ещё одну форму фашистского существования — фашизм как субсистема внутри нефашистского общества.
Эта форма будет особенно важна позднее, когда мы перейдём к микрофашизации.
Общество не обязано быть целиком фашистским, чтобы внутри него существовали среды, построенные на фашистской логике.
ГЛАВА 14. РУССКИЙ ФАШИЗМ
Понятие русского фашизма особенно важно для данного суперкомпендиума.
Не потому, что оно позволяет перенести фашистскую характеристику на русских как народ.
Именно этого делать нельзя.
Оно важно по противоположной причине.
Исторический материал показывает, что фашизм способен возникать внутри русской политической культуры как конкретное идеологическое движение, подобно тому как он возникал в Италии, Германии, Румынии, Великобритании, США и других странах.
Это позволяет отделить два принципиально разных тезиса:
«русские являются фашистским народом» — тезис методологически несостоятельный;
и
«в истории существовали русские организации, прямо называвшие себя фашистскими и строившие соответствующую идеологию» — исторически установленный факт. Архивные собрания Hoover Institution и Library of Congress прямо каталогизируют межвоенные русские эмигрантские фашистские организации и их материалы.
Русская эмиграция
После революции и Гражданской войны за пределами Советской России сформировалась большая и политически разнообразная эмиграция.
В ней существовали монархисты.
Либералы.
Социалисты.
Консерваторы.
Православные движения.
Евразийцы.
Военные организации.
Националисты.
И в определённый момент — собственные фашистские группы.
Необходимо подчеркнуть именно это разнообразие.
Белая эмиграция не была тождественна русскому фашизму.
Фашизм представлял лишь одно из направлений эмигрантской политической жизни.
Почему же оно вообще возникло?
Русская эмигрантская среда содержала несколько условий, потенциально благоприятствовавших радикализации.
Катастрофическое поражение.
Потерю государства.
Изгнание.
Статусное падение.
Ненависть к большевизму.
Мечту о возвращении.
Ощущение исторического перелома.
Разочарование тем, что прежние силы Белого движения не сумели победить.
В этих условиях итальянский, а затем и другие европейские фашистские проекты могли восприниматься частью эмиграции как доказательство существования «третьего пути» между реставрацией старого режима и коммунизмом.
Исследование становления Русской фашистской партии в Харбине показывает, что русские фашисты сознательно обсуждали итальянский опыт и стремились найти модель «новой России», которая не была бы ни возвращением дореволюционной системы, ни сохранением советского строя.
Таким образом, русский эмигрантский фашизм обладал важной особенностью.
Это был во многом фашизм без собственного государства.
Он существовал как проект будущей власти.
Необходимо было сначала уничтожить советский режим.
Затем вернуться.
Затем создать новую Россию.
Поэтому его идеология была одновременно националистической и революционно-реставрационной.
Она обращалась к прошлой России, но не обязательно хотела полностью восстановить её прежнюю политическую систему.
Российская фашистская партия в Харбине
Одним из главных центров русского эмигрантского фашизма стал Харбин.
Город обладал крупной русской эмигрантской средой, а политическая ситуация в Маньчжурии после усиления японского контроля создавала особые условия для деятельности антисоветских организаций.
Русская фашистская партия оформилась в Харбине в начале 1930-х годов; в 1934 году она стала именоваться Всероссийской фашистской партией. Исследования характеризуют её как наиболее значительную фашистскую организацию русской эмиграции и отмечают тесное взаимодействие с японскими военными структурами в Маньчжурии.
Этот случай чрезвычайно важен для нашей общей морфологии.
Здесь фашизм возникает не внутри государства, которому он собирается придать новую форму, а в диаспорном политическом пространстве.
Следовательно, некоторые элементы классического режима отсутствуют по объективным причинам.
Нет собственного государственного аппарата.
Нет собственной экономики.
Нет возможности преобразовать право всей страны.
Но идеологическое ядро может быть сформировано заранее.
Национальное возрождение.
Антикоммунизм.
Революционная трансформация.
Антисемитизм.
Массовая партийная организация.
Культ дисциплины.
Фашистская символика.
Представление о грядущей новой России.
Именно поэтому эмигрантское движение удобно рассматривать по нашему Паспортному методу.
Фашизм здесь существует прежде всего в режимах:
идеологии + движения + проекта будущего государства.
Это ещё раз показывает, что фашизм нельзя определять только через уже установленную государственную диктатуру.
Константин Родзаевский
Центральной фигурой харбинского русского фашизма стал Константин Родзаевский.
Его политическая биография особенно показательна своей сознательной самоидентификацией.
Перед нами не случай, когда историки постфактум спорят, подходит ли к политическому деятелю слово «фашист».
Сам Родзаевский участвовал в создании движения, которое использовало это название, разрабатывал его программу и писал тексты, прямо посвящённые русскому фашизму. Library of Congress хранит библиографическую запись его «Завещания русского фашиста», первоначально написанного в Харбине в 1943 году.
В ранней программе харбинского движения русский фашизм описывался как национальное, религиозное и трудовое движение; исследование Takeshi Nakashima приводит характерный для него лозунг «Бог, Нация, Труд» и подчёркивает ориентацию на национальную революцию против советской власти.
Особенно важно сочетание национализма и антисемитизма.
В русской фашистской идеологии еврейский вопрос мог быть встроен в конспирологическую схему, соединявшую большевизм, революцию и предполагаемое внешнее влияние.
Здесь вновь возникает уже знакомая нам структура универсализированного внутреннего врага.
Фашистское объяснение поражения старой России получает персонализированный объект.
Не требуется анализировать сложность революции.
Социальные противоречия.
Войну.
Кризис государства.
Ошибки элит.
Массовые движения.
Достаточно создать единую конспирологическую причинность.
Так идеология превращает историческую катастрофу в морально простую картину.
Родзаевский интересен ещё и тем, что русский фашизм Харбина взаимодействовал с японской экспансией.
Это создаёт очевидное противоречие.
Движение, провозглашающее российское национальное величие, оказывается зависимым от иностранной силы, преследующей собственные геополитические интересы.
Но подобное противоречие не уникально.
Эмигрантские и национально-освободительные радикальные движения неоднократно пытались использовать внешнего противника своего главного врага.
Возникает формула:
«враг моего врага — временный союзник».
Проблема заключается в том, что союзник редко отказывается от собственных интересов.
Поэтому националистическое движение, стремясь вернуть суверенитет с помощью иностранной силы, способно попасть в новую зависимость.
Харбинский случай особенно ясно демонстрирует этот парадокс.
Анастасий Вонсяцкий
Другим заметным центром русского эмигрантского фашизма стали Соединённые Штаты.
Анастасий Вонсяцкий возглавлял собственную русскую фашистскую организацию в Коннектикуте. Library of Congress хранит фотографии Вонсяцкого, его партийных активистов и символики; архив описывает его как президента и сооснователя Русской национально-революционной партии и каталогизирует участников как русских фашистов.
Американский случай снова показывает транснациональную природу фашизма.
Русский политический проект.
Европейские фашистские символы.
Американская территория.
Антисоветская цель.
Международные связи.
Перед нами уже не национально замкнутая политическая система, а транснациональная сеть.
В 1942 году Вонсяцкий оказался фигурантом дела американских властей по обвинениям, связанным с нарушением законодательства о шпионаже; FBI описывает его как бывшего руководителя русской фашистской организации и фиксирует его контакты в этой среде.
При этом Вонсяцкий и Родзаевский не представляли идеально единого русского фашистского движения.
Эмигрантская политика была полна конкуренции, личных конфликтов, различий в тактике и борьбе за лидерство.
Это тоже характерно для фашистских движений.
Риторика абсолютного единства не гарантирует внутреннего единства организаций.
Напротив, движения, утверждающие существование единой национальной воли, часто особенно остро конкурируют за право персонифицировать эту волю.
Импорт европейских фашистских моделей
Русский фашизм не возник в интеллектуальной изоляции.
Он сознательно воспринимал европейский фашизм как источник организационных и идеологических образцов. При этом харбинские активисты стремились представить своё движение не как иностранную копию, а как специфически русскую национальную революционную модель.
Это позволяет выделить три уровня политического импорта.
Первый — символический.
Названия.
Эмблемы.
Форма.
Салюты.
Партийная эстетика.
Второй — организационный.
Дисциплинированная партия.
Вождистское руководство.
Молодёжные структуры.
Пропагандистская машина.
Третий — идеологический.
Национальное возрождение.
Антилиберализм.
Антикоммунизм.
Органическое понимание общества.
Миф революционного очищения.
Но любой успешный идеологический импорт требует четвёртого уровня — национализации заимствования.
Нельзя создать массовый русский национализм на тезисе:
«мы должны стать итальянцами».
Необходимо утверждать:
«фашизм соответствует глубинным русским историческим принципам».
Поэтому импортированный политический язык начинает соединяться с:
православием;
русской имперской памятью;
антибольшевизмом;
мифологией национальной катастрофы 1917 года;
идеей возрождения великой России.
Так появляется русский фенотип.
Это ещё один аргумент в пользу различения генотипа и фенотипа.
Форма заимствуется.
Содержание локализуется.
Соотношение русского национализма и русского фашизма
Самое важное здесь — не допустить обратного отождествления.
Из существования русского фашизма не следует, что русский национализм равен фашизму.
Национализм значительно шире.
Он может означать:
интерес к русской культуре;
защиту русского языка;
представление о русском народе как политическом субъекте;
требование культурного представительства;
гражданский патриотизм с выраженной русской компонентой;
этнический национализм;
имперский национализм;
радикальный этнонационализм.
Между этими формами огромная дистанция.
Фашистский переход начинается не там, где человек утверждает ценность собственного народа.
Он начинается там, где национальная принадлежность становится основанием радикальной политической иерархии, а коллективное сверхцелое получает право подавлять автономную личность и исключать «неправильные» категории.
Поэтому русский национализм может быть:
демократическим;
авторитарным;
культурным;
имперским;
изоляционистским;
фашистским.
Задача Паспорта — не позволить смешать эти типы.
Принципиальное значение русского эмигрантского фашизма для дальнейшего исследования заключается именно в его контрольной функции.
Мы имеем исторический пример движения, которое само называло себя фашистским.
Следовательно, можем сравнить с ним более поздние формы русского национализма.
Если различия велики, нельзя применять одно название только из-за националистической риторики.
Если обнаруживается структурное сближение — необходимо показать его по конкретным параметрам.
Так русский исторический фашизм превращается не в обвинение русского народа, а в эталонный сравнительный кейс для анализа русской политической радикализации.
ГЛАВА 15. СПОРНЫЕ И ПОГРАНИЧНЫЕ НАЦИОНАЛЬНЫЕ КЕЙСЫ
Наиболее трудная проверка любой теории начинается там, где заканчиваются очевидные случаи.
Назвать фашистской партию, которая сама использовала это слово, значительно проще.
Гораздо сложнее анализировать движения:
которые заимствовали лишь часть фашистской идеологии;
существовали внутри национально-освободительной борьбы;
одновременно боролись против имперской власти и создавали собственные исключающие проекты;
меняли идеологию во времени;
раскалывались;
вступали в ситуативные союзы;
сами отвергали фашистское название.
Именно здесь особенно легко заменить исследование политической полемикой.
Одни авторы стремятся объявить национального противника фашистом целиком.
Другие — полностью очистить «своё» движение от любых фашистских компонентов.
Обе стратегии одинаково опасны для сравнительного анализа.
Поэтому в спорных случаях Паспорт должен применяться особенно строго.
Ивритский политический радикализм
Само выражение ивритский политический радикализм в настоящем суперкомпендиуме используется в узком аналитическом смысле.
Оно не является характеристикой евреев как народа.
Не является характеристикой иудаизма.
Не является синонимом сионизма.
И даже не является синонимом сионистского ревизионизма.
Речь идёт о конкретных радикальных течениях, возникших в политической среде еврейского ишува в подмандатной Палестине.
Это уточнение необходимо потому, что в академической литературе действительно существует дискуссия о «Hebrew fascism» — «ивритском» или «еврейском фашизме» межвоенной Палестины, но она относится к определённому праворадикальному кругу, а не к еврейскому национальному движению вообще. Само наличие такой дискуссии подробно фиксируется историком Даном Тамиром.
Особенно интересен круг Аббы Ахимеира и небольшая организация «Брит ха-Бирьоним».
Encyclopaedia Judaica характеризует её как подпольную группу, действовавшую в Палестине в 1930–1933 годах, и помещает её на крайнем правом фланге ревизионистского движения; организация насчитывала лишь несколько десятков активных участников и некоторое число сторонников.
Почему этот небольшой круг важен для нашего анализа?
Потому что он показывает возможность появления фашистских элементов внутри движения народа, который одновременно становился объектом европейского антисемитского и затем нацистского преследования.
Это чрезвычайно важный методологический урок.
Историческая виктимность не создаёт идеологического иммунитета.
Народ, подвергавшийся дискриминации, способен породить внутри себя:
либералов;
социалистов;
религиозных традиционалистов;
пацифистов;
радикальных националистов;
авторитаристов;
и даже небольшие движения, испытывающие влияние фашистской эстетики и политической философии.
Это не противоречие.
Это следствие внутренней неоднородности любого общества.
Именно поэтому нельзя рассуждать так:
«эта группа была жертвой фашизма — следовательно, внутри неё не могло существовать ничего фашистского».
Так же неверно обратное:
«внутри неё существовал праворадикальный фашизирующийся круг — следовательно, весь национальный проект был фашистским».
Обе формулы нарушают принцип индивидуальной и организационной квалификации.
Ревизионистский сионизм
Сионизм как историческое движение был внутренне чрезвычайно разнообразен.
Существовали социалистический сионизм.
Либеральные направления.
Религиозные.
Ревизионистские.
Различные варианты территориального, политического и культурного проекта.
Поэтому сама категория «сионизм» слишком широка для фашистской квалификации.
Особое внимание обычно привлекает ревизионистский сионизм Владимира Жаботинского.
Он был более национально-максималистским, более ориентированным на государственность, военную самоорганизацию и политическое давление, чем доминировавшая в определённые периоды линия сионистского руководства. Однако даже внутри ревизионизма существовали существенные различия. Encyclopaedia Judaica прямо отмечает конфликт между политической философией Жаботинского и революционной философией Ахимеира, которую Жаботинский отвергал.
Это различие критически важно.
Иначе возникает методологическая ошибка транзитивного фашизма:
Ахимеир был частью ревизионистского пространства;
следовательно, ревизионизм был фашизмом;
следовательно, сионизм был фашизмом;
следовательно, будущий Израиль был фашистским проектом.
Подобная цепочка логически несостоятельна.
Организационная близость не делает разные идеологии идентичными.
Внутри любого большого движения существует борьба между центром и радикальным крылом.
Более того, дальнейшая история вооружённых организаций также требует дифференциации.
Иргун возник как еврейская подпольная вооружённая организация, был связан с ревизионистским лагерем и применял насильственные методы борьбы; при этом его собственная история включала расколы, смену стратегии и конфликт между различными представлениями о допустимости вооружённой борьбы.
Следовательно, необходимо анализировать отдельно:
ревизионистскую политическую философию;
максималистское крыло;
Брит ха-Бирьоним;
Иргун;
Лехи;
конкретные исторические периоды каждого движения.
Только тогда Паспорт сохраняет смысл.
Особенно интересным оказывается вопрос о границе между национально-освободительным радикализмом и фашизмом.
Оба способны использовать:
военную дисциплину;
жертвенность;
нелегальную организацию;
насилие;
миф национального возрождения.
Но этого недостаточно для тождества.
Необходимо дополнительно исследовать:
отношение к политическому плюрализму;
образ будущего государства;
статус других этнических групп;
границы лидерской власти;
антропологическую иерархию;
отношение к индивидуальным правам.
Именно эти параметры отделяют морфологическое сходство от полной системной идентичности.
Украинский радикальный национализм
Украинский случай ещё более политически чувствителен.
Именно поэтому здесь необходима максимальная дисциплина понятий.
Украинский национализм не является единым историческим явлением.
Он включал:
либеральные;
социалистические;
демократические;
консервативные;
религиозные;
интегрально-националистические;
вооружённо-революционные течения.
Поэтому утверждение «украинский национализм — фашизм» столь же методологически неверно, как аналогичное утверждение в отношении русского, польского, еврейского, итальянского или любого другого национализма.
Но внутри украинского националистического поля межвоенного периода возникло направление, которое действительно обладало значительной частью признаков европейской радикальной авторитарной правой.
Организация украинских националистов была создана в 1929 году и объединила значительную часть радикального националистического подполья. Исследования её идеологии рассматривают вопросы авторитаризма, интегрального национализма и отношения к европейскому фашизму как реальные предметы академической дискуссии, а не как позднейшую чисто пропагандистскую конструкцию.
На формирование этой среды влияли:
отсутствие собственной независимой государственности;
польско-украинский конфликт;
советская политика;
память о поражении украинских проектов 1917–1921 годов;
общеевропейская радикализация межвоенного времени;
идеи интегрального национализма.
Особую роль в интеллектуальном поле играл Дмитрий Донцов, чьи взгляды исследователи связывают с радикальной авторитарной и фашистской европейской интеллектуальной средой, хотя отношения Донцова с самой ОУН и эволюция её идеологии были сложнее простой формулы прямого организационного подчинения.
Здесь вновь возникает знакомая нам структура.
Национальное поражение.
Ощущение исторической несправедливости.
Миф возрождения.
Революционное меньшинство.
Дисциплина.
Жертвенность.
Приоритет нации.
Насильственная борьба.
Всё это делает украинский интегральный национализм важным сравнительным материалом для теории фашистогенных движений.
Но окончательная квалификация требует анализа конкретных организаций и периодов.
ОУН и её фракции
В 1940 году ОУН раскололась на две основные конкурирующие фракции — связанную с Андреем Мельником ОУН-М и более радикальную фракцию Степана Бандеры ОУН-Б. Академические и музейные источники фиксируют этот раскол и различия между двумя крыльями.
Этот факт принципиально важен.
После раскола уже нельзя говорить об ОУН так, словно существовал единый неизменный субъект, действовавший одинаково на протяжении всей войны.
Фракции конкурировали.
Тактика менялась.
Отношения с германской стороной менялись.
Ситуация на местах также различалась.
ОУН-Б рассчитывала использовать германское нападение на СССР как возможность добиться украинской государственности. Перед операцией «Барбаросса» её активисты взаимодействовали с германскими структурами, но после провозглашения украинской государственности во Львове 30 июня 1941 года конфликт с немецкими властями быстро обострился; сотрудничество не превратилось в признание Германией независимого украинского государства.
Это требует сразу отвергнуть две одинаково упрощающие модели.
Первая:
«ОУН-Б была просто немецкой марионеткой».
Вторая:
«между ОУН-Б и нацистской Германией вообще не существовало существенного сотрудничества».
Исторический материал сложнее обеих формул.
Существовало тактическое и организационное взаимодействие, основанное на частично совпадавших интересах.
Но существовал и фундаментальный конфликт целей.
Украинские националисты стремились к собственному государству.
Нацистская Германия не собиралась предоставлять Украине независимый суверенитет.
Это классический пример асимметрического ситуативного союза.
Подобные союзы особенно характерны для национально-освободительных движений, пытающихся воспользоваться войной крупных держав.
Наличие такого союза важно для квалификации.
Но оно само по себе ещё не отвечает на вопрос о полной идеологической идентичности союзников.
Этническое насилие
Значительно более тяжёлый вопрос связан не с дипломатическими и организационными отношениями, а с реальными практиками насилия.
Исторические исследования документируют участие активистов ОУН-Б, украинской милиции и других местных участников в антиеврейском насилии во Львове летом 1941 года. USHMM указывает, что германские власти и активисты ОУН-Б участвовали в разжигании антиеврейского насилия, а в последовавшем погроме участвовали немецкие силы, украинские милиционеры, националистические активисты и часть местного населения.
Важно одновременно зафиксировать несколько уровней ответственности.
Во-первых, немецкий оккупационный режим был основным организатором Холокоста.
Во-вторых, существовали местные участники, коллаборационистские структуры и националистические активисты.
В-третьих, участие конкретных организаций и лиц должно устанавливаться по источникам, а не переноситься на всё украинское население.
В-четвёртых, сам украинский народ одновременно понёс огромные потери от нацистской и советской политики.
Эти факты не отменяют друг друга.
История не требует выбирать только одну роль для целого народа — «жертва» или «преступник».
Внутри одного общества могли одновременно существовать:
жертвы;
сопротивленцы;
коллаборационисты;
спасители;
равнодушные;
участники убийств.
Коллективная категория здесь снова является плохой единицей моральной ответственности.
Отдельную проблему составляет деятельность ОУН и Украинской повстанческой армии в 1943–1944 годах на Волыни. Академическая литература прямо рассматривает организованное массовое насилие против польского гражданского населения как этническую чистку Волыни, связывая её с ОУН-УПА.
Здесь проявляется именно тот механизм, который был теоретически описан нами в первой части:
идеальный национальный территориальный проект сталкивается с этнически смешанной реальностью.
Если территория должна стать национально однородной, наличие другого населения начинает восприниматься как стратегическая проблема.
Дальше возникает последовательность:
этническая категоризация;
политическая нелояльность, приписанная группе;
территориальная конкуренция;
коллективная ответственность;
устранение населения.
Именно поэтому Волынь имеет огромное значение для нашего исследования не только как трагический эпизод польско-украинской истории.
Это почти лабораторный пример того, как территориальный национализм может перейти в программу демографического преобразования пространства посредством насилия.
Также существует значительный массив исследований о причастности отдельных структур и участников ОУН и УПА к антиеврейскому насилию и преследованию переживших основные нацистские акции уничтожения; Yad Vashem каталогизирует специальные исследования этого вопроса.
Но и здесь необходим тот же принцип:
ответственность должна быть организационно, хронологически и персонально конкретизирована.
Нельзя превращать документированное преступление движения в обвинение этноса.
Историографические споры о квалификации
Является ли ОУН фашистской организацией?
Здесь нет смысла искусственно изображать полное отсутствие академической дискуссии.
Исследователи действительно спорят о терминологии, периодизации и степени соответствия ОУН европейскому фашистскому семейству. Одна часть литературы акцентирует фашистские, авторитарные, ультранационалистические и расово-этнические элементы движения; другая подчёркивает специфику безгосударственного национализма, антиимперской борьбы и дальнейшую идеологическую эволюцию. Сам факт спора и его сложность хорошо представлены в современной академической литературе.
Для нашей модели предпочтительно не решать проблему одним словом, а раскладывать её по Паспортным параметрам.
В межвоенной и ранней военной ОУН обнаруживаются:
радикальный этнический национализм;
приоритет нации над индивидуальной автономией;
революционная элитарность;
культ дисциплины и жертвы;
антилиберализм;
легитимация политического насилия;
стремление к национально однородному государству;
авторитарные представления о политической организации;
влияние европейской радикальной правой.
Это создаёт сильное структурное сближение с фашистским семейством.
Но необходимо учитывать и различия.
ОУН была движением без собственного государства.
Её центральной целью была национальная независимость.
Она действовала в условиях конкурирующих польского, советского и германского государственных проектов.
Её идеология и стратегия изменялись.
Военное и послевоенное развитие отдельных фракций не может быть механически сведено к программным положениям конца 1920-х или начала 1940-х.
Поэтому точная формула должна быть исторически привязана ко времени.
Не:
«ОУН всегда была одним и тем же»,
а:
«на определённых этапах и в определённых фракциях ОУН присутствовал мощный интегрально-националистический и фашистогенный, а по ряду исследовательских критериев — фашистский комплекс».
Такой способ формулировки значительно менее удобен для пропаганды.
Но именно поэтому он полезнее для науки.
Память как продолжение политической борьбы
ОУН, УПА и фигура Бандеры давно перестали быть только предметом истории.
Они стали объектами конкурирющих политик памяти.
Современная академическая литература показывает, что в российском дискурсе образ ОУН и УПА часто превращался в универсальный символ «украинского нацизма», тогда как в части украинского национального дискурса происходила обратная героизация, склонная минимизировать или вытеснять неудобные аспекты насилия и коллаборации.
Для нашего суперкомпендиума обе крайности одинаково неприемлемы.
Первая ошибка:
преступления ОУН ; украинцы являются фашистами.
Вторая:
ОУН боролась за украинскую независимость ; преступления и фашистские черты несущественны или невозможны.
Обе логики коллективизируют историю.
Обе подменяют конкретного субъекта мифом.
Одна создаёт наследственную вину.
Другая — наследственную невиновность.
Но ни вина, ни невиновность не наследуются этнически.
Почему наличие фашистских движений не делает фашистским народ
Именно здесь необходимо сформулировать один из важнейших принципов всей второй части.
Италия породила фашистское движение.
Это не делает итальянцев фашистским народом.
Германия породила национал-социализм.
Это не делает немецкий этнос носителем вечного нацизма.
Румыния породила Железную гвардию.
Это не превращает православных румын в природных фашистов.
В России существовали черносотенные и собственно фашистские движения.
Это не превращает русских в фашистский народ.
В Соединённых Штатах существовали Ку-клукс-клан, Германо-американский бунд и Серебряные рубашки.
Это не делает американцев фашистским народом.
В еврейском ишуве существовало небольшое радикальное течение, которое академические исследователи рассматривают в контексте «ивритского фашизма».
Это не превращает сионизм или еврейский народ в фашистский феномен.
В украинском национальном движении существовали интегрально-националистические организации с авторитарными, этноэксклюзивистскими и фашистскими либо фашистогенными характеристиками.
Это не делает украинцев фашистским народом.
Почему?
Потому что народ не является политической партией.
Внутри любого большого народа одновременно существуют люди различных убеждений.
Фашисты.
Антифашисты.
Либералы.
Социалисты.
Консерваторы.
Аполитичные.
Религиозные.
Атеисты.
Коллаборационисты.
Сопротивленцы.
Жертвы.
Преступники.
Спасители.
Попытка свести миллионов людей к одной политической сущности является именно той операцией коллективизации личности, которую мы уже определили как один из базовых механизмов фашистского мышления.
И здесь возникает фундаментальный парадокс антифашизма.
Можно бороться с фашизмом фашизирующим способом.
Для этого достаточно сказать:
«Представители этого народа когда-то участвовали в фашистском движении. Следовательно, этот народ фашистский. Следовательно, любой его представитель подозрителен».
Структура рассуждения полностью воспроизводит объект критики:
категория ; коллективное свойство ; коллективная вина ; моральное исключение.
Поэтому последовательная теория фашизма обязана быть одновременно теорией защиты индивидуальной субъектности от этнического обобщения.
В этом заключается один из важнейших промежуточных результатов нашего исследования.
Фашистская морфология должна позволять говорить очень жёстко о конкретных движениях.
Называть антисемитизм антисемитизмом.
Этническую чистку — этнической чисткой.
Фашистское движение — фашистским движением, если критерии выполнены.
Но та же самая методология должна категорически запрещать переход:
от характеристики организации — к характеристике крови;
от преступления политического движения — к вине потомков;
от истории части народа — к онтологии всего народа.
Это и есть требование методологической симметрии.
Применив его к англосаксонскому, русскому, еврейско-сионистскому и украинскому материалу, мы получаем важнейший вывод для дальнейшего исследования:
фашизм является не свойством этноса, а способом политической организации идентичности.
Один и тот же этнос способен одновременно производить фашистскую и антифашистскую политику.
Одна и та же историческая травма может породить как гуманистический универсализм, так и желание перенести собственную боль на другого.
Один и тот же национализм способен вести к демократическому самоопределению или к этнической иерархии.
Следовательно, главный вопрос состоит не в том:
«какие народы фашистские?»
Такого научно содержательного списка не существует.
Правильный вопрос другой:
при каких условиях национальная идентичность любого народа начинает перестраиваться в фашистскую политическую архитектуру?
И именно этот вопрос выводит нас к следующему уровню сравнительной морфологии — к исследованию пантюркизма, туранизма и этнического экспансионизма, а затем к постклассическим формам фашизации XXI века.
*******
ЛАВА 16. ПАНТЮРКИЗМ, ТУРАНИЗМ И ЭТНИЧЕСКИЙ ЭКСПАНСИОНИЗМ
После рассмотрения классических европейских, русских, англосаксонских и пограничных национальных форм необходимо обратиться к ещё одному типу политической конструкции — к панэтническому национализму.
Обычный национализм стремится политически организовать одну нацию.
Паннационализм делает следующий шаг.
Он пытается собрать в единое пространство несколько родственных народов, разделённых существующими государственными границами.
Именно здесь возникает принципиально новая потенциальная проблема.
Если предполагаемая этнокультурная общность значительно превосходит территорию существующего государства, национальная идея способна получить трансграничное и ирредентистское измерение.
Однако и здесь необходимо избегать автоматизма.
Панарабизм не тождествен фашизму.
Панславизм не тождествен фашизму.
Пантюркизм не тождествен фашизму.
Любая идея культурного родства может существовать в форме обмена, образования, языкового сотрудничества, политической координации или добровольного международного объединения.
Фашистогенный переход происходит только тогда, когда к панэтнической солидарности добавляется особая политическая архитектура:
иерархия народов + миф исторического предназначения + политическое сверхцелое + территориальная экспансия + образ препятствующего врага + допустимость насильственного устранения препятствий.
Именно поэтому необходимо последовательно развести пантюркизм, туранизм и их наиболее радикальные варианты.
Пантюркизм
Пантюркизм в наиболее общем смысле строится на представлении о культурной, языковой и исторической общности тюркских народов.
Его интеллектуальное формирование относится к концу XIX — началу XX века и было связано не только с Османской империей, но и с тюркской интеллигенцией Российской империи. В дальнейшем идеи культурного и политического сближения тюркских народов получили распространение в османской и турецкой среде. Современные исследования подчёркивают, что внутри пантюркизма исторически существовал широкий диапазон — от языкового и культурного сотрудничества до максималистского проекта политического объединения тюркского пространства.
Это различие принципиально.
Представим две программы.
Первая:
поддерживать изучение родственных языков;
переводить литературу;
развивать академический обмен;
создавать транспортные и образовательные связи;
сотрудничать между государствами.
Вторая:
создать единое политическое пространство всех тюркских народов;
пересмотреть государственные границы;
подчинить существующие суверенитеты единому центру;
рассматривать территории проживания родственных народов как потенциально принадлежащие большему этнополитическому целому.
Между этими программами существует огромная дистанция.
Поэтому само слово пантюркизм без уточнения почти ничего не говорит о степени политической радикальности.
Пантюркизм может быть прежде всего культурным панэтнизмом.
Но он способен стать и политическим ирредентизмом.
Граница проходит там, где культурное родство превращается в требование политического владения.
Это один из фундаментальных переходов всей националистической политики:
родство не создаёт автоматически суверенитет.
Если два народа говорят на близких языках, из этого не следует, что они обязаны жить в одном государстве.
Если существуют исторические связи, из этого не следует право одного государства контролировать другое.
Если меньшинство этнически связано с населением соседней страны, из этого также не следует, что территория его проживания должна изменить государственную принадлежность.
Именно смешение культурной общности и территориального права создаёт ирредентистский потенциал.
В максимально радикальной форме пантюркистское воображение способно охватывать огромное пространство от Анатолии и Кавказа через Поволжье и Центральную Азию до Сибири и Синьцзяна. Но современные формы сотрудничества Турции с тюркскими государствами далеко не равнозначны проекту создания единого государства; аналитики отмечают существенную дистанцию между максималистскими историческими версиями пантюркизма и прагматической межгосударственной интеграцией.
Для нашего анализа это важный пример.
Одна и та же идея может существовать на нескольких уровнях:
культурное родство ; цивилизационная солидарность ; международное сотрудничество ; политическая интеграция ; ирредентизм ; экспансионистский максимализм.
Только последние ступени начинают непосредственно пересекаться с исследуемой нами проблематикой этнического экспансионизма.
Туранизм
Ещё сложнее понятие туранизма.
Исторически оно использовалось значительно шире и менее однозначно, чем пантюркизм. В некоторых версиях «туранская» общность включала не только тюркские народы, но также другие предполагаемо родственные народы Евразии; особенно самостоятельную историю туранистские идеи получили в Венгрии. Поэтому понятия пантюркизма и туранизма исторически пересекаются, но не являются полностью тождественными.
Это особенно интересно с точки зрения механики национализма.
Обычный этнический национализм начинает с реально существующей группы.
Туранистская конструкция способна действовать наоборот.
Сначала создаётся метаэтническое сверхцелое.
Затем различные народы интерпретируются как части этого более крупного исторического организма.
Возникает новый уровень идентичности:
не только турок;
не только азербайджанец;
не только казах;
не только киргиз;
а представитель большого мира, которому приписываются древнее происхождение, историческое единство и потенциальное общее будущее.
Подобная метаидентичность сама по себе не является негативной.
Человек может одновременно чувствовать себя татарином, россиянином, тюрком, евразийцем и гражданином мира.
Именно множественность идентичностей позднее станет одним из важных элементов Нооэтнизма.
Проблема начинается не с расширения идентичности, а с её политической абсолютизации.
Если метаэтническое единство становится высшим политическим субъектом, существующие государства могут начать восприниматься как временные перегородки.
Если к этому присоединяется идея утраченного исторического целого, возникает миф восстановления.
А если восстановление требует изменения границ — появляется экспансионистский потенциал.
Так туранизм способен приобрести классическую палингенетическую структуру:
некогда мы были едины ; история разделила нас ; настоящее является состоянием неполноты ; великое будущее требует восстановления единства.
Сам по себе этот миф ещё не фашизм.
Но он предоставляет мощный каркас для дальнейшей фашизации.
Особенно если добавляется следующий тезис:
единство должно быть восстановлено независимо от воли тех, кто находится внутри предполагаемого пространства Турана.
Именно здесь культурная мечта превращается в политическую претензию.
Радикальный турецкий национализм
Турецкий национализм XX века также никогда не был единой системой.
Внутри него существовали республиканский государственный национализм, секулярные формы, консервативные, исламо-националистические, пантюркистские и более радикальные этнические направления.
Поэтому формула «турецкий национализм = пантюркизм = фашизм» аналитически несостоятельна.
Для нас интерес представляет конкретная радикальная ветвь.
Она соединяет несколько элементов:
представление об особом историческом предназначении турецкой нации;
жёсткую национальную дисциплину;
антикоммунизм;
панэтническую солидарность;
в некоторых исторических версиях — расово окрашенные представления;
культ силы;
готовность к организованному политическому насилию.
Во второй половине XX века важным организационным центром этой среды стала Партия националистического движения — MHP и связанное с ней движение «идеалистов». Академическая литература рассматривает MHP и «Серых волков» как центральные элементы турецкой крайне правой среды; при этом исследователи подчёркивают её идеологическую эволюцию от более секулярного пантюркизма с расовыми компонентами к более выраженному турецко-исламскому синтезу.
Для общей теории это чрезвычайно интересный процесс.
Он показывает, что фашистогенный национализм способен менять основание коллективной границы.
Сначала:
этнос.
Затем:
этнос + религия.
В результате возникает более сложный критерий «своего».
Подлинный член сообщества определяется уже не только происхождением или языком, но и принадлежностью к определённой религиозно-культурной модели.
Так национализм превращается в этнорелигиозный комплекс.
Именно подобные комплексы будут особенно важны для XXI века.
«Серые волки»
Наиболее известным выражением турецкого ультранационалистического активизма стали «Серые волки», связанные с движением ;lk;c; и сетью «идеалистических очагов». Источники связывают становление этого движения с MHP в конце 1960-х годов; в условиях острого политического противостояния 1970-х его активисты были вовлечены в насильственное противоборство прежде всего с левыми и коммунистическими организациями.
С точки зрения нашей морфологии здесь обнаруживается целый ряд знакомых признаков.
Сильная коллективная идентичность.
Культ национального единства.
Воинственная политическая социализация.
Антикоммунистическая мобилизация.
Панэтническая символика.
Образ исторической миссии.
Жёсткое разделение политического пространства.
Значительная роль молодёжной организации.
Насилие как элемент политической практики в определённые исторические периоды.
Но именно здесь особенно полезен Паспорт фашизма.
Одного набора сходств недостаточно для окончательной квалификации.
Специализированное исследование идеологии MHP и «Серых волков» прямо отмечает сильное влияние фашизма, но одновременно предостерегает от простого отождествления всего движения с классической тоталитарной фашистской моделью.
Это прекрасный пример необходимости градуальной квалификации.
Можно установить наличие:
фашистских влияний;
фашистогенных механизмов;
ультранационализма;
этнического эксклюзивизма;
политического насилия.
Но следующий вопрос должен оставаться открытым до полного Паспортного анализа:
образуют ли эти элементы полноценный фашистский генотип?
Именно таким способом термин сохраняет аналитическую ценность.
Особенно важно не переносить характеристики «Серых волков» на:
всех турецких националистов;
всех сторонников MHP;
всех турок;
всех тюркских народов;
саму идею тюркского культурного сотрудничества.
Иначе исследование фашизма само начинает пользоваться методом коллективной вины.
Великий Туран
Представление о Великом Туране можно понимать как максималистский горизонт пантуранистского политического воображения.
В наиболее радикальной версии существующие границы рассматриваются как исторически случайные разделители большого этнокультурного пространства.
Возникает потенциальная карта, значительно превосходящая границы современной Турции.
Но карта сама по себе ещё ничего не говорит о политической программе.
Она может быть:
культурной метафорой;
историко-мифологическим символом;
проектом международного содружества;
идеей конфедеративной интеграции;
или программой территориальной экспансии.
Именно последнее различие является решающим.
Современная турецкая политика в отношении тюркских государств действительно активно использует тему тюркской общности, однако аналитические обзоры подчёркивают преимущественно межгосударственный, экономический, культурный и геополитический характер этой кооперации; maximalистская идея единого государства Туран принадлежит иной, гораздо более радикальной версии пантюркистского воображения.
Следовательно, необходимо различать:
тюркский мир как культурно-цивилизационное понятие;
тюркскую интеграцию как сотрудничество суверенных государств;
пантюркистский федерализм как проект более глубокой интеграции;
Великий Туран как потенциальный максималистский геополитический проект.
Чем дальше мы движемся по этой шкале, тем острее становится вопрос о судьбе нетюркского населения и существующих государств.
Именно этот вопрос является диагностическим.
Что происходит с людьми, не принадлежащими к предполагаемому сверхцелому?
Они равноправные граждане?
Культурные соседи?
Ассимилируемые группы?
Политическое препятствие?
Чужеродное население?
Ответ на этот вопрос гораздо важнее самого размера карты.
Границы понятия туранистского фашизма
Теперь можно поставить главный вопрос.
Существует ли аналитически осмысленное понятие туранистского фашизма?
Да — но только как узкая категория.
Нельзя строить такую цепочку:
пантюркизм ; туранизм ; фашизм.
Она ложна.
Корректная последовательность выглядит иначе:
панэтническая солидарность ; политический пантюркизм ; возможный ирредентизм ; возможная этническая иерархизация ; возможное радикальное экспансионистское движение ; при наличии полного набора дополнительных признаков — фашистская форма.
Для квалификации туранистского движения как фашистского необходимы не просто мечта о Туране и тюркская символика.
Необходима более глубокая архитектура:
абсолютизированное этнополитическое сверхцелое;
палингенетический миф восстановления великого единства;
антиплюрализм;
иерархия принадлежности;
делегитимация автономной личности;
образ внутренних и внешних врагов;
культ политической силы;
легитимация насилия;
мобилизационная организация;
проект принудительного преобразования политического пространства.
Только тогда понятие туранистского фашизма становится содержательным.
В противном случае оно превращается в политическую гиперболу.
И здесь появляется важный вывод для российской проблематики.
Трансграничный этнический национализм становится серьёзной угрозой многонациональному государству не просто потому, что за границей существуют родственные народы.
Опасность возникает при соединении трёх условий:
внутренняя этническая отчуждённость + внешняя панэтническая метаидентичность + политический центр притяжения за пределами государства.
Если гражданин чувствует себя полноценным субъектом собственного государства, внешнее культурное родство не обязательно конкурирует с гражданской идентичностью.
Если же внутри страны его постоянно маркируют как чужого, внешнее пространство родства может приобрести совершенно иное политическое значение.
Эта закономерность станет критически важна при анализе России.
ГЛАВА 17. ПОСТКЛАССИЧЕСКИЙ ФАШИЗМ XXI ВЕКА
XXI век создаёт для теории фашизма новую проблему.
Мы слишком хорошо знаем внешний облик фашизма XX века.
Чёрные рубашки.
Коричневые рубашки.
Парады.
Массовые партийные съезды.
Печатная пропаганда.
Парамилитарные формирования.
Радио.
Портрет вождя.
Единая массовая партия.
Именно узнаваемость этой исторической формы способна стать интеллектуальной ловушкой.
Современное радикальное движение вовсе не обязано воспроизводить её.
Если политическая идеология обладает способностью к морфологической адаптации, она будет использовать технологии, языки и организационные возможности собственного времени. Современная сравнительная литература по фашизму по-прежнему обращается к идее палингенетического ультранационализма — мифа национального возрождения после предполагаемого упадка — как к одному из влиятельных способов выделить структурное ядро фашизма независимо от конкретной исторической оболочки.
Следовательно, главный вопрос XXI века звучит так:
как выглядит фашистская логика после исчезновения необходимости выглядеть как исторический фашизм?
Почему современный фашизм не обязан называть себя фашизмом
После 1945 года само слово «фашизм» оказалось глубоко дискредитировано.
Поэтому политическое движение, стремившееся к массовой легитимности, получает мало преимуществ от прямого принятия такого самоназвания.
Но идеология определяется не названием.
Партия может называться:
национальной;
патриотической;
народной;
возрожденческой;
традиционалистской;
суверенной;
цивилизационной.
Ни одно из этих названий само по себе не является фашистским.
Но и отсутствие слова «фашизм» ничего не доказывает.
Именно поэтому в XXI веке необходимо анализировать функции, а не брендинг.
Кто является подлинным народом?
Кто исключается?
Как описывается упадок?
Кто виноват?
Как должно произойти возрождение?
Допускается ли реальная смена власти?
Имеет ли меньшинство права независимо от воли большинства?
Считается ли политический противник законным?
Может ли индивидуальная личность отказаться от навязанной коллективной идентичности?
Допускается ли насилие ради очищения общества?
Ответы на эти вопросы значительно информативнее партийной эмблемы.
Так появляется понятие постклассического фашизма.
Это не обязательно новый режим, полностью соответствующий историческому фашизму.
Скорее это пространство возможных политических форм, которые способны воспроизводить часть или большую часть его генотипа в новых институциональных оболочках.
Этнорелигиозный радикализм
Один из наиболее значимых сдвигов современности — тесное соединение национальной и религиозной идентичности.
В классическом расовом фашизме главным маркером принадлежности могла выступать предполагаемая биология.
В современных обществах значительно более приемлемым языком часто становится культура.
Система может утверждать:
«Мы не считаем другую группу биологически низшей».
Но затем добавить:
«Она принципиально культурно несовместима с нами».
На первый взгляд это существенное отличие.
Но необходимо посмотреть на последствия.
Если культурное различие признаётся изменяемым и допускает индивидуальную интеграцию, граница остаётся проницаемой.
Если же культура рассматривается как почти наследственная неизменная сущность, функциональное отличие от биологизированной модели уменьшается.
Человек уже не рассматривается как индивидуальный субъект.
Ему приписывается коллективная природа.
Он мусульманин — следовательно…
Он христианин — следовательно…
Он еврей — следовательно…
Он русский — следовательно…
Он мигрант — следовательно…
Именно слово «следовательно» является здесь главным предупреждающим сигналом.
Оно превращает принадлежность в прогноз поведения.
Затем прогноз поведения — в основание ограничения прав.
Этнорелигиозная фашизация возникает там, где конфессия и происхождение начинают совместно определять степень политической полноценности человека.
Реваншизм и историческая память
Вторая ключевая среда постклассической фашизации — политика исторической памяти.
Национальные общества помнят.
Поражения.
Оккупации.
Геноциды.
Депортации.
Утраченные территории.
Распад империй.
Революции.
Гражданские войны.
Эта память необходима.
Проблемой является не память, а способ её политической организации.
История становится фашистогенной тогда, когда прошлое прекращает объяснять настоящее и начинает требовать от него мести.
Возникает структура:
нам причинили зло;
виновный был коллективным;
его современная группа является историческим продолжателем;
долг не погашен;
историческая справедливость требует восстановления.
Так вина начинает путешествовать через поколения.
Современный человек получает счёт за поступки человека, умершего за десятилетия до его рождения.
Это и есть трансгенерационная коллективизация вины.
Одновременно память о собственных преступлениях вытесняется.
Возникает асимметричная история:
наши погибшие — конкретные люди;
их погибшие — статистика;
наши преступления — обстоятельства;
их преступления — сущность;
наши коллаборационисты — исключение;
их коллаборационисты — доказательство национального характера.
Так историческая память превращается из знания о прошлом в фабрику современного врага.
В XXI веке эта фабрика получает беспрецедентную технологическую мощность.
Цифровой национализм
Национализм XX века требовал организации.
Газеты.
Партийной типографии.
Помещения.
Митинга.
Радиостанции.
Активистов.
Современный национализм способен создавать большие символические сообщества значительно быстрее и дешевле.
Социальная сеть мгновенно соединяет людей, которые никогда не встречались.
Мем заменяет листовку.
Короткое видео — митинговую речь.
Хештег — лозунг.
Канал — партийную газету.
Чат — первичную организацию.
Так возникает цифровой национализм.
Он может быть совершенно мирным.
Диаспоры поддерживают язык.
Люди изучают историю.
Создают культурные сообщества.
Обсуждают проблемы собственного региона.
Но цифровая среда столь же эффективно обслуживает противоположный процесс.
Она позволяет создавать сообщества, организованные вокруг коллективной обиды.
ЮНЕСКО отмечает, что цифровые платформы резко увеличили скорость и охват распространения языка ненависти, а ксенофобия, расизм, антисемитизм, антимусульманская и другие формы групповой ненависти активно воспроизводятся в социальных сетях.
Особенно важно изменение масштаба.
Человек с радикальным этническим предубеждением в небольшом городе когда-то мог не найти десятка единомышленников.
Сегодня он способен за несколько минут обнаружить международную сеть из тысяч людей, убеждающих его:
ты не один;
ты всё понял правильно;
твоя ненависть рациональна;
наша группа подвергается нападению;
остальные просто боятся говорить правду.
Так цифровая инфраструктура способна превращать индивидуальную девиацию в коллективную норму внутри локального информационного пространства.
Сетевые сообщества ненависти
Классическая фашистская партия имела центр.
Руководство.
Иерархию.
Членство.
Региональные отделения.
Сетевое радикальное сообщество может существовать иначе.
У него может не быть единого лидера.
Единой партии.
Единого сайта.
Единой доктрины.
Оно распределено между платформами.
Каналами.
Форумами.
Мемами.
Инфлюенсерами.
Маленькими группами.
Закрытыми чатами.
Именно поэтому ликвидация одного центра не обязательно разрушает сеть.
Исследования онлайн-экстремистских сообществ показывают, что они способны существовать сразу на нескольких платформах и использовать такую распределённость для повышения собственной устойчивости.
Это качественно новая организационная возможность.
Можно представить фашизацию без единой фашистской партии.
Миллионы пользователей не обязаны вступать в организацию.
Достаточно постепенной синхронизации нескольких убеждений:
наш народ унижен;
государство захвачено предателями;
СМИ лгут;
чужие нас вытесняют;
обычная политика бессильна;
система не позволит нам победить честно;
потребуются чрезвычайные действия.
Если подобный набор представлений циркулирует между множеством слабо связанных сетей, возникает распределённая радикализация.
Её сложнее диагностировать традиционными политологическими инструментами.
Нет партийного билета.
Но есть информационная экосистема.
Нет единого вождя.
Но есть десятки лидеров мнений.
Нет центрального штаба.
Но существует способность быстро синхронизировать реакции.
Это одна из причин, по которой постклассическую фашизацию необходимо изучать не только через партии, но и через сетевую архитектуру идентичности.
Алгоритмическая радикализация
В цифровую систему входит ещё один субъект — рекомендательный алгоритм.
Его задача обычно не состоит в том, чтобы сделать пользователя фашистом.
Коммерческой платформе прежде всего важно удерживать внимание, повышать вовлечённость и персонализировать контент.
Но именно здесь может возникать непреднамеренный системный эффект.
Эмоциональный материал способен сильнее вовлекать.
Возмущение удерживает внимание.
Конфликт вызывает комментарии.
Страх стимулирует пересылку.
История о враге проще сложного аналитического объяснения.
Поэтому возникает гипотеза алгоритмической радикализации:
система, оптимизирующая вовлечённость, потенциально может чаще показывать контент, усиливающий уже существующую поляризацию.
Однако здесь особенно важно не превращать гипотезу в цифровую мифологию.
Научные результаты неоднозначны. Систематический обзор исследований YouTube обнаруживал потенциальные пути к проблемному и экстремистскому контенту, но не подтверждал простую модель, согласно которой сам рекомендательный алгоритм автоматически создаёт радикализацию; более поздний крупный аудит также показал сложное взаимодействие пользовательского спроса, предложения контента и рекомендаций, а не одностороннюю причинность.
Это принципиально важное уточнение.
Алгоритм не отменяет человека.
Пользователь выбирает.
Сообщество влияет.
Политический предприниматель создаёт контент.
Экономическая модель платформы определяет стимулы.
Рекомендательная система сортирует.
В результате возникает человеко-алгоритмический контур.
Именно контур, а не «злой алгоритм», должен быть объектом исследования.
Можно представить его так:
исходное предубеждение ; эмоциональный контент ; реакция пользователя ; обучение системы предпочтениям ; увеличение доли сходного контента ; усиление уверенности ; более радикальное сообщество ; новый контент.
Этот контур не обязательно возникает у каждого.
Но если он возникает, цифровая технология способна ускорять процесс, который раньше требовал значительно большей организационной работы.
Фрагментарная и латентная фашизация
Самая сложная форма XXI века — фрагментарная фашизация.
Общество может не иметь фашистского режима.
Может сохранять выборы.
Парламент.
Независимые организации.
Разнообразные медиа.
Но отдельные фрагменты фашистской архитектуры способны существовать одновременно в разных частях системы.
В одном сегменте — этническая дегуманизация.
В другом — культ исторического реванша.
В третьем — теория внутреннего предательства.
В четвёртом — готовность к политическому насилию.
В пятом — мечта о сильном лидере.
В шестом — цифровые сообщества расовой или религиозной ненависти.
Каждый элемент по отдельности недостаточен.
Но они могут постепенно соединяться.
Именно поэтому полезно понятие латентной фашизации.
Латентность означает, что потенциальная структура существует, но ещё не интегрирована в единый политический проект.
Для перехода может потребоваться катализатор.
Экономический кризис.
Военное поражение.
Террористический акт.
Миграционный конфликт.
Политический коллапс.
Территориальный спор.
Резкое падение доверия к институтам.
Появление харизматического лидера.
Сам кризис ничего не предопределяет.
Но он способен соединить ранее разрозненные элементы.
Именно тогда множество частных ненавистей получает одно объяснение.
Множество обид — одного виновника.
Множество сетей — единый политический центр.
Так фрагментарная фашизация может перейти в системную.
И здесь XXI век не отменяет классической механики.
Он лишь изменяет скорость, инфраструктуру и внешний облик процесса.
В глубине всё та же последовательность:
тревога ; идентификация ; упрощение ; враг ; моральное исключение ; чрезвычайное решение.
Но цифровая эпоха добавляет к ней:
персонализацию ; сетевое подтверждение ; вирусное распространение ; алгоритмическое усиление ; мгновенную мобилизацию.
Поэтому постклассический фашизм следует искать не по цвету рубашки.
Его нужно искать по архитектуре превращения сложности в коллективную ненависть.
ГЛАВА 18. МЕТАПАСПОРТ ФАШИЗМА
Теперь можно завершить сравнительную часть.
Мы прошли путь от Италии и Германии до Балкан, Японии, Китая, англосаксонских стран, русского эмигрантского фашизма, спорных сионистских и украинских националистических кейсов, пантюркизма и постклассических цифровых форм.
Результат сравнительного анализа заключается не в том, что «фашизм существует везде».
Это было бы тривиальным и неверным выводом.
Результат другой:
различные исторические общества способны независимо друг от друга или через заимствование производить сходные механизмы политической организации коллективной идентичности.
При этом конкретное содержание почти всегда различается.
Именно поэтому нам необходим Метапаспорт фашизма.
Если Паспорт описывал отдельный кейс, то Метапаспорт должен показать всё пространство возможных конфигураций.
Общее и национально-специфическое
Сравнительная морфология подтверждает: нет единого внешнего облика фашизма.
Не существует обязательной религии.
Обязательной экономической модели.
Обязательной расы.
Обязательного типа монархии или республики.
Обязательной формы униформы.
Обязательного территориального проекта.
Даже массовая партия исторически может иметь разные институциональные эквиваленты.
Но исследования сравнительного фашизма постоянно возвращаются к более глубокому ядру: радикальному ультранационализму, мифу возрождения после упадка и антиплюралистическому проекту преобразования общества. Именно поэтому концепция палингенетического ультранационализма остаётся влиятельным способом выделения «минимума» фашистской идеологии.
В нашей модели этого недостаточно.
Необходимо добавить антропологический уровень.
Фашизм определяется не только тем, какой должна быть нация.
Но и тем, что происходит с человеком внутри этой нации.
Именно здесь появляется центральный принцип Метапаспорта:
фашизация есть процесс уменьшения автономной субъектности человека посредством её подчинения абсолютизированному коллективному субъекту, который организует политический мир через иерархию принадлежности и экзистенциальное противопоставление врагу.
Всё остальное является вариантами реализации этой конструкции.
Фашизм замыкания
Первый тип можно назвать фашизмом замыкания.
Его главная задача — не расширить пространство, а закрыть существующее.
Логика проста:
страна загрязнена;
чужие проникли внутрь;
необходимо восстановить чистоту;
границы должны стать жёсткими;
внутренние чужие должны ассимилироваться, исчезнуть или быть исключены.
Такой фашизм может быть относительно неэкспансионистским во внешней политике.
Его энергия направлена внутрь.
Главная метафора — очищение.
Именно здесь особенно значимы:
антимигрантская радикализация;
расовая сегрегация;
религиозная гомогенизация;
политика происхождения;
запрет смешения;
выявление «неподлинных» граждан.
Фашизм замыкания отвечает на страх растворения:
«Чтобы выжить, мы должны перестать смешиваться».
Фашизм экспансии
Противоположный тип — фашизм экспансии.
Здесь коллективному сверхцелому недостаточно существующих границ.
Возникает идея:
исторической территории;
жизненного пространства;
собирания народа;
восстановления империи;
объединения этнических земель;
освобождения родственных групп.
Главная метафора — рост.
Нация представляется организмом, который не может развиваться в существующем пространстве.
Тогда война превращается в функцию национального существования.
Фашизм замыкания говорит:
«Чужие не должны войти».
Фашизм экспансии:
«Мы должны выйти за существующие границы».
Но оба типа могут соединяться.
Самая опасная конфигурация:
очищение внутри + расширение вовне.
Расовый фашизм
В расовом фашизме граница принадлежности биологизируется.
Человек не способен полностью изменить свой статус волевым решением.
Происхождение становится судьбой.
Именно такая система обладает особенно высокой склонностью к необратимой иерархизации.
Если чужой культурно отличается, теоретически возможна интеграция.
Если же объявляется, что он биологически чужд, интеграция становится логически невозможной.
Тогда остаются:
сегрегация;
вытеснение;
стерилизация;
депортация;
уничтожение.
Именно поэтому биологизация различия является одним из наиболее опасных показателей фашистской радикализации.
Этнический фашизм
Этнический фашизм может не использовать строгую расовую доктрину.
Его центральной категорией становится народ как историко-культурное тело.
Ключевые признаки:
происхождение;
язык;
культура;
историческая память;
территория.
Граница может быть несколько более проницаемой, чем при строгом биологическом расизме.
Но если этничность становится основанием политического превосходства, возникает та же принципиальная проблема.
Государство перестаёт принадлежать гражданам.
Оно начинает принадлежать этносу.
Тогда гражданин другой национальности получает условный статус.
Он живёт «у нас».
Даже если родился здесь.
Даже если его предки жили здесь столетиями.
Именно слово «у нас» постепенно превращает гражданство в аренду.
Так создаётся потенциальный механизм территориального распада многоэтничного государства.
Религиозно-национальный фашизм
В следующем типе этническая и религиозная идентичности сливаются.
Правильный гражданин должен принадлежать не только к правильному народу, но и к правильной религиозно-культурной традиции.
Возникает формула:
нация = вера = историческая территория = политическая лояльность.
Она чрезвычайно сильна, поскольку одновременно мобилизует несколько уровней идентичности.
Политический враг становится национальным.
Национальный — религиозным.
Религиозный конфликт — экзистенциальным.
Территория — священной.
Погибший — мучеником.
Именно поэтому религиозно-национальный фашизм способен особенно легко превращать компромисс в моральное преступление.
Если политическая граница священна, её невозможно обсуждать.
Если лидер выполняет сакральную миссию, критик становится не просто оппонентом, а почти богохульником.
Однако снова подчеркнём:
религия не равна фашизму.
Фашистогенной является не вера, а её подчинение системе коллективной политической абсолютности.
Имперский фашизм
Имперский фашизм строится вокруг представления, что определённый народ или государство обладает правом организовывать большое пространство.
Это право может обосновываться:
историей;
цивилизацией;
военной силой;
особой миссией;
защитой меньшинств;
культурным превосходством.
Империя сама по себе также не тождественна фашизму.
Имперские системы существовали тысячелетиями.
Фашистской становится особая комбинация:
имперское право + мобилизационный ультранационализм + коллективная иерархия + политическое возрождение + легитимация насильственной экспансии.
Здесь фашизм экспансии получает цивилизационную оболочку.
Колониальный фашизм
Понятие колониального фашизма требует ещё большей осторожности.
Как было показано ранее, колониализм и фашизм не идентичны.
Но возможна ситуация, когда колониальное пространство организуется посредством полного фашистского комплекса.
Колонизируемое население превращается в низшую категорию.
Его территория — в ресурс высшего народа.
Право — в асимметричную систему.
Насилие — в нормальный инструмент демографического и пространственного преобразования.
Так возникает не просто колониализм, а фашизированная колониальная модель.
Особенно важно здесь понятие «внутренней колонии».
Те же методы могут переноситься внутрь государства против части собственного населения.
Тогда граждане формально находятся внутри политического пространства, но фактически управляются как чужая категория.
Фашизм большинства
Следующая важная ось Метапаспорта — не содержание идеологии, а позиция субъекта.
Фашизм большинства строится от имени группы, обладающей демографическим или государствообразующим преимуществом.
Его основная тревога парадоксальна:
большинство боится потерять статус большинства.
Поэтому даже относительно небольшая группа может восприниматься как экзистенциальная угроза.
Появляются сюжеты:
«нас заменяют»;
«наша страна больше не наша»;
«мы стали чужими у себя дома»;
«меньшинства получают больше прав».
Так политическая система может мобилизовать объективно доминирующую группу через психологию осаждённого большинства.
Это один из наиболее эффективных механизмов радикализации.
Сила переживает себя как слабость.
Доминирование — как преследование.
Именно такое субъективное чувство утраты способно создать мощный спрос на восстановление иерархии.
Фашизм меньшинства
Но фашизация возможна и внутри меньшинства.
Это принципиально важно для нашего дальнейшего анализа России.
Меньшинство может испытывать:
дискриминацию;
культурное давление;
историческую травму;
страх ассимиляции;
политическое бесправие.
Эти проблемы могут быть совершенно реальными.
Но ответ на них способен приобрести две противоположные формы.
Первая:
требование равноправия.
Вторая:
построение собственной исключающей иерархии.
Тогда возникает:
культ этнической чистоты;
обязательная лояльность группе;
моральное осуждение смешанных браков;
дегуманизация большинства;
территориальная исключительность;
насилие против внутренних «предателей»;
идея очищения будущего государства.
Так угнетённая группа способна воспроизвести структуру угнетения внутри собственного национального проекта.
Историческая жертва не обладает иммунитетом от фашизации.
Это один из главных выводов всемирной морфологии.
Взаимная фашизация
Но наиболее опасная конфигурация возникает тогда, когда фашизация большинства и меньшинства начинают поддерживать друг друга.
Представим две группы — А и Б.
Радикалы А утверждают:
«Б ненавидит нас и хочет отделиться».
Радикалы Б отвечают:
«А никогда не признает нас равными».
Действия радикалов А используются радикалами Б как доказательство.
Действия радикалов Б — радикалами А.
Возникает контур:
страх А ; агрессия А ; страх Б ; агрессия Б ; подтверждение страха А ; новая агрессия А.
Каждая сторона объективно помогает другой мобилизовывать сторонников.
Это и есть взаимная фашизация.
Её принципиальная особенность заключается в том, что для неё не нужен первоначальный единый центр.
Система сама начинает производить радикализацию.
Каждая новая провокация становится ресурсом противоположных экстремистов.
Умеренные позиции оказываются под двойным давлением.
Собственная сторона обвиняет их в предательстве.
Противоположная сторона всё меньше верит в возможность компромисса.
Так пространство взаимного доверия сокращается.
В конечном счёте обе стороны получают именно тот мир, существование которого они первоначально только предполагали:
мир, где другой действительно стал врагом.
Именно этот механизм станет центральным в следующей части суперкомпендиума — при анализе возможных траекторий российской этнополитической дезинтеграции.
Универсальный структурный инвариант
После всей сравнительной работы можно наконец предложить наиболее компактную версию универсального структурного инварианта фашизации.
Она начинается не с государства.
И даже не с насилия.
Она начинается с изменения отношения между человеком и коллективом.
Первая стадия:
абсолютизация коллективной идентичности.
Одна принадлежность постепенно начинает определять человека целиком.
Вторая:
создание коллективного сверхцелого.
Народ, раса, нация, религия или цивилизация превращаются в ценность более высокого порядка, чем автономная личность.
Третья:
иерархизация принадлежности.
Возникают более и менее подлинные люди.
Четвёртая:
палингенетический миф.
Сверхцелое объявляется униженным, разложившимся или лишённым законного величия и нуждающимся в возрождении.
Пятая:
конструирование препятствующего врага.
Кто-то должен объяснить упадок.
Шестая:
коллективизация ответственности.
Виновным становится не конкретный человек, а категория.
Седьмая:
дегуманизация и моральное исключение.
Обычные нормы перестают полностью действовать в отношении врага.
Восьмая:
делегитимация плюрализма.
Политическое несогласие начинает пониматься как раскол коллективной воли.
Девятая:
легитимация чрезвычайного действия.
Ради спасения целого допускается то, что ранее считалось недопустимым.
Десятая:
мобилизационная концентрация власти.
Возникает движение, партия, вождь, военная структура или их современный сетевой функциональный эквивалент.
Таким образом, универсальный инвариант можно представить как единую сенсограмму:
различие ; абсолютная идентичность ; сверхцелое ; иерархия ; миф упадка ; враг ; коллективная вина ; дегуманизация ; моральное исключение ; легитимация насилия ; уничтожение плюрализма ; мобилизационная концентрация ; фашистская система.
Но наиболее важна для нашего суперкомпендиума другая мысль.
Эта последовательность не является неизбежной.
В каждой точке возможен другой переход.
Различие может вести не к абсолютной идентичности, а к множественной идентичности.
Коллектив может существовать не как хозяин человека, а как добровольное пространство принадлежности.
Историческая травма может вести не к наследственной мести, а к универсализации запрета на повторение преступления.
Другой может быть не врагом, а партнёром.
Контакт — не загрязнением, а рекомбинацией.
Смешение — не утратой, а производством новых возможностей.
Именно поэтому всемирная морфология фашизма была необходима не только для изучения фашизма.
Она дала нам негативный чертёж другой системы.
Теперь мы знаем, какие механизмы последовательно превращают многообразие в саморазрушение.
Следующий вопрос — российский.
Что происходит, если эти механизмы начинают работать внутри государства, где этническое многообразие одновременно связано с огромной территорией, федеративным устройством, национальными республиками, историческими травмами, религиозными различиями и внешними центрами этнокультурного притяжения?
Именно здесь вопрос о фашизации перестаёт быть только вопросом политического режима.
Он становится вопросом территориальной целостности страны.
Следующая часть поэтому переносит весь построенный теоретический аппарат непосредственно на Россию.
Не для того, чтобы заранее назвать её фашистской.
И не для того, чтобы объявить распад неизбежным.
Напротив.
Задача состоит в том, чтобы понять сам механизм:
каким образом взаимная этническая радикализация способна превратить сложность России из ресурса существования в механизм её распада — и где именно этот механизм ещё можно разорвать.
******
ЧАСТЬ III. РОССИЯ И МЕХАНИЗМ САМОРАЗРУШЕНИЯ
Первые две части суперкомпендиума были посвящены общей теории фашизма и её сравнительной проверке. Теперь необходимо сделать следующий, значительно более трудный шаг — перенести построенный аппарат на Россию.
Сразу необходимо определить границы такого переноса.
Задача этой части — не доказать, что Россия является фашистским государством, и не объявить русский народ носителем некоторой особой исторической склонности к фашизму. Такой подход противоречил бы всей разработанной выше методологии.
Исследуется другое:
какие механизмы способны превращать сложность многоэтнической России в механизм её собственного ослабления и потенциального распада?
Россия особенно интересна именно как сложная система.
Исторически она формировалась как огромное пространство сосуществования и взаимодействия различных народов, языков, религий и региональных идентичностей. Российская империя была многоэтнической; современная Российская Федерация наследует значительную часть этой исторической пространственной сложности уже в иной государственно-правовой форме.
Современная Конституция одновременно определяет Россию как федеративное государство, начинает политическую формулу страны словами о многонациональном народе Российской Федерации, закрепляет равенство граждан независимо от национальности и право человека самостоятельно определять свою национальную принадлежность.
Тем самым в самой конструкции России уже заложена принципиальная двойственность.
С одной стороны — необходимость общего государства, общего политического пространства, общего языка межнационального общения и общей гражданской лояльности.
С другой — сохранение множества народов, языков, культур, религий и исторических идентичностей.
Вопрос заключается в том, будут ли эти два начала усиливать друг друга или вступят в разрушительное противоречие.
Именно здесь начинается российская развилка.
ГЛАВА 19. РОССИЯ КАК МНОГОЭТНИЧЕСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИОННАЯ СИСТЕМА
Россия как государство
Начинать необходимо с наиболее очевидного уровня.
Россия — государство.
Это означает наличие:
единой территории;
суверенной государственной власти;
общей правовой системы;
федеральных институтов;
единого гражданства;
общей системы безопасности;
общего экономического пространства;
государственного языка;
единой международной правосубъектности.
Именно этот уровень создаёт политическое единство огромного пространства.
Но государство не является исключительно административной машиной.
Чтобы сложное государство сохранялось в долгосрочном горизонте, недостаточно армии, полиции, налоговой системы и бюрократии.
Необходимо ещё одно условие:
значительная часть населения должна воспринимать существование общего государства как собственное благо.
Не просто подчиняться ему.
А считать его своим.
Это принципиальное различие.
Империя может длительно существовать на принуждении.
Оккупационный режим может контролировать территорию.
Авторитарное государство способно поддерживать порядок силой.
Но максимально устойчивая система возникает тогда, когда большинство её граждан независимо от этничности считает:
«это и моё государство».
Именно поэтому главным ресурсом многонациональной государственности является не однородность, а распределённая лояльность.
Чеченец должен иметь основания считать Россию своей не меньше, чем русский.
Татарин — не меньше, чем русский.
Якут, башкир, бурят, аварец, чуваш, осетин, еврей, калмык, армянин российского гражданства — также.
Это не означает стирания русской исторической роли.
Оно означает различение двух разных вопросов:
кто сыграл крупнейшую роль в историческом формировании государства;
и
кому государство принадлежит политически сегодня.
Первый вопрос исторический.
Второй — гражданский.
Если они смешиваются, возникает опасная формула:
«поскольку наш народ сыграл главную историческую роль, государство в большей степени принадлежит нам».
Именно из такого перехода способна возникать этнополитическая иерархия.
Россия как федерация
Российская сложность институционализирована федеративно.
Это означает, что государство построено не исключительно как вертикально управляемая административная территория.
Субъекты Федерации имеют собственные органы власти, а республики обладают также выраженным национально-культурным измерением. Конституционная система предусматривает возможность республик устанавливать собственные государственные языки наряду с русским; одновременно федеральная норма гарантирует народам право на сохранение родных языков и создание условий для их изучения и развития.
В этом заключается огромная историческая особенность России.
Этническая идентичность здесь в ряде случаев связана не только с культурой, но и с территорией.
Существует Татарстан.
Башкортостан.
Якутия.
Дагестан.
Чечня.
Бурятия.
Калмыкия.
И другие национально-республиканские субъекты.
Следовательно, российский национальный вопрос потенциально способен приобретать территориальное измерение.
Если этническая группа рассредоточена и не имеет устойчивой территориальной институционализации, её радикализация создаёт один тип политической угрозы.
Если же этническая идентичность совпадает или частично совпадает с:
территорией;
региональными институтами;
собственной элитой;
исторической памятью;
языком;
представлением о национальной государственности,
то кризис общей лояльности способен перейти на следующий уровень.
Возникает вопрос не только:
«Как к нам относятся внутри государства?»
Но и:
«Зачем нам оставаться внутри этого государства?»
Именно поэтому национальный вопрос в федерации потенциально является вопросом государственной целостности.
Но отсюда совершенно не следует, что национальные республики сами по себе являются угрозой.
Наоборот.
Федерализм способен выполнять стабилизирующую функцию, если позволяет соединить несколько уровней принадлежности.
Человек может быть:
татарином;
жителем Татарстана;
гражданином России;
носителем тюркской культурной идентичности;
частью более широкого мирового сообщества.
Эти идентичности не обязаны уничтожать друг друга.
Проблема начинается там, где политика заставляет человека выбрать только одну.
Россия как историческая имперская система
Современная Россия не тождественна Российской империи.
Но понять её пространственную, этническую и культурную архитектуру невозможно без имперской истории.
Российская империя расширялась столетиями и включала чрезвычайно различные пространства — европейские, кавказские, сибирские, центральноазиатские и дальневосточные. Исторические источники фиксируют огромную этническую пестроту империи и разнообразие статусов её территорий и народов.
Следовательно, Россия исторически формировалась не как классическое компактное этническое национальное государство.
Она формировалась как сложное политическое пространство, в которое включались различные народы.
Иногда добровольными соглашениями.
Иногда династическими процессами.
Иногда военным завоеванием.
Иногда колонизацией.
Иногда миграцией.
Иногда последовательным административным включением.
Именно поэтому историческая память разных народов о российской государственности неизбежно неодинакова.
Один и тот же процесс может восприниматься как:
расширение государства;
объединение;
присоединение;
завоевание;
вхождение;
колонизация;
модернизация.
Попытка создать единственную разрешённую эмоциональную интерпретацию истории в таком пространстве чрезвычайно опасна.
Историческое единство не требует одинаковой памяти.
Оно требует способности разных памятей сосуществовать внутри одной политической системы.
Это один из принципиальных выводов.
Устойчивое многоэтническое государство не должно требовать от всех народов одинаково чувствовать прошлое.
Оно должно требовать другого:
не превращать различную память в наследственную вражду настоящего.
Россия как цивилизация
Следующий уровень сложнее.
Россию можно рассматривать не только как государство, но и как историко-культурную цивилизационную систему.
В современной официальной государственной национальной политике сама Россия также характеризуется как самобытное государство-цивилизация, при одновременном подчёркивании объединяющей роли русского народа и многоэтнического, языкового и культурного многообразия страны.
Но понятие цивилизации требует осторожности.
Если «цивилизация» означает пространство длительного взаимодействия множества культур, термин помогает увидеть Россию шире административной границы.
Русская культура.
Татарская.
Финно-угорские культуры.
Кавказские.
Сибирские.
Буддийские.
Мусульманские.
Православные.
Иудейские.
Светские.
Региональные.
Все они в течение длительного времени взаимно воздействовали друг на друга.
В таком понимании российская цивилизация — не гигантская расширенная версия русской этнической культуры.
Это система взаимодействующих культур, внутри которой русская культура исторически играет центральную, но не единственную роль.
Если же понятие цивилизации превращается в формулу культурной иерархии:
есть главная культура;
остальные — декоративные приложения,
тогда оно теряет интеграционную функцию.
Возникает принципиальное различие между двумя моделями.
Первая:
цивилизация как метасистема совместимости.
Вторая:
цивилизация как расширенное господство одной этнической культуры.
Первая способна интегрировать сложность.
Вторая способна производить сопротивление.
Именно это различие затем станет одним из оснований Нооэтнизма.
Русский народ и народы России
Русский народ занимает в российской истории уникальное место.
И численно.
И языково.
И культурно.
И в истории государственности.
Нельзя построить адекватную концепцию России, просто убрав русских из её исторического центра.
Это было бы столь же искусственно, как попытка описать Турцию без турок или Польшу без поляков.
Но из признания центральной исторической роли не следует право на неравную человеческую или гражданскую субъектность.
Именно здесь необходимо провести жёсткую границу.
Русский народ может быть крупнейшим историческим государствообразующим субъектом.
Но государство не обязано становиться этнической собственностью русских.
В этом состоит ключевая проблема сложной государственности.
Существует русский этнос.
И существует многонациональный политический народ России.
Эти понятия пересекаются, но не совпадают.
Русский человек обладает русской культурной идентичностью.
Но одновременно он является гражданином России.
Татарин не является русским этнически.
Но может быть в той же степени российским политически.
Именно на этой способности строится гражданская нация сложного типа.
Поэтому сильная российская идентичность не должна уничтожать русскую, татарскую, чеченскую, бурятскую или якутскую.
Её задача — располагаться над ними, не отменяя их.
Это можно назвать принципом метаидентичности.
Не:
русский вместо россиянина;
или россиянин вместо русского.
А:
русский и россиянин.
татарин и россиянин.
якут и россиянин.
Такая конструкция гораздо устойчивее, чем принудительный выбор одной принадлежности.
Этническая и гражданская идентичность
Этническая идентичность отвечает преимущественно на вопрос:
«из какой культурно-исторической общности я происхожу и с какой общностью себя связываю?»
Гражданская идентичность отвечает на другой:
«членом какого политического сообщества я являюсь?»
В идеальной модели эти две системы не конкурируют.
Этническая идентичность предоставляет:
язык;
культурную память;
семейную традицию;
символическое происхождение;
общинные связи.
Гражданская:
право;
общую безопасность;
политическое участие;
экономическое пространство;
государственные институты;
общую ответственность за будущее.
Опасность начинается тогда, когда государство сообщает человеку:
«чтобы быть полноценным гражданином, ты должен стать культурно похожим на доминирующий этнос».
Не менее опасна и противоположная формула националистического меньшинства:
«если ты по-настоящему принадлежишь нашему этносу, твоя гражданская лояльность общему государству подозрительна».
Обе системы заставляют человека выбирать.
Именно такой насильственный выбор идентичности способен создавать политическую поляризацию.
Нооэтническая альтернатива, к которой мы придём позднее, будет строиться на противоположном принципе:
чем больше совместимых идентичностей способен свободно удерживать человек, тем меньше вероятность, что одна граница превратится в абсолютную политическую стену.
Проблема «государствообразующего народа»
После конституционной реформы 2020 года в статье 68 закреплена формула русского языка как языка «государствообразующего народа, входящего в многонациональный союз равноправных народов Российской Федерации». При этом та же Конституция сохраняет принцип равенства прав независимо от национальной принадлежности и определяет субъект конституционного учредительства как многонациональный народ Российской Федерации.
Эта формула требует особенно точного прочтения.
Здесь потенциально существуют две интерпретации.
Первая — интеграционная.
Русский народ исторически играл центральную роль в формировании государства.
Русский язык стал общим языком страны.
Но эта роль реализуется внутри многонационального союза равноправных народов.
Тогда понятие государствообразующего народа описывает историческую функцию, не создавая иерархии гражданских прав.
Вторая интерпретация — иерархическая.
Если из выражения «государствообразующий» выводится тезис:
«следовательно, русские имеют больше политических прав на Россию, чем остальные»,
смысл конструкции радикально меняется.
Историческая роль превращается в этническую привилегию.
Именно этот переход чрезвычайно опасен.
Можно быть основным архитектором общего дома и не владеть квартирами остальных жильцов.
Эта метафора довольно точно описывает проблему.
Русская культура способна выполнять интеграционную функцию.
Русский язык — быть пространством межнационального общения.
Русский народ — играть центральную роль в историческом формировании России.
Но если эта центральность превращается в право этнического доминирования, интеграционный ресурс становится дезинтеграционным.
Возникает парадокс:
чем настойчивее государство объявляется исключительной собственностью одного народа, тем меньше оснований у других народов воспринимать его как своё.
Архитектура общей лояльности
Что же удерживает сложную страну?
Не только сила.
Не только экономика.
Не только привычка.
Долгосрочную устойчивость создаёт архитектура общей лояльности.
Она включает несколько уровней.
Человек должен иметь возможность одновременно сохранять:
индивидуальную субъектность;
семейную принадлежность;
этническую идентичность;
региональную идентичность;
религиозную или нерелигиозную идентичность;
гражданскую российскую идентичность;
более широкие культурные связи.
Система становится устойчивой, когда эти уровни в основном совместимы.
Она становится неустойчивой, когда они превращаются в конкурирующие ультиматумы.
Особенно важны четыре условия.
Первое — равное достоинство.
Человек не должен постоянно доказывать, что он «достаточно российский» из-за фамилии, внешности или религии.
Второе — равное право на государство.
Государство не должно восприниматься как собственность одного этноса, временно терпящего остальных.
Третье — общая коммуникация.
Необходим язык, позволяющий разным группам непосредственно общаться.
В современной России эту функцию выполняет русский язык; его интеграционная роль закреплена конституционно, при одновременном признании языкового многообразия.
Четвёртое — справедливость распределения.
Если этническая группа систематически связывает своё положение с унижением или неравноправием, гражданская лояльность начинает разрушаться.
Таким образом, общая лояльность не является приказом.
Её нельзя произвести лозунгом:
«Любите Родину».
Она является результатом постоянного социального опыта.
Человек спрашивает не обязательно словами:
уважают ли меня?
защищает ли меня закон?
могу ли я оставаться собой?
могу ли я участвовать в общем будущем?
считают ли моих детей полноценными гражданами?
Если ответы положительны, сложность становится устойчивой.
Если отрицательны, этничность постепенно политизируется.
Так мы подходим к центральной проблеме следующей главы.
Что происходит, когда историческая роль большинства перестаёт интерпретироваться как ответственность за общее государство и начинает интерпретироваться как право на привилегированное владение им?
Именно здесь начинается великорусский шовинизм.
ГЛАВА 20. ВЕЛИКОРУССКИЙ ШОВИНИЗМ
Понятие великорусского шовинизма необходимо сразу отделить от нескольких соседних понятий.
Оно не тождественно русской культуре.
Не тождественно русской национальной идентичности.
Не тождественно русскому патриотизму.
Не тождественно даже русскому национализму во всех его формах.
Шовинизм начинается там, где любовь к своему превращается в требование неравного статуса другого.
Можно ценить собственный народ, не унижая остальные.
Можно стремиться сохранять русский язык, не уничтожая другие языки.
Можно считать русскую культуру великой, не объявляя другие культуры низшими.
Можно защищать интересы русских, не требуя превращения нерусских граждан в людей второго сорта.
Именно эта граница принципиальна.
История понятия
Термин «великорусский шовинизм» особенно прочно вошёл в политический язык через большевистские дискуссии по национальному вопросу.
В поздних текстах 1922 года Ленин прямо использовал категорию великорусского шовинизма, связывая её с опасностью давления доминирующей нации и русского бюрократического центра на нерусские народы при формировании союзного государства. Его записка «К вопросу о национальностях или об “автономизации”» датируется 30–31 декабря 1922 года.
Для нашего анализа не требуется принимать ленинскую идеологическую систему целиком.
Нас интересует содержащаяся здесь структурная проблема.
Когда существует большая доминирующая нация и несколько меньших, формального равенства может быть недостаточно, если большинство начинает воспринимать собственную культурную норму как нейтральную, а особенности остальных — как отклонение.
Именно это можно назвать невидимой асимметрией большинства.
Большинство часто не воспринимает себя как этническую группу.
Оно воспринимает себя просто как «норму».
Язык большинства — «обычный язык».
Культура большинства — «общая культура».
Его историческая память — «история страны».
А культура меньшинства внезапно становится:
национальной;
этнической;
особой;
региональной.
Это различие кажется семантическим.
Но за ним скрывается политический вопрос:
кто получает право определять норму общего пространства?
Русский национализм и великорусский шовинизм
Русский национализм может содержать множество совершенно различных проектов.
Один говорит:
русский народ должен сохранять язык, культуру и историческую память.
В этом нет шовинизма.
Другой:
русские должны иметь законные механизмы защиты собственных культурных интересов.
Это также не обязательно шовинизм.
Третий:
русская культура должна играть важную интеграционную роль в российской государственности.
И это само по себе не шовинизм.
Шовинистическая граница пересекается тогда, когда возникает дополнительная посылка:
«поскольку русские являются главным народом, другие должны обладать меньшей субъектностью».
Именно слово «меньшей» меняет всё.
Русский национальный интерес перестаёт быть интересом одного субъекта среди других.
Он объявляется высшим.
Появляется асимметрия.
Русским разрешается национальное самосознание.
Татарское — уже подозрительно.
Русская историческая память считается естественной.
Кавказская — сепаратистской.
Русская культурная консолидация — патриотизмом.
Консолидация меньшинства — потенциальной нелояльностью.
Так появляется двойной стандарт этничности.
Именно он превращает национализм большинства в шовинизм.
Этническое государство как идеал
Наиболее радикальная версия великорусского национализма строится вокруг идеи:
Россия должна быть прежде всего государством этнических русских.
На первый взгляд такая формула кажется логичной.
Существуют государства поляков.
Венгров.
Японцев.
Корейцев.
Почему не должно существовать государства русских?
Проблема заключается не в самом принципе национального самоопределения.
Проблема — в конкретной исторической географии России.
Россия уже является государством, внутри которого на протяжении поколений живут десятки других народов, многие из которых обладают собственными историческими территориями.
Поэтому превращение существующей Российской Федерации в строго этническое русское государство требует ответа на вопрос:
что происходит с остальными?
Если ответ:
они остаются равноправными гражданами,
то государство уже не является строго этническим.
Если:
они должны ассимилироваться,
возникает принудительная гомогенизация.
Если:
их территории могут отделиться,
возникает перспектива сокращения государства.
Если:
они должны остаться, но признать политическое первенство русских,
возникает система этнической иерархии.
Именно поэтому лозунг этнического государства в российском пространстве содержит внутреннее противоречие.
Попытка сделать Россию этнически более русской может сделать её территориально меньшей.
Это и есть один из центральных парадоксов всего семитомника.
Национализм, стремящийся спасти Россию, способен запустить механизм её сокращения.
Идея этнической привилегированности
Шовинизм редко начинается с предложения немедленно лишить кого-либо гражданства.
Обычно переход значительно мягче.
Сначала утверждается символический приоритет.
«Мы здесь хозяева».
Затем культурный.
«Они должны приспосабливаться к нам».
Затем политический.
«Ключевые решения должны принимать наши».
Затем социальный.
«На определённых должностях лучше видеть своих».
Затем возникает вопрос собственности на пространство.
«Это наша земля».
И только потом правовая иерархизация может стать политически мыслимой.
Так формируется лестница:
символическое превосходство ; культурный приоритет ; социальный приоритет ; политический приоритет ; правовая привилегия.
Особенно опасна первая ступень именно потому, что выглядит невинно.
Но язык «хозяина» всегда предполагает существование человека, который хозяином не является.
Если оба гражданина имеют одинаковый паспорт, но один является «хозяином страны», кто тогда второй?
Гость?
Постоялец?
Допущенный?
Человек с условным правом присутствия?
Так метафора постепенно создаёт политическую антропологию.
Образ «инородца»
Имперские общества часто создают специальные категории для описания различных групп населения.
Само историческое слово «инородец» принадлежит иной правовой и административной эпохе.
Но нас интересует не термин, а воспроизводимая структура.
«Инородец» — это человек, который находится внутри государства, но символически остаётся внешним.
Он может родиться в стране.
Его родители могут родиться в стране.
Его предки могут столетиями жить на территории государства.
Но коллективное воображение продолжает спрашивать:
«Откуда ты на самом деле?»
Это очень важный вопрос.
Не потому, что интерес к происхождению является преступлением.
А потому, что повторяемый вопрос способен передавать скрытое сообщение:
«по внешности или имени мы не признаём твою принадлежность очевидной».
Так гражданская идентичность начинает конкурировать с визуальной классификацией.
Человек имеет паспорт.
Но окружающая среда постоянно возвращает его к категории происхождения.
Именно это превращает этничность из добровольной идентичности в навязанную маркировку.
При дальнейшем усилении появляется коллективная подозрительность.
Если произошёл конфликт с одним выходцем с Кавказа, подозрение переносится на «кавказцев».
Если преступление совершил мигрант, обсуждаться начинает не преступник, а миграционная категория.
Если представитель меньшинства сделал политическое заявление, его позиция начинает объясняться этничностью.
Так индивидуальный человек исчезает.
Возвращается уже известный нам механизм коллективизации личности.
Ассимиляционное давление
Любое сложное государство нуждается в определённой культурной интеграции.
Нужен общий язык.
Общее право.
Базовые нормы взаимодействия.
Знание устройства государства.
Поэтому интеграцию нельзя автоматически называть насилием.
Принципиально необходимо различать интеграцию и ассимиляцию.
Интеграция говорит:
«научись взаимодействовать с общей системой».
Ассимиляционное давление:
«перестань быть собой, чтобы стать приемлемым для общей системы».
Разница огромна.
Татарин может в совершенстве владеть русским языком, быть российским гражданином, служить государству и при этом сохранять татарский язык.
Это интеграция.
Если же от него ожидают постепенно перестать считать татарскую идентичность значимой, мы переходим к ассимиляционному идеалу.
Не всякая ассимиляция принудительна.
Культуры естественно смешиваются.
Люди меняют языки.
Создают межэтнические семьи.
Переезжают.
Принимают новые идентичности.
Проблема возникает тогда, когда направление культурного изменения становится обязательным и односторонним.
Меньшинство должно меняться.
Большинство — никогда.
Именно эта асимметрия показывает наличие доминирующей модели.
Мигрантофобия
Миграция является реальной управленческой проблемой.
Она требует:
контроля границ;
правил въезда;
учёта потребностей рынка труда;
борьбы с преступностью;
предотвращения нелегальной занятости;
адаптационных механизмов;
защиты интересов местного населения;
ответственности работодателей и посредников.
Требование эффективной миграционной политики само по себе не является ксенофобией.
Шовинистический переход возникает там, где регулирование миграции превращается в моральную классификацию людей.
Есть огромная разница между утверждениями:
«государство должно сократить нелегальную миграцию»
и
«мигранты являются людьми второго сорта».
Между:
«нужно пресекать преступность в мигрантской среде»
и
«мигрант по определению потенциальный преступник».
Первое относится к государственному управлению.
Второе — к коллективизации вины.
Особенно опасно стирание различия между:
иностранным мигрантом;
гражданином России другой национальности;
жителем национальной республики;
человеком с неславянской внешностью.
В бытовом восприятии они иногда могут сливаться в одну категорию «не наш».
Тогда гражданин собственной страны начинает испытывать последствия конфликта, к которому вообще не имеет отношения.
Именно здесь мигрантофобия способна перерасти в более широкую этническую ксенофобию.
Исламофобия
Аналогичное различие необходимо проводить в отношении ислама.
Критика религиозных идей является нормальной частью свободного интеллектуального общества.
Можно критиковать ислам.
Христианство.
Иудаизм.
Буддизм.
Атеизм.
Любое мировоззрение.
Можно бороться с религиозным экстремизмом.
Можно пресекать террористические организации.
Можно обсуждать проблемы интеграции религиозных сообществ.
Но исламофобная логика возникает в тот момент, когда свойства экстремистского движения переносятся на мусульманина как такового.
Происходит известный переход:
террористическая организация использует исламскую риторику;
следовательно, ислам опасен;
следовательно, мусульманин потенциально опасен;
следовательно, его лояльность требует специального доказательства.
Это и есть категориальная ошибка коллективизации.
В российском случае она особенно разрушительна.
Ислам не является исключительно «внешней мигрантской религией».
Он исторически присутствует внутри российского пространства и связан с целым рядом коренных народов России.
Следовательно, превращение мусульманской идентичности в маркер внешней чуждости автоматически выводит часть российских граждан в символическое пространство «не вполне своих».
Именно это создаёт потенциальный конфликт между религиозной и гражданской принадлежностью.
Имперский реваншизм
Не всякая позитивная оценка исторической империи является реваншизмом.
Не всякий интерес к утраченным территориям — политической программой их возвращения.
Историческое сознание допускает сожаление.
Ностальгию.
Сравнение эпох.
Реваншизм начинается там, где прошлое становится обязательством настоящего восстановить прежнюю карту.
Логика выглядит так:
когда-то территория входила в наше государство;
следовательно, её современная отдельная государственность исторически неправильна;
следовательно, восстановление контроля является актом справедливости.
Проблема этой логики была показана ранее.
Практически каждая территория мира в разные эпохи принадлежала различным политическим образованиям.
Если прошлое автоматически создаёт вечное право собственности, не существует точки, на которой можно остановить пересмотр границ.
Имперский реваншизм становится особенно фашистогенным, когда соединяется с этнической теорией.
Тогда государственное расширение представляется не только восстановлением территории, но и воссоединением исторического национального тела.
Возникает мощная связка:
унижение;
утрата;
предательство;
возвращение;
возрождение.
Это та же палингенетическая структура, которую мы многократно обнаруживали в различных фашистских фенотипах.
Но и здесь необходимо различать.
Сильное государство не обязано быть реваншистским.
Уважение к национальной истории не требует возвращения всех когда-либо контролировавшихся территорий.
Большая культура не нуждается в бесконечном расширении политической границы.
Именно способность различить цивилизационное влияние и территориальное владение является одним из признаков зрелой сложной государственности.
Великорусский шовинизм в наиболее опасной форме соединяет несколько потоков:
историческая центральность русских ; идея этнической собственности на государство ; иерархия гражданской принадлежности ; образ внутреннего инородца ; ассимиляционное давление ; ксенофобия ; реваншистская мобилизация.
Но всё это ещё может существовать преимущественно на уровне политической идеологии.
Чтобы стать по-настоящему массовой силой, подобная логика должна опуститься в повседневность.
Именно здесь начинается микрофашизация.
ГЛАВА 21. МИКРОФАШИЗАЦИЯ ПОВСЕДНЕВНОСТИ
Самая опасная ошибка в исследовании фашизма — искать его только на уровне государства.
Если нет однопартийной диктатуры, вождя, униформы и официальных расовых законов, возникает соблазн сказать:
проблемы нет.
Но фашизация способна начинаться значительно ниже.
Не в парламенте.
А во дворе.
Не в идеологическом трактате.
А в школьной кличке.
Не в государственном законе.
А в решении работодателя:
«таких не брать».
Не в программе депортации.
А в привычной фразе:
«пусть едут к себе».
Именно эту область в рамках данного суперкомпендиума мы обозначаем понятием микрофашизации.
Это рабочая авторская категория.
Она не означает, что любое хамство, стереотип или бытовой конфликт автоматически является фашизмом.
Смысл понятия значительно точнее.
Микрофашизация — это накопление в повседневной среде малых практик коллективной иерархизации, исключения и моральной асимметрии, которые при массовом воспроизводстве создают социальную инфраструктуру более крупной фашизации.
Отдельный эпизод может быть мал.
Система эпизодов — уже нет.
Что такое микрофашизация
Представим простую ситуацию.
Ребёнок слышит дома уничижительное обозначение другой национальности.
Само по себе одно слово не создаёт политическую систему.
Но оно передаёт несколько сообщений одновременно.
Существуют «мы».
Существуют «они».
Их можно называть не так, как они называют себя сами.
Их достоинство защищено слабее.
Смеяться над ними допустимо.
Если эта схема регулярно воспроизводится, ребёнок усваивает не политическую программу, а иерархию допустимого.
На следующей ступени возникает стереотип.
«Они такие».
Затем коллективная причинность.
«Они всегда так делают».
Затем моральная дистанция.
«С ними иначе нельзя».
И наконец:
«они не должны иметь тех же прав».
Большой политический вывод строится из маленьких повседневных переходов.
Именно поэтому приставка «микро» относится к масштабу отдельного действия, а не к масштабу возможного системного результата.
Этническая социализация ребёнка
Никто не рождается со знанием того, какие этнические группы необходимо любить, бояться или презирать.
Ребёнок входит в уже существующую систему категорий.
Он слышит:
как родители называют соседей;
что взрослые говорят о мигрантах;
как обсуждают межэтнический брак;
какие анекдоты считаются нормальными;
к кому применяют коллективные характеристики;
кого автоматически связывают с преступностью;
чью религию высмеивают;
кто считается «нашим».
В нашей модели это можно назвать этнической социализацией.
Она может быть открытой:
«никогда не дружи с ними».
Но значительно чаще действует тоньше.
Интонацией.
Шуткой.
Замечанием.
Молчанием взрослых после унижения другого ребёнка.
Различной реакцией на одинаковые поступки.
Именно здесь закладывается одна из самых устойчивых конструкций:
этнический двойной стандарт.
Если «наш» совершил плохой поступок — это плохой человек.
Если «чужой» — это свойство народа.
Если «наш» успешен — он молодец.
Если «чужой» — «они все помогают друг другу».
Именно асимметрия объяснения является ранним механизмом коллективизации личности.
Семья, двор, школа
Три первых института микрофашизации — семья, двор и школа.
Семья передаёт первичную систему категорий.
Двор проверяет её на горизонтальном общении.
Школа способна либо усилить, либо ограничить процесс.
Представим класс, где ребёнка регулярно называют по этнической кличке.
Если учитель вмешивается и ясно устанавливает норму равного достоинства, школа становится антифашизирующим институтом.
Если учитель делает вид, что ничего не происходит, группа получает другой урок:
так можно.
Ещё опаснее, если взрослый участвует сам.
Тогда предубеждение получает институциональное подтверждение.
Ребёнок понимает:
это не просто мнение хулигана.
Так действительно устроен мир взрослых.
Особенно сильный эффект возникает, когда этническая маркировка постоянно подчёркивается именно у меньшинства.
Русский ребёнок — просто Петя.
Татарский — «татарин».
Армянский — «армянин».
Дагестанский — «дагестанец».
Так один ребёнок получает право быть индивидуальностью.
Другой превращается в представителя категории.
Это и есть ранняя коллективизация личности.
Этническая кличка
Кличка кажется мелочью.
Именно поэтому она важна.
Большие процессы редко начинаются с больших преступлений.
Они начинаются с изменения границы допустимого.
Этническая кличка выполняет несколько функций.
Она лишает человека права на самоименование.
Сводит сложную личность к одному признаку.
Создаёт групповую дистанцию.
Позволяет превратить унижение в юмор.
Особенно важен последний механизм.
Юмор способен нормализовать то, что в прямой декларации выглядело бы неприемлемым.
Человек говорит:
«Это же шутка».
Но если шутка всегда направлена в одну сторону, постепенно формируется иерархия.
Одни обладают правом именовать.
Другие обязаны терпеть.
Не всякая этническая шутка является проявлением ненависти.
В близких отношениях люди способны обмениваться ироническими стереотипами без реального унижения.
Поэтому критерием является не набор запрещённых слов.
Критерий — отношение субъектности.
Может ли объект отказаться?
Симметричен ли юмор?
Сохраняется ли уважение?
Или шутка используется для напоминания:
«ты здесь другой»?
Микрофашизация начинается именно во втором случае.
Повседневное деление на «своих» и «чужих»
Любое общество создаёт внутренние группы.
Семейные.
Профессиональные.
Региональные.
Религиозные.
Проблема возникает тогда, когда этническая граница начинает работать во всех социальных контекстах сразу.
Выбор друга.
Брачного партнёра.
Соседа.
Работника.
Начальника.
Арендатора.
Политика.
Врача.
Учителя.
Если в каждой сфере первым вопросом становится принадлежность, этничность превращается из одной характеристики в универсальный социальный фильтр.
Именно универсализация особенно опасна.
Человек постепенно перестаёт встречать человека.
Русский встречает чеченца.
Чеченец — русского.
Мусульманин — христианина.
Местный — мигранта.
Категория всегда входит в комнату раньше личности.
А дальше возникает психологически чрезвычайно сильный эффект подтверждения.
Положительные примеры рассматриваются как исключения.
«Он нормальный, хотя…»
Отрицательные — как доказательство правила.
Так стереотип становится практически неуязвимым для опыта.
Именно это делает его устойчивым.
Дискриминация в труде и жилье
Следующая ступень микрофашизации возникает, когда культурный стереотип начинает создавать материальные последствия.
Работодатель не обязан публично объявлять:
«эта национальность ниже».
Достаточно негласного решения:
«не брать людей с такими фамилиями».
Арендодатель не обязан создавать сегрегационный закон.
Достаточно систематически выбирать людей определённой внешности или происхождения.
В результате формально равноправное общество может производить неформальную этническую иерархию возможностей.
Это особенно опасно потому, что каждый отдельный эпизод легко объяснить случайностью.
Другой кандидат оказался лучше.
Квартира уже сдана.
Не подошёл опыт.
Хозяин передумал.
Но если большое количество малых решений обладает одним направлением, результат становится системным.
Здесь и проявляется суть микрофашизации:
макроэффект без обязательного макроприказа.
Никто не издавал закона о сегрегации.
Но социальные пространства всё равно могут становиться разделёнными.
Никто не объявил группу неполноценной.
Но её представители систематически чувствуют меньшую доступность определённых возможностей.
И именно этот опыт способен затем политизировать идентичность.
Интернет-ксенофобия
Цифровая среда резко увеличивает способность малых этнических конфликтов становиться общенациональными символами.
Раньше бытовая драка могла остаться бытовой дракой.
Теперь видео можно вырвать из контекста, снабдить этническим заголовком и распространить среди миллионов пользователей.
Принципиальный момент заключается в выборе рамки.
Два человека подрались.
Это можно описать:
«драка двух мужчин».
А можно:
«представитель народа А напал на представителя народа Б».
Во втором случае индивидуальный конфликт превращается в межгрупповой.
Далее начинается цепочка.
Комментарии.
Оскорбления.
Старые истории.
Другие видео.
Статистика неизвестного качества.
Исторические претензии.
Призывы к коллективной ответственности.
Так один эпизод становится нарративным узлом национальной вражды.
В цифровой среде особенно эффективно работает селективность.
Если человек убеждён, что группа опасна, он начинает собирать только подтверждающие случаи.
Десять преступлений представителей группы фиксируются.
Миллионы обычных взаимодействий — нет.
В итоге формируется субъективная картина постоянной угрозы.
Мы уже видели этот механизм при рассмотрении постклассической фашизации.
В российском многоэтническом пространстве его последствия особенно велики.
Каждый локальный конфликт потенциально способен получить федеральную этническую интерпретацию.
Этническое унижение как накопительный процесс
Отдельное унижение может быть забыто.
Но повторяющееся унижение начинает формировать картину мира.
Человек слышит:
«ты здесь не свой».
Потом:
«твои говорят неправильно».
Потом сталкивается с этнической кличкой.
Потом ему отказывают в жилье.
Потом он видит в интернете тысячи сообщений о том, что людям его происхождения «нужно уехать».
Каждый отдельный эпизод можно назвать малым.
Но человек переживает не эпизоды по отдельности.
Он соединяет их.
Так возникает накопительная интерпретация:
«они не принимают нас».
А дальше становится возможен следующий переход:
«значит, и мы не должны считать их своими».
Именно здесь микрофашизация большинства начинает порождать контрмикрофашизацию меньшинства.
Родитель говорит ребёнку:
«не доверяй им».
Появляется собственная этническая замкнутость.
Собственные уничижительные названия большинства.
Собственная историческая мифология обиды.
Собственные радикальные интернет-сообщества.
И в какой-то момент обе стороны искренне способны предъявлять друг другу доказательства.
У каждой они реальны.
Потому что каждая сторона уже начала производить именно тот тип поведения, которого боится другая.
Так возникает зародыш взаимной этнофашизации.
Его можно представить как замкнутый контур:
унижение ; защитная этническая консолидация ; дистанцирование ; подозрение большинства ; новое унижение ; более сильная консолидация.
Чем дольше работает этот механизм, тем труднее определить, кто «начал первым».
И тем менее полезным становится сам вопрос о первоначальной вине.
Потому что система уже воспроизводит себя.
Почему бытовая фашизация может быть опаснее небольшой экстремистской партии
На первый взгляд это утверждение парадоксально.
Экстремистская партия обладает:
идеологией;
организацией;
лидерами;
активистами;
политической программой.
Бытовой предрассудок ничего подобного не имеет.
Почему же он способен быть опаснее?
Потому что небольшая экстремистская организация видима.
У неё есть название.
Членство.
Символика.
Её можно исследовать.
Критиковать.
Ограничивать противоправную деятельность.
Большая часть общества может ясно дистанцироваться от неё.
Микрофашизация работает иначе.
Она растворена в нормальности.
Человек может искренне считать себя противником фашизма и одновременно убеждённо утверждать, что определённый этнос «понимает только силу».
Может осуждать расизм и не хотеть, чтобы дочь вышла замуж за представителя конкретного народа.
Может поддерживать юридическое равенство и одновременно отказывать человеку в жилье по фамилии.
Может считать себя гуманистом и смеяться над дегуманизирующей этнической шуткой.
Именно это делает микрофашизацию трудноуловимой.
У неё нет центрального штаба.
Но есть миллионы малых передатчиков.
Она не требует партийного членства.
Она передаётся через социализацию.
Ей не нужна единая программа.
Достаточно нескольких устойчивых правил:
наши важнее;
их можно унижать немного сильнее;
их поступки объясняются происхождением;
они должны доказывать лояльность;
при конфликте нужно поддержать своего независимо от обстоятельств.
Если эти правила становятся массовыми, экстремистской партии уже не нужно создавать культурную почву с нуля.
Почва готова.
Партия должна лишь сделать следующий шаг:
соединить разрозненные предубеждения;
дать им общее объяснение;
назвать врага;
предложить политическую программу.
Именно поэтому можно сформулировать важный принцип:
организованный фашизм мобилизует то, что повседневная микрофашизация предварительно нормализовала.
Экстремист не обязательно начинает с идеи уничтожения другого.
Он может начинать с очень маленького разрешения:
«этого человека можно уважать чуть меньше».
Затем граница допустимого сдвигается.
Сегодня — кличка.
Завтра — отказ в жилье.
Послезавтра — коллективное подозрение.
Затем — требование ограничить права.
И только после этого становится мыслимым политическое исключение.
Поэтому микрофашизацию нельзя считать несущественной только из-за малого масштаба каждой отдельной практики.
Её настоящая опасность — кумулятивность.
Сенсограмма выглядит так:
этническая маркировка ; стереотип ; бытовое унижение ; коллективизация поведения ; социальная дистанция ; неформальная дискриминация ; взаимное недоверие ; защитная этническая консолидация ; контрксенофобия ; политизация идентичности ; взаимная радикализация.
На ранних стадиях этот процесс кажется бытовым.
На поздних становится политическим.
Ещё позднее — территориальным.
Именно поэтому следующий вопрос имеет решающее значение.
Что происходит, когда микрофашизация перестаёт быть односторонней?
Когда национализм большинства вызывает ответный национализм меньшинств?
Когда каждая сторона начинает создавать собственную картину унижения, собственного врага и собственной исторической справедливости?
Тогда мы переходим от отдельных этнических предубеждений к самоподдерживающейся системе взаимной этнофашизации.
И именно она является одним из наиболее опасных возможных механизмов российского саморазрушения.
********
ГЛАВА 22. ВЗАИМНАЯ ЭТНОФАШИЗАЦИЯ
Микрофашизация становится по-настоящему опасной не тогда, когда предубеждение распространяется только внутри одной группы, а тогда, когда оно начинает производить симметричный ответ.
До этого момента систему ещё можно описывать сравнительно просто.
Существует субъект дискриминации.
Существует объект дискриминации.
Но затем объект начинает адаптироваться.
Он формирует собственную защитную идентичность.
Собственную память унижения.
Собственную сеть солидарности.
Собственные объяснения происходящего.
Собственные представления о виновном.
При дальнейшей радикализации — собственного врага.
Тогда возникает качественно новая система.
Национализмы начинают не просто противостоять друг другу.
Они начинают производить друг друга.
Именно этот механизм мы будем называть взаимной этнофашизацией.
Она особенно опасна тем, что каждая сторона получает реальные подтверждения собственной картины мира.
Радикалы большинства показывают действия радикалов меньшинства и говорят:
«Мы предупреждали: они нас ненавидят».
Радикалы меньшинства показывают действия радикалов большинства:
«Мы предупреждали: они никогда не признают нас равными».
Обе стороны способны одновременно говорить правду об отдельных фактах — и создавать ложную картину целого.
Так формируется самоподтверждающаяся система этнического страха.
От унижения к защитной идентичности
Человек далеко не всегда начинает с сильной этнической идентичности.
Для одного происхождение является центральной частью личности.
Для другого — лишь семейной деталью.
Третий вообще редко задумывается о национальности.
Но социальная среда способна сделать этничность политически значимой принудительно.
Если человеку постоянно напоминают:
«ты другой»,
этничность получает новое значение.
Не потому, что человек решил стать националистом.
А потому, что окружающие постоянно интерпретируют его через принадлежность.
Возникает парадокс:
дискриминация способна усиливать именно ту коллективную идентичность, против которой она направлена.
Человек начинает искать людей с похожим опытом.
Сначала — ради психологической поддержки.
Затем — ради взаимопомощи.
Потом — ради защиты.
Так появляется защитная идентичность.
На первом этапе она может быть совершенно конструктивной.
Если человека дискриминируют из-за языка, естественно защищать язык.
Если унижают его культуру — сохранять культуру.
Если нарушаются права — объединяться для их защиты.
Защитная консолидация сама по себе не является национализмом в радикальном смысле.
Проблема начинается при следующем переходе.
Когда опыт конкретных унижений превращается в универсальное заключение:
«они все такие».
Тогда меньшинство начинает воспроизводить тот же категориальный механизм, который первоначально использовался против него.
Конкретный дискриминатор превращается в русский народ.
Конкретный чиновник — в российское государство вообще.
Конкретный конфликт — в доказательство исторической несовместимости.
Именно здесь защита начинает переходить в контридентичность.
Мы определяем себя уже не только через то, кто мы.
Но и через то, кем мы не являемся и кому противостоим.
Консолидация меньшинств
В условиях воспринимаемой угрозы внутренние различия группы начинают временно уменьшаться.
Либерал и консерватор.
Верующий и неверующий.
Горожанин и сельский житель.
Богатый и бедный.
Люди различного происхождения внутри одной этнической категории.
Все они способны объединяться вокруг одного вопроса:
защиты группы.
Это нормальный психологический механизм.
Но он имеет важное политическое последствие.
Чем сильнее внешний нажим, тем легче радикальным предпринимателям идентичности требовать внутреннего единства.
Сначала звучит:
«мы должны быть вместе».
Затем:
«сейчас не время для внутренних споров».
Потом:
«критика ослабляет наш народ».
И наконец:
«кто критикует собственных лидеров, помогает врагу».
Так защитная консолидация способна постепенно становиться внутренне антиплюралистической.
Это принципиальный момент.
Фашизация меньшинства начинается не обязательно с агрессии против большинства.
Она может начаться с подавления собственной внутренней сложности.
Человек получает предписание:
как должен думать настоящий татарин;
как должен вести себя настоящий чеченец;
на каком языке должен говорить настоящий представитель народа;
с кем ему допустимо создавать семью;
какую историю считать своей;
каких политиков поддерживать.
Возникает знакомый механизм коллективизации личности.
Группа, защищаясь от внешней коллективизации, начинает коллективизировать собственных членов.
Именно здесь историческая жертва способна воспроизвести структуру, от которой сама страдала.
Дезидентификация с государством
Следующая стадия значительно опаснее.
Пока человек различает государство и проявления дискриминации внутри общества, общая гражданская идентичность сохраняется.
Он способен думать:
«В моей стране существует ксенофобия, и её необходимо уменьшить».
Но затем может возникнуть другой вывод:
«сама страна построена против нас».
В этом случае начинается дезидентификация с государством.
Государственные символы перестают переживаться как свои.
Общая история — как общая.
Армия — как собственная.
Политический центр — как представляющий группу.
Федеральное государство постепенно превращается в воображении человека из «нашего» в «их».
Это качественно иной уровень конфликта.
Социальная дискриминация ещё допускает борьбу за изменение общего государства.
Дезидентификация ставит под вопрос ценность самого общего государства.
Появляется формула:
«Почему мы должны жить вместе?»
Но подобный переход редко создаётся исключительно пропагандой.
Внешняя агитация значительно эффективнее тогда, когда она способна опереться на уже существующий опыт.
Именно поэтому наиболее сильной защитой сложного государства является не запрет человеку думать о своей этничности, а создание такого социального опыта, при котором ему трудно поверить в тезис:
«эта страна не твоя».
Если государство защищает его права, допускает культуру, обеспечивает политическую субъектность и относится к нему как к полноправному гражданину, сепаратистскому предпринимателю приходится преодолевать реальность.
Если же повседневный опыт подтверждает исключение, радикалу достаточно эту реальность интерпретировать.
Историческая обида
Настоящее редко радикализируется без прошлого.
Практически у любого большого народа существует историческая память о несправедливости.
Завоевания.
Репрессии.
Депортации.
Голод.
Запреты языка.
Уничтожение элит.
Религиозное давление.
Потеря территории.
Война.
Проблема заключается не в существовании такой памяти.
Она должна сохраняться.
Проблема возникает при переходе от памяти к наследственной политической задолженности.
Логика становится следующей:
когда-то представители группы А причинили зло группе Б;
следовательно, современная группа А остаётся должником;
следовательно, современные представители группы Б вправе требовать исторической компенсации независимо от индивидуальной ответственности;
следовательно, современный конфликт является продолжением старого.
Именно так возникает трансгенерационная коллективизация вины.
Она обладает огромной мобилизационной мощностью.
Обычный политический спор имеет ограниченный предмет.
Историческая обида делает конфликт практически безграничным.
Современный чиновник превращается в продолжателя имперского администратора.
Современный сосед — в потомка завоевателя.
Современный подросток — в представителя многовекового угнетателя.
Постепенно исчезает точка, в которой долг вообще может быть погашен.
Именно поэтому для многоэтнической России критически важна культура исторической памяти, способная одновременно делать две вещи:
не отрицать преступления прошлого и не превращать потомков в наследственных преступников.
Это сложнее, чем героическая история.
Но именно такая историческая культура снижает фашистогенность памяти.
Этническое предпринимательство элит
Этническая идентичность может быть искренним массовым переживанием.
Но она одновременно является политическим ресурсом.
Именно здесь появляется фигура этнического предпринимателя.
Это политик, общественный деятель, медиаперсона, религиозный лидер или иной субъект, который превращает групповую идентичность в источник организационной власти.
Само по себе такое предпринимательство не обязательно разрушительно.
Представитель сообщества может защищать язык.
Культурные учреждения.
Региональные интересы.
Право на образование.
Но политический стимул способен создавать опасную динамику.
Если статус лидера зависит от масштаба конфликта, у него возникает заинтересованность не только решать проблему, но и сохранять её политическую значимость.
Умеренное решение уменьшает мобилизацию.
Острый конфликт увеличивает число сторонников.
Возникает конкуренция за право представлять группу.
И наиболее радикальная позиция иногда получает преимущество:
«умеренные продались»;
«только мы защищаем народ»;
«компромисс означает капитуляцию».
Такая конкуренция способна толкать весь политический спектр к радикализму.
Особенно если аналогичный процесс происходит в большинстве.
Тогда этнический предприниматель меньшинства и националист большинства становятся объективными политическими союзниками, несмотря на взаимную ненависть.
Каждому нужен другой.
Без противоположного радикала собственная мобилизация слабее.
Именно это является одним из глубочайших парадоксов взаимной этнофашизации.
От автономизма к сепаратизму
Требование автономии само по себе не является сепаратизмом.
Федерализм как раз предполагает распределение полномочий.
Регион может требовать большей культурной самостоятельности.
Более широкого использования языка.
Большего участия в распределении ресурсов.
Расширения местного управления.
Все эти требования могут существовать внутри лояльности общему государству.
Но при длительной дезидентификации возникает сдвиг.
Сначала:
«мы хотим лучше управлять своими делами внутри России».
Затем:
«Москва не понимает наших интересов».
Потом:
«Москва принципиально не может их понимать».
Далее:
«наши интересы и интересы России различаются».
И наконец:
«без России мы сможем реализовать их лучше».
Так автономистский язык постепенно может перейти к сепаратистскому.
Но этот переход не является автоматическим.
Между ними находится огромная политическая зона.
Поэтому государство, которое считает любое проявление региональной субъектности сепаратизмом, способно само ускорять радикализацию.
Если даже лояльный автономист объявляется врагом, у него уменьшается пространство умеренной политики.
И наоборот: игнорирование реального сепаратистского насилия под видом культурной автономии также разрушительно.
Необходима способность различать уровни политической субъектности, а не смешивать их.
Положительная обратная связь национализмов
Теперь можно описать центральный механизм главы.
В системной теории положительная обратная связь означает процесс, в котором результат усиливает породившую его причину.
Именно так способны взаимодействовать конкурирующие национализмы.
Пусть существует первоначальный уровень недоверия.
Радикалы большинства требуют большей культурной унификации.
Меньшинство воспринимает это как угрозу.
Усиливается этническая консолидация.
Большинство видит консолидацию и воспринимает её как доказательство нелояльности.
Следует новое давление.
Меньшинство радикализируется сильнее.
Возникают собственные радикальные организации.
Они становятся доказательством для националистов большинства.
И цикл повторяется на более высоком уровне.
Сенсограмма этого процесса выглядит так:
ксенофобия большинства ; страх меньшинства ; этническая консолидация ; дистанцирование от большинства ; подозрение большинства ; усиление национализма большинства ; контрнационализм меньшинства ; взаимная дегуманизация ; конфликт.
Главная особенность положительной обратной связи состоит в том, что после её запуска первоначальная причина постепенно теряет значение.
Через несколько циклов каждая сторона уже имеет реальные основания бояться другой.
Это делает систему чрезвычайно устойчивой.
В 2026 году Верховный комиссар ОБСЕ по делам национальных меньшинств вновь подчёркивал, что инструментализация вопросов меньшинств, включая трансграничное измерение, способна усиливать общественные разделения, разрушать доверие и воздействовать на межгосударственные отношения; одновременно более инклюзивные общества обладают большей устойчивостью к таким процессам.
Это принципиально важное наблюдение.
Внешнее воздействие становится опаснее там, где внутренняя связь уже ослаблена.
Как противостоящие радикализмы начинают производить друг друга
На развитой стадии две стороны образуют своеобразный радикализационный симбиоз.
Представим русского этнонационалиста и этнического сепаратиста из национального региона.
Первый говорит:
«Россия должна принадлежать прежде всего русским».
Второй отвечает:
«Вот доказательство того, что Россия никогда не будет нашей».
Первый показывает ответ второго:
«Вот доказательство, что они не хотят жить с нами».
Второй показывает реакцию первого:
«Вот доказательство, что с ними невозможно жить».
Оба получают политическую прибыль.
Проигрывают люди, которые хотели бы одновременно сохранять собственную этничность и общую российскую государственность.
Именно они оказываются между двух огней.
Радикал большинства говорит:
«Если ты настоящий русский — поддержи нас».
Радикал меньшинства:
«Если ты настоящий татарин, чеченец, башкир или представитель другого народа — не доверяй России».
Так обе стороны требуют одномерной идентичности.
Именно поэтому стратегическим противником взаимной фашизации является не другая этничность.
Им является совместимая множественная идентичность.
Человек, который одновременно уверенно чувствует себя татарином и россиянином, разрушает бинарную конструкцию обоих радикалов.
Русский, который считает сохранение татарской культуры частью богатства собственной страны, также разрушает её.
Именно поэтому главная битва идёт не только за территории.
Она идёт за ответ на вопрос:
может ли один человек полноценно принадлежать нескольким коллективным пространствам одновременно?
Фашистская логика склонна отвечать отрицательно.
Нооэтническая логика, к которой мы придём позднее, — положительно.
ГЛАВА 23. НАЦИОНАЛИЗМ КАК ГЕОПОЛИТИЧЕСКАЯ УЯЗВИМОСТЬ
До сих пор мы рассматривали преимущественно внутреннюю динамику.
Но современное государство не существует в изоляции.
У любого крупного народа могут существовать диаспоры.
У меньшинств — культурно родственные государства.
У религиозных общин — транснациональные центры.
У региональных движений — зарубежные медиа, организации, фонды, политические партнёры.
У крупных держав — собственные стратегические интересы.
Поэтому внутренний этнический конфликт потенциально способен получить внешнее измерение.
Однако именно здесь исследователь особенно легко попадает в конспирологическую ловушку.
Если существует внешний субъект, которому теоретически выгоден внутренний конфликт, из этого ещё не следует, что он этот конфликт организовал.
Возможность не является доказательством.
Интерес не является доказательством.
Контакт не является доказательством.
Финансирование культурной программы не является автоматически финансированием сепаратизма.
Эти различия необходимо сделать частью самого исследовательского метода.
Внутренний конфликт и внешний субъект
Внешний субъект редко способен искусственно создать мощный этнический конфликт там, где отсутствует социальная почва.
Он может распространять нарративы.
Финансировать организации.
Предоставлять площадки.
Поддерживать медиа.
Создавать дипломатическое давление.
Но если большая часть населения считает общее государство своим, манипулятивное воздействие сталкивается с естественным ограничением.
Гораздо опаснее другая ситуация.
Внутри общества уже существуют:
реальные обиды;
дискриминация;
неравенство;
историческая травма;
отчуждение от центра;
радикальные лидеры.
Тогда внешнему субъекту необязательно изобретать конфликт.
Достаточно его усилить.
Именно поэтому правильная причинная модель должна выглядеть не так:
внешний враг ; внутренний национализм,
а значительно сложнее:
внутренняя уязвимость + внешний интерес + инфраструктура влияния + политический катализатор ; возможное усиление национализма.
ОБСЕ давно выделяет именно эту трансграничную проблему: государство может иметь законный интерес к культурному благополучию родственного меньшинства за границей, однако поддержка не должна подрывать интеграцию этого меньшинства в государство проживания, суверенитет соответствующей страны или стимулировать сепаратистские тенденции.
Это и есть разумная граница между культурным родством и геополитической инструментализацией.
Индуцированный этнонационализм
Понятие индуцированного этнонационализма следует использовать осторожно.
Оно не означает, что национальная идентичность «создана иностранцами».
Этничность, культура и историческая память почти всегда имеют собственную глубокую генеалогию.
Индуцированным может быть не сам этнос, а ускорение политизации идентичности.
Например, существующий исторический конфликт систематически помещается в информационный центр внимания.
Небольшая радикальная организация получает непропорционально большую публичность.
Конкретное нарушение представляется доказательством вековой несовместимости.
Локальная проблема превращается в международный вопрос.
Именно здесь внешнее воздействие может изменять не содержание исходной идентичности, а её политическую температуру.
Поэтому корректнее говорить о:
поддержке;
усилении;
амплификации;
инструментализации;
а не автоматически о создании национализма извне.
Это различие критично.
Иначе государство получает возможность объявить любую внутреннюю проблему иностранной операцией и перестаёт видеть собственные причины кризиса.
Так контрразведывательное объяснение способно вытеснить социальную диагностику.
Национализм как прокси-инструмент
В международной политике существуют ситуации, когда государству выгоднее воздействовать на противника не прямой военной силой, а посредством локальных союзников.
Такие отношения обычно описывают понятием прокси.
Этнонационалистическое движение теоретически способно выполнять подобную функцию.
Но наличие сходящихся интересов ещё не делает движение прокси.
Для серьёзной квалификации необходимо показать устойчивую зависимость.
Кто принимает стратегические решения?
Откуда поступают ресурсы?
Существует ли координация?
Может ли организация продолжать деятельность без внешней поддержки?
Получает ли она инструкции?
Совпадает ли её действие с интересами внешнего актора случайно, идеологически или вследствие прямой координации?
Это совершенно разные отношения.
Возможны как минимум три модели.
Первая — совпадение интересов.
Внешняя держава приветствует сепаратизм, но не управляет движением.
Вторая — поддержка автономного союзника.
Ресурсы предоставляются, но движение сохраняет самостоятельную стратегию.
Третья — прокси-зависимость.
Внешний субъект получает существенное влияние на цели и действия организации.
Смешение этих моделей приводит к аналитическим ошибкам.
Информационная поддержка
Самая дешёвая форма внешнего воздействия — информационная.
Она может включать публичное освещение проблемы, международную адвокацию, предоставление медиаплатформы, продвижение определённого исторического нарратива или информационные операции.
При этом необходимо различать информацию, пропаганду, дезинформацию и скрытое влияние.
Государственный канал может открыто защищать позицию собственного правительства.
Это пропагандистская или стратегическая коммуникация, но не обязательно тайная операция.
Иное дело — сеть, скрывающая происхождение, финансирование или координацию.
Современные официальные отчёты о зарубежных информационных операциях отдельно различают открытую пропаганду, дезинформацию и скрытые сети влияния именно потому, что степень намеренного введения аудитории в заблуждение имеет значение для квалификации.
Для этнического конфликта особенно опасна селективная амплификация.
Не обязательно придумывать ложное событие.
Можно выбрать реальный конфликт и повторить его тысячу раз.
Убрать контекст.
Подчеркнуть этничность участников.
Создать впечатление системности.
Так даже фактически истинная информация способна включаться в манипулятивную конструкцию.
Финансирование
Финансирование является более сильным индикатором, но и оно требует контекста.
Современные государства и международные организации открыто финансируют:
научные программы;
культурные центры;
языковое образование;
гражданское общество;
правозащитные организации;
религиозные и гуманитарные проекты;
независимые медиа.
Например, Европейский союз открыто финансирует глобальные программы в области прав человека, защиты коренных народов, борьбы с дискриминацией и поддержки гражданского общества; у США также существуют публичные программы финансирования демократии, прав человека, независимых медиа и гражданского общества за рубежом.
Сам факт иностранного финансирования поэтому не позволяет сделать вывод:
«организация является инструментом иностранной спецслужбы».
Для такого вывода нужны дополнительные доказательства.
Иное дело, если устанавливается скрытое финансирование политического насилия, нелегальной вооружённой деятельности, тайной организационной сети или прямой координации.
Тогда уровень доказательности принципиально меняется.
Организационное воздействие
Наиболее сильным типом внешнего влияния является не идеологическое сходство и даже не финансирование, а операционное воздействие.
Под ним следует понимать доказуемое участие внешнего субъекта в организации деятельности.
Это может включать непосредственную координацию, управление, подготовку кадров, предоставление специализированной инфраструктуры или иные формы материальной зависимости.
Но именно здесь особенно важно не заменять доказательства предположением.
Любая трансграничная организация имеет контакты.
Диаспора — родственников.
Религиозная община — международных единоверцев.
Учёный — иностранных коллег.
Активист — международные конференции.
Контакт является нормой глобализированного общества.
Только доказанная функциональная зависимость превращает контакт в элемент прокси-модели.
Шкала доказательности внешнего вмешательства
Для всего дальнейшего анализа полезно ввести специальную шкалу.
Уровень 0 — гипотетическая выгода. Внешнему субъекту потенциально выгоден внутренний конфликт. Это основание для вопроса, но не для обвинения.
Уровень 1 — риторическая поддержка. Политики, медиа или общественные деятели внешней стороны публично выражают симпатию к движению. Это факт политического позиционирования, но не доказательство контроля.
Уровень 2 — открытые институциональные связи. Конференции, культурные программы, гранты, медиа, образовательные проекты, контакты организаций. Требует анализа содержания, но само по себе законное взаимодействие.
Уровень 3 — целевое политическое содействие. Финансирование или инфраструктурная поддержка конкретного политического движения. Уже существенный показатель внешнего участия, но всё ещё необходимо установить степень автономии получателя.
Уровень 4 — скрытая координация. Документированные тайные связи, передача конкретных задач, скрытая логистика или управление операциями.
Уровень 5 — операционное управление. Движение в значительной степени функционирует как инструмент внешнего субъекта и зависит от него стратегически и организационно.
Главное правило:
нельзя делать вывод уровня 5 из факта уровня 1 или 2.
Именно эта ошибка лежит в основании многих конспирологических объяснений.
Граница между исследованием и конспирологией
Конспирология начинается не там, где исследователь допускает существование тайных операций.
Такие операции реально существуют.
Она начинается там, где гипотеза становится неопровержимой в принципе.
Нет доказательств?
«Значит, они хорошо скрыты».
Организация отрицает связь?
«Значит, она законспирирована».
Доказана автономность?
«Это прикрытие».
Любое возможное наблюдение становится подтверждением одной и той же теории.
Это не исследование.
Научная гипотеза должна допускать возможность собственного опровержения.
Для этого необходимо соблюдать несколько принципов.
Первый — отделять интерес от действия.
Второй — искать прямые каналы причинности.
Третий — сравнивать альтернативные объяснения.
Четвёртый — не использовать отсутствие документов как доказательство существования секретных документов.
Пятый — применять одинаковый стандарт к союзникам и противникам.
Если иностранный грант оппозиционной организации автоматически объявляется вмешательством, тот же критерий необходимо применять к зарубежному финансированию идеологически близких организаций.
Шестой — постоянно помнить:
внешнее влияние не отменяет внутреннюю причину.
Даже доказанная иностранная поддержка сепаратистского движения не объясняет полностью, почему часть собственного населения оказалась готова это движение поддержать.
Стратегически именно внутренний вопрос является главным.
Потому что внешних субъектов невозможно отменить.
Но можно сделать общество значительно менее восприимчивым к их воздействию.
ГЛАВА 24. ВНЕШНИЕ ЭТНОЦИВИЛИЗАЦИОННЫЕ КОНТУРЫ
Понятие внешнего этноцивилизационного контура требует особого определения.
Это не синоним врага.
Не синоним иностранного агента.
И не синоним государства, стремящегося разрушить Россию.
Под внешним контуром будем понимать трансграничное пространство культурной, этнической, религиозной, исторической или цивилизационной идентификации, способное влиять на самоощущение части населения России.
Это влияние может быть совершенно мирным.
Человек может читать зарубежную литературу.
Смотреть телевидение.
Ездить к родственникам.
Учиться.
Посещать религиозные центры.
Участвовать в культурном сотрудничестве.
Всё это является нормальной частью современного мира.
Политическая уязвимость возникает только тогда, когда внешний контур превращается в конкурирующий центр политической лояльности.
Следовательно, необходимо различать:
культурное притяжение;
экономическую интеграцию;
цивилизационную симпатию;
политическое влияние;
инструментализацию идентичности;
операционную поддержку конфликтного движения.
Смешение этих уровней производит либо наивность, либо конспирологию.
Пантюркистский контур
Для России пантюркистское пространство имеет очевидное структурное значение.
Внутри Российской Федерации живут крупные тюркские народы.
Татары.
Башкиры.
Чуваши.
Якуты.
Тувинцы.
Алтайцы.
Карачаевцы.
Балкарцы.
Кумыки.
Ногайцы.
И другие общности.
За пределами России существует широкое пространство независимых тюркских государств.
После распада СССР сотрудничество между такими государствами последовательно институционализировалось. Сегодня Организация тюркских государств объединяет Турцию, Азербайджан, Казахстан, Кыргызстан и Узбекистан, а официально заявленной основой сотрудничества являются общая история, язык и культура тюркского мира; повестка при этом охватывает также экономику, безопасность, транспорт, цифровизацию и другие области.
Для обычного культурного сотрудничества здесь нет ничего патологического.
Русский человек может ощущать культурное родство со славянскими странами.
Армянин — с Арменией.
Еврей — с Израилем.
Татарин — с более широким тюркским миром.
Нооэтническая система вообще должна исходить из того, что внешняя культурная связь не отменяет внутренней гражданской лояльности.
Проблема возникает лишь при другом сочетании:
внутренняя отчуждённость;
идея политически единого тюркского пространства;
внешний центр притяжения;
превращение российской государственности в образ исторического препятствия.
То есть уязвимость создаёт не тюркская идентичность.
Её создаёт конфликт идентичностей.
Именно поэтому грубая русификационная политика могла бы парадоксальным образом усиливать пантюркистскую политизацию.
Чем сильнее человеку говорят, что его татарскость, башкирскость или иная идентичность мешает быть полноценным россиянином, тем привлекательнее становится пространство, где именно эта идентичность получает символический престиж.
Так попытка ослабить внешнее притяжение способна его усилить.
Турция и тюркский мир
Турция занимает в этом пространстве особое положение.
Не потому, что автоматически является политическим центром всех тюркских народов.
Казахстан, Узбекистан, Азербайджан, Кыргызстан и другие государства обладают собственной субъектностью и интересами.
Но Турция располагает значительным культурным, образовательным, медиальным и дипломатическим ресурсом и играет важную роль в институционализации тюркского сотрудничества. Официальные документы ОТГ подчёркивают углубление политической солидарности, экономического, технического и культурного взаимодействия, но это межгосударственная организация суверенных стран, а не декларируемый проект единого «Великого Турана».
Для России здесь возможны два принципиально различных сценария.
Первый — конкурентный.
Тюркская идентичность российских граждан постепенно противопоставляется российской.
Второй — совместимый.
Россия сама создаёт условия, при которых гражданин может сохранять татарскую или башкирскую идентичность, участвовать в тюркском культурном пространстве и при этом оставаться устойчиво российским политически.
Вторая модель стратегически сильнее.
Потому что она не требует закрывать человека от мира.
Она делает внешнее культурное взаимодействие неопасным для внутренней лояльности.
Китайский контур
Китайский контур имеет совершенно другую природу.
Он не строится на массовом этническом родстве между населением России и Китая.
Его основные измерения иные:
географическая близость;
экономика;
трансграничная торговля;
демография приграничных регионов;
инфраструктура;
цивилизационное влияние;
историческая память.
Именно поэтому перенос пантюркистской модели на Китай был бы ошибкой.
Особенно осторожно необходимо обращаться с территориальной темой.
В публичной полемике периодически воспроизводятся страхи относительно возможных китайских претензий на российский Дальний Восток. Историческая память о договорах XIX века действительно существует как часть китайской и российской истории, но современная юридическая ситуация и официальная политика требуют отдельной оценки.
Российско-китайская граница закреплена комплексом двусторонних соглашений, включая дополнительное соглашение 2004 года и последующие документы о режиме границы. Китайские официальные документы прямо исходят из принципов неприкосновенности границы, суверенитета и территориальной целостности.
Более того, в официальном российско-китайском взаимодействии 2025 года Пекин публично подтверждал поддержку российского суверенитета и территориальной целостности, а стороны одновременно расширяли сотрудничество между Северо-Восточным Китаем и российским Дальним Востоком.
Следовательно, заявлять о существовании текущей государственной китайской программы территориального расчленения России без специфических дополнительных доказательств было бы методологически неправильно.
Но это не означает отсутствия долгосрочного геополитического вопроса.
Он находится в другом месте.
Если российский Дальний Восток демографически, инфраструктурно и экономически слаб, а соседнее пространство чрезвычайно мощно, возникает структурная асимметрия.
Не обязательно военная.
Экономическая.
Логистическая.
Инвестиционная.
Человеческая.
Следовательно, главным ответом на китайский контур должна быть не китаефобия, а развитость собственной территории.
Сильный Дальний Восток способен сотрудничать с Китаем.
Слабый — рискует становиться периферией более мощной экономики даже без каких-либо формальных территориальных претензий.
Именно здесь национальная безопасность соединяется с Суперразвитием.
Историческая и территориальная память
Китайский пример позволяет сформулировать более общий принцип.
Историческая память о территории не равна современной территориальной претензии.
Это различие необходимо применять симметрично ко всем странам.
На карте прошлого можно найти основания для почти бесконечного числа взаимных претензий.
Но современная международная система не может функционировать как архивное агентство по восстановлению всех когда-либо существовавших границ.
Именно поэтому необходимо различать:
историческое знание;
культурную память;
символическую претензию;
официальную государственную претензию;
политику фактического изменения границ.
Без этого любое обсуждение истории превращается в фабрику реваншизма.
Украинский контур
Украинский контур является для России принципиально иным и в настоящее время наиболее конфликтным.
Русские и украинцы столетиями существовали в теснейшем пространстве языковых, семейных, религиозных, экономических и политических связей.
Миллионы семей имеют смешанное происхождение.
Но именно высокая историческая близость способна производить особенно острые конфликты идентичности.
По состоянию на лето 2026 года российско-украинская война продолжается; Совет Безопасности ООН в июле и августе 2026 года продолжал рассматривать масштабные боевые действия и их последствия для гражданского населения.
В такой ситуации практически все пограничные категории политизируются.
Язык.
История.
Национальная идентичность.
Отношение к советскому прошлому.
Отношение к имперскому прошлому.
Право на государственность.
Память о Второй мировой войне.
Региональная принадлежность.
Это делает украинский контур особенно опасным для научного анализа: здесь исследователь легко превращается в участника информационной войны.
Поэтому необходимо одновременно удерживать несколько фактов.
Украинское государство является самостоятельным политическим субъектом.
Украинская идентичность не может быть сведена к внешней антироссийской конструкции.
Одновременно российские и украинские информационные и исторические нарративы в условиях войны находятся в состоянии крайней взаимной конфронтации.
В 2026 году Верховный комиссар ОБСЕ отдельно уделял внимание вопросам языка, идентичности, исторической памяти и национальных меньшинств в Украине именно потому, что подобные вопросы обладают трансграничным и конфликтогенным потенциалом. Украинская сторона, со своей стороны, обвиняет Россию в использовании вопросов меньшинств и исторических нарративов для оправдания собственной политики; это является позицией Украины и должно так и маркироваться, а не подаваться как нейтральная формулировка.
Для нашего суперкомпендиума важнее более общий вывод.
Любая попытка строить российскую идентичность на отрицании самостоятельности украинской идентичности способна усиливать именно тот украинский национализм, который воспринимается как угроза.
И обратный процесс также возможен:
строительство украинской идентичности исключительно через антироссийское отрицание способно укреплять в России представление о фундаментальной враждебности украинского проекта.
Так снова проявляется положительная обратная связь национализмов.
Война доводит её до крайности.
Поэтому долгосрочная модель безопасности должна будет когда-либо решать не только вопрос границ и договоров, но и проблему дерадикализации взаимной исторической идентичности.
Кавказский контур
Выражение кавказский контур особенно легко вводит в заблуждение, если представить Кавказ как единый политический субъект.
Его не существует.
Кавказ представляет собой крайне сложное пространство народов, религий, государств, диаспор и конкурирующих исторических проектов.
Поэтому для России важен не один внешний кавказский центр, а множество перекрывающихся сетей.
Азербайджанское пространство.
Армянское.
Грузинское.
Турецкое.
Иранское.
Диаспоральные связи.
Мусульманские религиозные сети.
Христианские связи.
Исторические семейные и торговые контакты.
Именно эта множественность делает Кавказ одновременно сложным и потенциально устойчивым.
У человека может быть много внешних связей.
Это снижает зависимость от одного центра.
Но в условиях конфликта одна из сетей способна резко политизироваться.
Особенно опасными являются ситуации, когда внутренний конфликт в российском Северном Кавказе начинает интерпретироваться как часть более широкой внешней борьбы.
И здесь действует тот же принцип:
внешняя связь становится угрозой прежде всего тогда, когда внутренняя гражданская связь ослабевает.
Поэтому попытка изолировать Кавказ только силовыми методами не способна решить долгосрочную проблему.
Необходимо сделать российскую идентичность достаточно ёмкой, чтобы кавказская идентичность не ощущала необходимости существовать вместо неё.
Транснациональный исламский контур
Ещё одна система принципиально отличается от национальных контуров.
Ислам является транснациональной религией.
Мусульманин способен ощущать принадлежность не только к собственной этнической группе и государству, но и к мировой умме.
Само это чувство не является угрозой государству.
Точно так же принадлежность католика к мировой церкви не означает политической нелояльности своей стране.
Проблема возникает, когда транснациональная религиозная идентичность политизируется радикальным движением и ставится выше любого гражданского порядка.
Необходимо жёстко различать:
ислам;
исламизм как политическую идеологию;
радикальный исламизм;
террористические джихадистские сети.
Смешение этих понятий само по себе способно производить исламофобию и усиливать радикализацию.
Одновременно игнорировать реальность транснациональных экстремистских сетей также невозможно. Доклад Генерального секретаря ООН 2025 года оценивал международную угрозу со стороны ИГИЛ и связанных структур как сохраняющуюся на высоком уровне, подчёркивая их адаптивность и географическую сетевую структуру. Контртеррористическое управление ООН отдельно фиксировало всё более сложные цифровые методы вербовки, в том числе несовершеннолетних.
Это непосредственно связано с нашей моделью.
Радикальная сеть ищет не «мусульманина вообще».
Она ищет человека, для которого можно создать конфликт между двумя идентичностями:
«ты либо настоящий мусульманин, либо гражданин этого государства».
Это та же технология одномерной идентичности.
Наиболее эффективный ответ поэтому заключается не в принуждении мусульманина отказаться от религиозного пространства.
А в разрушении самой ложной дилеммы.
Можно быть мусульманином и полноценным россиянином одновременно.
Чем убедительнее это подтверждает реальная социальная практика, тем слабее радикальная вербовочная конструкция.
Западные политики идентичности
Наконец, необходимо рассмотреть наиболее расплывчатое понятие — западный контур.
Сам термин опасен, потому что никакого единого субъекта под названием «Запад» не существует.
Есть США.
Европейский союз.
Отдельные европейские государства.
Правозащитные организации.
Университеты.
Фонды.
Медиа.
Политические партии.
Диаспоры.
Каждый имеет собственные интересы.
Поэтому утверждение:
«Запад делает X»
обычно значительно слабее, чем конкретная формулировка:
«данная организация финансирует данную программу с такими-то целями».
Вместе с тем внешнее нормативное влияние реально.
Европейский союз открыто развивает программы поддержки прав человека, недискриминации, коренных народов, религиозной свободы и гражданского общества по всему миру. Американские внешнеполитические программы также исторически включают поддержку независимых медиа, гражданского общества, демократического управления и правозащитных инициатив.
Это можно оценивать политически по-разному.
Но научно необходимо различать два принципиально разных явления.
Первое:
внешнее продвижение определённой нормативной модели.
Второе:
организацию сепаратизма или политического насилия.
Первое не является доказательством второго.
Правозащитная поддержка этнического меньшинства способна даже увеличивать устойчивость государства, если позволяет решать проблему без сепаратизма.
ОБСЕ именно поэтому связывает защиту прав меньшинств с предотвращением конфликтов и одновременно предупреждает против трансграничной инструментализации этих вопросов.
Но существует и обратная возможность.
Если внешняя программа начинает систематически превращать всякую групповую проблему в конфликт между меньшинством и государством, игнорировать внутреннюю сложность или стимулировать политическую поляризацию, её влияние может стать дестабилизирующим даже без прямого призыва к сепаратизму.
Следовательно, оценивать необходимо не происхождение идеи, а эффект и механизм воздействия.
Равенство прав — не становится ложным потому, что его поддерживает иностранный фонд.
Сепаратизм — не становится правозащитой только потому, что оформлен языком прав меньшинств.
Именно такая симметрия необходима зрелому анализу.
Конкуренция внешних центров притяжения
Теперь можно собрать все контуры вместе.
Тюркский.
Китайский.
Украинский.
Кавказские.
Исламский.
Западные нормативно-политические сети.
Они принципиально различаются.
Некоторые основаны на этническом родстве.
Другие — на религии.
Третьи — на экономике.
Четвёртые — на географии.
Пятые — на политических ценностях.
Но все они потенциально взаимодействуют с внутренней системой идентичностей России.
Главная ошибка состояла бы в попытке закрыть все эти контуры.
В XXI веке это практически невозможно.
Нельзя запретить культурное родство.
Нельзя отменить религиозную принадлежность.
Нельзя уничтожить интернет.
Нельзя отменить соседей.
Нельзя запретить человеку интересоваться другими странами.
Следовательно, стратегическая задача принципиально иная:
не изолировать человека от внешних идентичностей, а сделать их совместимыми с российской гражданской идентичностью.
Именно здесь появляется ключевая закономерность всей третьей части.
Внешнее влияние опаснее всего при трёх одновременных условиях:
сильная внешняя идентичность + слабая внутренняя принадлежность + политический конфликт между двумя пространствами.
Если же внутренняя принадлежность сильна, внешняя связь может стать ресурсом.
Российский татарин, прекрасно интегрированный в собственное государство и одновременно имеющий связи с тюркским миром, способен быть мостом.
Российский мусульманин, уверенный в гражданском достоинстве и имеющий транснациональные религиозные связи, — мостом.
Житель Дальнего Востока, взаимодействующий с Китаем, — экономическим и культурным мостом.
Человек с украинскими родственниками — мостом между обществами, если политические условия когда-либо снова сделают такое посредничество возможным.
Именно поэтому сильная цивилизационная система отличается от слабой не количеством внешних связей своих граждан.
А способностью превращать эти связи в собственный ресурс, не теряя их лояльности.
Слабое государство боится множественной идентичности.
Сильное — умеет её интегрировать.
Но если эта интеграция не происходит, механизм может двигаться в противоположную сторону:
внутреннее унижение ; защитная этнизация ; дезидентификация ; внешний центр притяжения ; политизация внешней связи ; взаимная радикализация ; сепаратистская возможность ; внешняя инструментализация ; геополитизация внутреннего конфликта.
И здесь мы подходим к следующей стадии механизма саморазрушения.
До сих пор речь шла о том, почему человек перестаёт считать общее государство полностью своим.
Следующий вопрос гораздо опаснее:
каким образом кризис идентичности превращается в кризис территории?
Когда культурное отчуждение становится политической программой?
Когда политическая программа получает региональную институциональную базу?
Когда региональные элиты начинают переоценивать выгоды общего государства?
Когда сепаратизм из маргинальной идеи превращается в рациональную стратегию части населения?
И, наконец, почему распад сложного государства почти никогда не начинается с юридического объявления независимости?
До этого распадается гораздо более фундаментальная вещь — общее пространство доверия.
*****
ГЛАВА 25. КАК РАСПАДАЕТСЯ СЛОЖНОЕ ГОСУДАРСТВО
Распад государства редко начинается с момента, когда на карте появляется новая граница.
К этому моменту значительная часть процесса уже произошла.
До юридического распада может распасться доверие.
До отделения территории — политическое «мы».
До появления сепаратистского правительства — убеждение региональной элиты, что её будущее выгоднее связывать с общим центром.
До вооружённого столкновения — представление граждан о том, что конфликт должен разрешаться внутри единого правового пространства.
Именно поэтому распад сложного государства необходимо рассматривать не как единичное событие, а как последовательную деградацию связей между элементами системы.
Особенно показателен сравнительный опыт распада СССР и Югославии. Оба государства были многонациональными федеративными системами с территориально институционализированными национальными республиками, однако причины, динамика и степень насилия при их распаде существенно различались. Сравнительные исследования подчёркивают, что сама этнофедеративная конструкция не является достаточной причиной распада: критически важны характер центральных институтов, политические стимулы региональных элит, наличие или отсутствие гражданских механизмов межэтнической кооперации и кризис общей легитимности.
Следовательно, национальная сложность не является приговором.
Федерализм может как стабилизировать многонациональное государство, предоставляя группам пространство самоуправления, так и при определённых условиях облегчать политическую мобилизацию территориальных идентичностей. Исследования сравнительного федерализма именно поэтому дают неоднозначный результат: децентрализация способна уменьшать конфликт, приближая власть к гражданам, но одновременно региональные политические институты могут становиться инфраструктурой националистической мобилизации.
Решающим является вопрос:
что сильнее — выгоды и идентичность общего государства или стимулы к политическому выходу из него?
Распад начинается тогда, когда ответ на этот вопрос начинает систематически меняться в пользу выхода.
Распад пространства доверия
Первым разрушается не государственный аппарат.
Первым разрушается доверие.
Доверие означает ожидание, что другой участник системы в основном будет соблюдать общие правила даже тогда, когда это ему временно невыгодно.
Регион доверяет центру, что центр не уничтожит его автономию при первом удобном случае.
Центр доверяет региону, что регион не использует каждый кризис для выхода из государства.
Меньшинство доверяет большинству, что демократическая сила большинства не будет превращена в этническую тиранию.
Большинство доверяет меньшинству, что культурная автономия не является только подготовительным этапом сепаратизма.
Гражданин доверяет государству, что его национальность не станет основанием неравенства.
Пока такое доверие существует, сложность переносима.
Но одна из особенностей доверия состоит в его нелинейности.
Оно может разрушаться медленно, а затем очень быстро.
Один конфликт ещё считается исключением.
Второй — неприятным совпадением.
Десятый начинает восприниматься как закономерность.
Затем новое событие уже интерпретируется не само по себе, а как подтверждение накопленной картины.
Так возникает режим взаимного подозрения.
Любое действие центра читается как начало подавления.
Любое действие региона — как подготовка сепаратизма.
Любая культурная инициатива — как политическая.
Любая административная мера — как этническая.
В этой точке даже объективно нейтральное решение способно производить конфликт, потому что изменилось не само решение, а система его интерпретации.
Именно поэтому доверие является инфраструктурой государственности ничуть не меньше железных дорог, армии или налоговой системы.
Без него стоимость управления резко растёт.
То, что раньше обеспечивалось согласием, приходится обеспечивать контролем.
Контроль вызывает новое недоверие.
Возникает новый контур положительной обратной связи:
недоверие ; усиление контроля ; ощущение давления ; рост недоверия ; ещё больший контроль.
Если этот цикл становится устойчивым, государство может внешне выглядеть крепче и одновременно становиться внутренне слабее.
Распад общей идентичности
Второй уровень — разрушение общего политического «мы».
Гражданская идентичность сложного государства не требует от людей одинакового происхождения.
Она требует минимального общего ответа:
«мы можем иметь разные истории и культуры, но политическое будущее хотим строить в одной системе».
Когда этот ответ исчезает, государство начинает существовать преимущественно как административная оболочка.
Региональный человек всё чаще говорит не «мы и Москва», а:
«мы — и Москва».
Не «наши федеральные органы», а:
«их федеральные органы».
Языковая перемена кажется небольшой, но политически она фундаментальна.
Центр становится внешним субъектом.
Общий бюджет — механизмом перераспределения «наших» денег «им».
Общая армия — «их» армией.
Общая история — «их» историей.
Именно так происходит символическое отделение до юридического отделения.
Особенно быстро оно развивается, если гражданская идентичность вытесняется двумя конкурирующими этническими идентичностями.
Большинство говорит:
«государство прежде всего наше».
Меньшинство отвечает:
«значит, не наше».
Так претензия большинства на более глубокое владение государством постепенно создаёт у меньшинства психологическую готовность к выходу.
Это один из центральных механизмов саморазрушения.
Регионализация
Следующий этап — политическая регионализация.
Региональная идентичность сама по себе естественна.
Сибиряк.
Татарстанец.
Уралец.
Житель Дальнего Востока.
Дагестанец.
Помор.
Все эти формы могут прекрасно сосуществовать с российской идентичностью.
Регионализация становится дезинтеграционной тогда, когда регион начинает восприниматься не как часть общего политического пространства, а как самостоятельный носитель несовпадающих интересов.
Возникает отдельный экономический нарратив.
«Мы кормим центр».
Или противоположный:
«центр нас бросил».
Отдельный исторический нарратив.
«Нас всегда использовали».
Отдельный политический.
«Местные понимают наши проблемы, федеральные — нет».
Отдельный моральный.
«Они живут за наш счёт».
Каждый такой тезис может содержать часть реальной проблемы.
Опасность заключается в их объединении в единую систему:
региональная проблема перестаёт считаться исправимой внутри федерации и начинает интерпретироваться как следствие самого факта принадлежности к федерации.
Это и есть переход от регионализма к потенциальному сепаратизму.
На материале постсоветского российского перехода исследователи показывали, что позиции региональных элит и массовая поддержка национализма взаимодействуют: политические лидеры реагируют на региональные электоральные стимулы, а территориальные институты могут становиться ареной борьбы между центром и региональными группами.
Элитный сепаратизм
Сепаратизм не обязательно начинается снизу.
Очень часто первыми рационализируют возможность выхода элиты.
Почему?
Потому что элита способна оценивать не только идентичность, но и власть.
В составе большого государства региональный политик является региональным политиком.
В независимом государстве он потенциально становится:
президентом;
премьер-министром;
министром;
дипломатом;
олигархическим центром;
распорядителем национального бюджета;
владельцем гораздо большего политического ресурса.
Следовательно, распад способен создавать огромную ренту суверенитета.
Региональные элиты начинают задаваться вопросами:
сколько ресурсов перечисляется центру?
сколько возвращается?
есть ли самостоятельные экспортные возможности?
можно ли контролировать сырьевые потоки напрямую?
какова стоимость собственной государственности?
кто признает новое государство?
какие внешние партнёры доступны?
Именно здесь культурная идентичность может соединиться с материальным интересом.
Этническое чувство становится политическим языком элитной борьбы.
Не обязательно элита изначально является убеждённо сепаратистской.
Она может использовать угрозу отделения как инструмент торга.
«Дайте больше полномочий».
«Измените распределение налогов».
«Признайте особый статус».
Но подобный торг способен изменить массовые ожидания.
То, что вчера казалось немыслимым, сегодня становится предметом обсуждения.
Так появляется окно сепаратистской мысли.
Сравнительное исследование советского «парада суверенитетов» показывает, что степень сепаратистской мобилизации республик зависела не от одного фактора: значение имели уровень автономии, степень этнокультурной ассимиляции, экономические стимулы и институциональные возможности региональных руководств.
Массовый сепаратизм
Однако элита не может устойчиво создать отдельное государство только решением кабинета, если население категорически не принимает проект.
Поэтому следующий уровень — массовая легитимация выхода.
Здесь происходит принципиальная психологическая перемена.
Сепаратизм перестаёт быть экстремальной идеей.
Он становится одним из политически допустимых вариантов.
Сначала:
«об этом хотя бы можно говорить».
Затем:
«может быть, нам действительно выгоднее отдельно».
Потом:
«почему мы вообще должны оставаться?»
И наконец:
«оставаться — предательство интересов нашего народа».
На этой стадии умеренная позиция меняет статус.
Раньше радикалу приходилось оправдывать сепаратизм.
Теперь стороннику единства приходится оправдывать лояльность общему государству.
Это инверсия политической нормы.
Особенно опасной она становится, когда вопрос получает этническое измерение.
Человеку сообщают:
«настоящий представитель нашего народа должен поддерживать независимость».
Тогда политический выбор превращается в тест этнической подлинности.
И вновь происходит знакомое нам уничтожение индивидуальной субъектности.
Экономический кризис как катализатор
Экономический кризис редко сам по себе создаёт сепаратизм.
Бедные регионы не всегда стремятся уйти.
Богатые — не всегда стремятся отделиться.
Экономика действует сложнее.
Она меняет расчёт стоимости союза.
Если общее государство обеспечивает:
большой рынок;
инфраструктуру;
безопасность;
трансферты;
общую валюту;
мобильность;
социальные гарантии,
выход дорого стоит.
Но во время тяжёлого кризиса часть этих выгод может начать восприниматься как исчезнувшая.
Возникают два противоположных сепаратистских нарратива.
Богатый регион говорит:
«мы платим за остальных».
Бедный:
«центр забирает ресурсы и ничего не даёт».
Оба могут приводить к одному политическому выводу.
Исследования экономики федерализма показывают, что стимулы к отделению зависят от взаимодействия региональных доходов, межбюджетных отношений, неоднородности предпочтений и выгод большого политического союза; простой зависимости «богатство = сепаратизм» не существует.
Экономический кризис поэтому следует понимать как катализатор уже существующей слабости связей.
Если доверие высоко, кризис может даже усиливать солидарность.
Если доверие разрушено, та же рецессия превращается в доказательство:
«вместе нам хуже».
Ослабление центра
Следующий необходимый элемент большинства масштабных распадов — уменьшение способности центра обеспечивать правила.
Ослабление может быть различным.
Финансовым.
Военным.
Административным.
Легитимационным.
Элитным.
Иногда формальные институты продолжают существовать, но региональные субъекты всё чаще проверяют:
а что произойдёт, если мы просто не выполним решение центра?
Если ничего не происходит, возникает новое знание.
Центр слаб.
Следующее нарушение становится легче.
Так начинается эрозия монополии общего государства на окончательное решение.
Региональные элиты начинают создавать собственные силовые, финансовые, информационные и дипломатические возможности.
Центр, в свою очередь, оказывается перед дилеммой.
Если он не отвечает — процесс ускоряется.
Если отвечает чрезмерно жёстко — может сам доказать радикалам их тезис о невозможности совместного существования.
Именно поэтому кризис федерации является не только проблемой силы.
Это проблема легитимного применения силы.
Система должна быть достаточно сильной, чтобы сохранять общие правила, но достаточно легитимной, чтобы применение этих правил не превращало политический спор в экзистенциальную войну.
Каскад суверенизаций
Особенно опасен момент, когда первая успешная суверенизация меняет расчёты остальных регионов.
До неё отделение казалось невозможным.
После — возможным.
Первый выход создаёт информационный эффект.
Если один регион получил новые полномочия, почему второй должен довольствоваться меньшими?
Если один фактически перестал выполнять федеральное решение без последствий, почему другие должны выполнять?
Если один объявил суверенитет и получил переговоры, радикалы соседнего региона получают сильнейший аргумент.
Так распад способен приобретать каскадный характер.
Не потому, что все регионы имеют одинаковые причины.
А потому, что действия одного изменяют ожидания остальных.
История распада позднесоветского пространства и сравнительные исследования посткоммунистических федераций показывают, насколько важным может становиться взаимодействие между уже существующими территориальными институтами, региональными элитами и ослаблением общего политического центра.
В этом смысле государство может перейти критическую точку.
До неё каждый конфликт рассматривается отдельно.
После — каждый регион начинает принимать решения, ожидая общего распада.
А ожидание распада способно само ускорять распад.
Бизнес выводит капитал.
Элиты создают запасные центры лояльности.
Силовые структуры начинают оценивать будущее.
Население запасается альтернативными идентичностями.
Так ожидание превращается в причину.
Территориализация этнических конфликтов
Самая опасная форма возникает тогда, когда этническая граница начинает совпадать с территориальной претензией.
До этого люди могут спорить о языке.
Истории.
Религии.
Представительстве.
Но как только возникает вопрос:
«кому принадлежит земля?»
конфликт меняет природу.
Потому что культурные права могут быть расширены для нескольких групп одновременно.
Территорию же невозможно физически передать двум суверенным государствам в одном и том же смысле.
Особенно трудно положение этнически смешанных территорий.
Предположим, регион объявляет независимость от большого государства.
Но внутри него существует меньшинство, которое хочет остаться в прежнем государстве.
Тогда логика самоопределения воспроизводится на новом уровне.
Если регион имеет право выйти из страны, почему район не может выйти из региона?
Если этнос А обладает правом на самоопределение, почему этнос Б внутри предполагаемого государства такого права не имеет?
Возникает фрактальность сепаратизма.
Каждая новая граница создаёт новое меньшинство.
А новое меньшинство может потребовать новую границу.
Именно поэтому этнически чистое территориальное решение почти невозможно в пространствах длительного смешанного расселения.
Попытка создать его силой ведёт к:
переселениям;
этническим чисткам;
обменам населением;
вооружённым конфликтам.
Так политическая проблема идентичности превращается в проблему физического нахождения людей на земле.
Интернационализация внутреннего распада
На последней стадии внутренний кризис перестаёт быть внутренним.
Соседние государства видят:
родственные народы;
беженцев;
риски для безопасности;
экономические потоки;
возможности;
старые территориальные вопросы.
Международные организации сталкиваются с гуманитарной проблемой.
Крупные державы — с новым балансом сил.
Диаспоры начинают мобилизовывать ресурсы.
Так внутренний распад становится международной системой конфликтов.
Внешние субъекты способны:
признавать новые образования;
поддерживать центр;
поддерживать сепаратистов;
выступать посредниками;
вводить санкции;
предоставлять гуманитарную или военную помощь.
После этого вернуться к исходному внутреннему конфликту становится значительно труднее.
Каждый локальный субъект получает внешних партнёров.
Компромисс начинает зависеть уже не только от внутренних сторон.
Именно поэтому самая эффективная политика предотвращения распада должна работать намного раньше, чем появляются международно признанные линии фронта.
Обобщённая сенсограмма выглядит так:
падение доверия ; ослабление общей идентичности ; политическая регионализация ; элитная суверенизация ; массовая легитимация выхода ; кризис центра ; первый успешный разрыв ; каскад суверенизаций ; территориализация этнических конфликтов ; внешнее вмешательство ; интернационализация распада.
Не каждый процесс проходит все ступени.
Не все федерации распадаются.
И этнофедерализм вовсе не означает неизбежной дезинтеграции. Исследования федерализма показывают прямо противоположные возможности: грамотно устроенное самоуправление может снижать сепаратистские стимулы, если меньшинства видят устойчивые гарантии участия и реальную выгоду общего государства.
Именно поэтому вопрос России — не:
«может ли теоретически распасться сложное государство?»
История уже дала утвердительный ответ.
Настоящий вопрос другой:
какие связи должны оказаться разрушены одновременно, чтобы подобная траектория стала политически самоподдерживающейся, и какие связи необходимо укрепить заранее, чтобы она осталась лишь сценарием?
ГЛАВА 26. СЦЕНАРИИ РАСПАДА РОССИИ
Сценарный анализ требует принципиальной методологической оговорки.
Сценарий не является прогнозом.
Прогноз отвечает:
«что, вероятнее всего, произойдёт?»
Сценарий задаёт другой вопрос:
«что может произойти при определённом сочетании условий?»
Это различие особенно важно в разговоре о России.
Заявление:
«Россия распадётся»
не является сценарием.
Это пророчество.
Заявление:
«если одновременно резко упадёт эффективность центра, произойдёт тяжёлый экономический кризис, усилится региональная дезидентификация, появятся готовые к суверенизации элиты и возникнет благоприятная внешняя среда, может активизироваться такой-то механизм»
— уже сценарная конструкция.
Она условна.
Её можно анализировать.
Можно искать индикаторы.
Можно проектировать меры, делающие её менее вероятной.
Современная конституционная модель России исходит из единства суверенитета, федеративного устройства и сохранения территориальной целостности; права отдельных субъектов на односторонний выход Конституция не устанавливает. Одновременно российская конституционная система закрепляет федеративность и многонациональный характер политического сообщества.
Поэтому следующие модели не являются описанием юридической процедуры.
Это стресс-сценарии политической системы.
Мягкая дезинтеграция
Первый сценарий — наиболее медленный.
Государство формально сохраняется.
Флаг.
Конституция.
Федеральные органы.
Международная правосубъектность.
Но внутри постепенно уменьшается реальное единство.
Регионы всё сильнее замыкаются на собственные экономики.
Образовательные пространства расходятся.
Элиты создают собственные политические сети.
Межрегиональная мобильность падает.
Общая информационная повестка фрагментируется.
Региональные идентичности усиливаются быстрее общероссийской.
Федерация начинает существовать как формальное целое со всё более слабой внутренней связностью.
Такое государство ещё не распалось.
Но оно становится менее способным к общенациональному проектированию.
Центр всё чаще покупает лояльность трансфертами, должностями или исключениями.
Регионы воспринимают федеральное законодательство как предмет торга.
Возникает модель:
единая карта — несколько политических миров.
Опасность мягкой дезинтеграции заключается именно в её незаметности.
Нет драматического момента, который заставил бы общество осознать изменение.
Каждый год государство существует.
Но каждый год количество реально общих систем уменьшается.
В определённый момент формальный распад может оказаться лишь юридическим признанием давно произошедшего функционального разделения.
Конфедерализация
Второй сценарий — переход к существенно более слабому центру.
Субъекты начинают требовать:
большей налоговой самостоятельности;
контроля ресурсов;
собственных внешнеэкономических соглашений;
дополнительных языковых и правовых полномочий;
влияния на силовые структуры;
расширения договорного федерализма.
Центр, стремясь предотвратить полный выход, соглашается.
Так федерация постепенно приобретает черты конфедерации.
Это ещё не обязательно распад.
Конфедеративная система теоретически может быть устойчивой, если её участники хотят сохранять общий союз.
Но проблема заключается в изменении базового принципа.
В федерации суверенная политическая система первична по отношению к субъектам.
В радикально конфедерализированной логике всё чаще возникает противоположное представление:
субъекты первичны, а центр существует по их продолжающемуся согласию.
Тогда каждый новый конфликт ставит вопрос не только о политике, но и о самом членстве.
Федеральный спор становится переговором между почти суверенными сторонами.
Особенно сложной ситуация становится при сильной асимметрии.
Одни регионы получают больше прав.
Другие требуют равного статуса.
Возникает цепь повышения ставок.
Именно поэтому политическая наука рассматривает федеративный договор как систему взаимных обязательств, жизнеспособность которой зависит не просто от централизации или децентрализации, а от способности поддерживать для разных единиц приемлемый баланс влияния и выгод.
Этнотерриториальная фрагментация
Третий сценарий значительно опаснее.
Политический разлом начинает проходить преимущественно по границам этнически институционализированных территорий.
Именно здесь национальные республики потенциально получают особое значение.
Не потому, что республика автоматически стремится к независимости.
А потому, что она уже обладает некоторыми элементами, необходимыми для формирования отдельной политической субъектности:
территорией;
административной границей;
столицей;
региональными органами;
историческим именем;
символической национальной основой.
Сравнительный опыт посткоммунистических федераций показывает, что территориально оформленные национальные институты могут в момент общего кризиса становиться организационной инфраструктурой суверенизации; при этом сами по себе такие институты не предопределяют распад и в устойчивых федерациях способны, наоборот, обеспечивать меньшинствам приемлемое самоуправление.
Опасность возникает при соединении института с массовой дезидентификацией.
Тогда республика перестаёт интерпретироваться как:
«наша республика в России»
и начинает интерпретироваться как:
«наше потенциальное государство внутри России».
Но даже в таком сценарии возникает проблема смешанного населения.
Многие территории не являются этнически однородными.
Следовательно, отделение одной республики способно немедленно породить внутренний вопрос о правах её собственных меньшинств.
Так внешний сепаратизм превращается во внутренний.
Именно поэтому этнотерриториальная фрагментация обладает высоким конфликтным потенциалом.
Каскадный распад
Четвёртый сценарий — наиболее системный.
Он начинается не обязательно с самого сильного сепаратистского региона.
Его определяет эффект прецедента.
Один субъект фактически получает особый суверенный статус.
Центр не способен вернуть исходное положение.
Другие регионы пересматривают расчёт.
Сначала:
«мы тоже хотим больше автономии».
Затем:
«почему им можно, а нам нельзя?»
Потом:
«центр уже не контролирует процесс».
И наконец:
«если государство всё равно распадается, лучше выйти раньше и на лучших условиях».
Именно последняя логика превращает кризис в каскад.
Актор может вообще не желать распада в нормальной ситуации.
Но если он убеждён, что распад уже неизбежен, рациональная стратегия меняется.
Так возникает самореализующееся ожидание.
Удерживаться в системе начинает казаться рискованнее, чем выходить.
Каскад особенно опасен потому, что разнородные причины объединяются одним кризисом.
Один регион мотивирован этничностью.
Другой — ресурсами.
Третий — географической удалённостью.
Четвёртый — конфликтом элит.
Пятый — страхом остаться в остаточном слабом государстве.
Причины различаются.
Результат синхронизируется.
Конкурирующие сепаратизмы
Пятый сценарий разрушает представление, будто распад обязательно создаёт аккуратную карту новых государств.
На одной территории могут одновременно существовать несколько проектов.
Региональная независимость.
Этническая независимость.
Присоединение к соседнему субъекту.
Сохранение в России.
Создание более крупной федерации.
Раздел региона.
В результате возникает конкуренция суверенитетов.
Особенно тяжело это для территорий смешанного расселения.
Например, руководство региона претендует на его границы целиком.
Но часть районов не признаёт проект.
Возникают собственные референдумные или автономистские требования.
Соседнее государство поддерживает одну из сторон.
Так одна линия распада способна породить несколько новых.
Это принципиально важно для понимания иллюзорности лозунга:
«просто дадим каждому народу своё государство».
Практически нигде этническая карта не совпадает идеально с административной.
А человек может вообще не хотеть определяться одной этничностью.
Поэтому попытка решить сложность исключительно границами способна умножить границы быстрее, чем решить конфликты.
Внешнее вмешательство
Шестой сценарий предполагает резкое усиление внешнего участия после начала внутреннего кризиса.
Важно именно это:
внешнее вмешательство рассматривается здесь не как автоматическая первопричина, а как множитель уже возникшего распада.
Одни внешние субъекты могут стремиться сохранить территориальную целостность России из страха перед нестабильностью.
Другие — предпочитать ослабление центра.
Третьи — поддерживать конкретные родственные группы.
Четвёртые — добиваться контроля над ресурсами или транспортными коридорами.
Пятые — стремиться обезопасить границу.
В итоге внутренние стороны получают внешние гарантии.
И это изменяет их поведение.
Сепаратист, который один на один с федеральным центром согласился бы на автономию, при ожидании иностранной поддержки может требовать независимости.
Центр, ожидающий помощь союзника, также способен отказаться от компромисса.
Так внешние гарантии иногда делают внутренние стороны менее договороспособными.
При этом доказательность любого утверждения о конкретном внешнем управлении должна соответствовать шкале, введённой в предыдущей главе.
Сценарная возможность не является доказательством текущей операции.
Большой этноцивилизационный конфликт
Наиболее тяжёлый стресс-сценарий — переход от множества локальных конфликтов к большому этноцивилизационному разлому.
Он предполагает, что региональные и этнические противоречия перестают существовать отдельно и начинают объединяться в несколько больших блоков.
Русско-национальный.
Тюркский.
Кавказский.
Религиозный.
Регионалистский.
Иные возможные коалиции.
Реальная Россия значительно сложнее такой схемы.
Именно поэтому для её возникновения потребовалась бы масштабная политическая работа по искусственному упрощению идентичностей.
Татарина пришлось бы убедить, что он не может быть россиянином.
Русского — что татарская субъектность несовместима с Россией.
Мусульманина — что его религия противоречит российскому гражданству.
Светского человека — что религиозный сосед является цивилизационным противником.
То есть большой конфликт становится возможным только после массового уничтожения перекрывающихся идентичностей.
Это принципиально важный момент.
Межэтнический мир существует не только потому, что люди любят другие группы.
Он существует ещё и потому, что реальные социальные связи пересекают этнические границы.
Коллеги.
Смешанные семьи.
Друзья.
Города.
Профессиональные сообщества.
Армия.
Университеты.
Бизнес.
Общий язык.
Общая массовая культура.
Чтобы превратить этническую границу в линию гражданской войны, необходимо сначала разрушить значительную часть этих горизонтальных связей.
Именно поэтому развитие межэтнической проницаемости позднее станет одним из центральных элементов Нооэтнизма.
Почему сценарий не является прогнозом
После описания таких моделей особенно важно вернуться к методологии.
Ни одна из них не должна читаться как утверждение:
«так Россия и распадётся».
У нас нет оснований превращать условные причинные конструкции в предопределённое будущее.
Сравнительная литература о федерализме прямо показывает отсутствие простой зависимости между многоэтничностью, автономией и распадом. Одни федеративные системы успешно снижают сепаратистские стимулы, другие переживают острые кризисы; значение имеют политическая включённость, доверие, межрегиональные стимулы, баланс центра и субъектов и способность институтов адаптироваться к конфликту.
Сценарий имеет другую функцию.
Он позволяет выявлять критические переменные.
Если мы знаем, что каскадный распад требует разрушения доверия, необходимо работать с доверием.
Если этническая дезидентификация усиливает сепаратизм — с совместимыми идентичностями.
Если элиты получают ренту от конфликтной мобилизации — создавать институциональные стимулы для кооперации.
Если экономический кризис усиливает ощущение несправедливого перераспределения — повышать прозрачность федеративных отношений.
Если внешние центры притяжения опасны при слабой внутренней идентичности — усиливать не изоляцию, а внутреннюю привлекательность государства.
Так сценарный анализ превращается из пророчества в инструмент профилактики.
Главное различие можно сформулировать предельно кратко:
прогноз спрашивает, какое будущее нас ждёт; сценарий — какие наши действия делают разные будущие возможными.
И именно поэтому следующий вопрос становится центральным.
Что если некоторые политические силы, стремящиеся спасти Россию от распада, предлагают меры, которые системно усиливают именно перечисленные переменные распада?
Тогда возникает парадокс националистического спасения.
ГЛАВА 27. ПАРАДОКС НАЦИОНАЛИСТИЧЕСКОГО СПАСЕНИЯ РОССИИ
Национализм обычно возникает не как программа уничтожения собственного государства.
Напротив.
Националист уверен, что защищает его.
Укрепляет.
Возвращает субъектность.
Спасает от распада.
Останавливает демографическое вытеснение.
Восстанавливает историческое достоинство.
Именно поэтому анализ национализма исключительно как злого умысла методологически слаб.
Значительно интереснее другое:
может ли политика, искренне направленная на укрепление России, создавать механизмы её ослабления?
Ответ — да.
И именно в этом состоит один из центральных парадоксов семитомника.
Национализм, который стремится укрепить Россию
Исходная националистическая аргументация может выглядеть вполне последовательной.
Русские составляют историческое и культурное ядро государства.
Русский язык обеспечивает общее коммуникационное пространство.
Русская история тесно связана с формированием российской государственности.
Следовательно, говорят сторонники такой логики, необходимо сильнее консолидировать русский народ.
Восстановить демографический потенциал.
Защитить культуру.
Повысить статус русского языка.
Ограничить неконтролируемую миграцию.
Противостоять русофобии.
Сохранять историческую память.
Сами по себе многие из этих задач не являются шовинистическими или фашистскими.
Культурное самосохранение большинства столь же легитимно, как культурное самосохранение меньшинства.
Проблема возникает в момент логического перехода:
«для усиления русских необходимо уменьшить субъектность нерусских».
Именно это является точкой бифуркации.
Одна модель русского национального развития говорит:
сильный русский народ создаёт сильное общее пространство, в котором безопасно другим народам.
Другая:
сильный русский народ требует политического первенства над другими народами.
Первая потенциально интеграционна.
Вторая запускает встречную национализацию.
Национализм, который сокращает пространство российской идентичности
Представим понятие «россиянин» как политический круг.
Чем больше граждан различных культур считают его своим, тем шире политическая база государства.
Но этнический националист большинства начинает вводить дополнительные условия.
Чтобы быть «настоящим» россиянином, необходимо:
быть русским;
или быть максимально культурно похожим на русского;
или признавать особое политическое первенство русских;
или отказаться от части собственной этнической субъектности.
Каждое дополнительное условие сокращает пространство включения.
Человек, вчера спокойно считавший себя одновременно татарином и россиянином, начинает слышать:
«россиянин — это недостаточно; государство принадлежит прежде всего русским».
Что происходит дальше?
Он может согласиться с второстепенным статусом.
Может ассимилироваться.
Но может сделать и третий вывод:
«если это их государство, значит, мне нужно своё».
Так русский этнонационализм способен производить нерусский этнонационализм.
Это не моральная метафора.
Это механизм взаимной идентификации.
Чем уже определяется «настоящее российское», тем больше граждан оказываются символически вытолкнутыми за его пределы.
Государство теряет политическую ёмкость идентичности.
Именно поэтому расширительная гражданская идентичность стратегически выгоднее этнически эксклюзивной для любой многонациональной федерации.
Сравнительные исследования федерализма показывают, что устойчивость сложных государств зависит не просто от силы центра, но и от наличия у меньшинств устойчивых стимулов сохранять союз и реальной возможности участвовать в общей политической системе.
Почему принцип «Россия для русских» способен уменьшать саму Россию
Рассмотрим формулу буквально.
Если «Россия для русских» означает:
русская культура должна нормально развиваться в России,
проблемы нет.
Но тогда такая формула почти ничего не говорит о правах остальных.
Если же она означает:
Россия политически принадлежит этническим русским в большей степени, чем другим гражданам,
возникает фундаментальный вопрос.
Что такое тогда Татарстан?
Башкортостан?
Якутия?
Чечня?
Дагестан?
Бурятия?
Калмыкия?
И другие территории, где исторически институционализированы нерусские идентичности?
Если государство принадлежит преимущественно русским, нерусский националист получает почти идеальный аргумент:
«наша земля не должна находиться внутри чужого этнического государства».
Таким образом, формула большинства и сепаратистская формула меньшинства логически поддерживают друг друга.
Первый утверждает:
«Россия — государство русских».
Второй отвечает:
«тогда наша республика не должна быть частью России».
Именно поэтому этническая русификация политического понятия России потенциально способна территориально уменьшать Россию.
Это очень глубокий парадокс.
Чтобы максимально расширить русскую этническую собственность на государство, может потребоваться отказаться от территорий, население которых не желает жить в этнически русском государстве.
В результате:
больше этнической однородности — меньше географической России.
И наоборот:
чтобы сохранять огромную многонациональную Россию, необходимо признать её политически общей.
Историческая роль русских от этого не исчезает.
Но меняется форма её реализации.
Не:
владеть остальными.
А:
быть крупнейшим соавтором общего пространства.
Это значительно более сильная цивилизационная позиция.
Сильный этнос и слабое государство
В общественном сознании часто предполагается:
чем сильнее доминирующий этнос, тем сильнее государство.
Но это верно только до определённой границы.
Сильный этнос может создавать:
общий язык;
культурную интеграцию;
масштабный внутренний рынок;
историческую преемственность;
политический центр.
Это огромные преимущества.
Но если его усиление происходит через уменьшение субъектности остальных, начинается другой процесс.
Доминирующий этнос укрепляется как отдельный субъект.
Одновременно общее государство ослабевает как метасубъект.
Можно получить:
очень сильную русскую национальную идентичность;
очень сильную татарскую;
очень сильную чеченскую;
очень сильную якутскую;
и при этом очень слабую общероссийскую.
Получается страна сильных частей и слабого целого.
Это и есть системный парадокс.
Сила элемента не равна силе системы.
В инженерии конструкция не становится прочнее от того, что каждый элемент по отдельности максимально жёсток.
Нужны связи.
То же происходит и с обществом.
Если этносы укрепляются за счёт уничтожения межэтнических связей, система становится хрупче.
Следовательно, главная единица устойчивости — не только сила идентичностей, но и сила их совместимости.
Именно эта мысль станет фундаментальной для Нооэтнизма.
От этнической мобилизации к территориальной фрагментации
Теперь можно собрать всю причинную цепочку.
Русский радикальный национализм говорит:
«Необходимо усилить этнически русское начало государства».
Часть меньшинств воспринимает это как снижение собственного статуса.
Усиливается защитная идентичность.
Русский националист замечает её и говорит:
«Посмотрите, они не хотят интегрироваться».
Требует ещё большей унификации.
Ответная этническая консолидация усиливается.
Возникают собственные национальные элиты.
Они начинают переводить культурную проблему в политическую.
Региональная идентичность соединяется с этнической.
Появляется идея:
«нашей культуре нужна собственная политическая защита».
Затем:
«для надёжной защиты необходимо больше суверенитета».
И наконец:
«полная защита возможна только в собственном государстве».
Сенсограмма выглядит так:
этнический национализм большинства ; ощущение второстепенности меньшинств ; защитная консолидация ; рост этнического национализма меньшинств ; подозрение большинства ; ассимиляционное давление ; дезидентификация ; региональная политизация ; автономизм ; сепаратизм ; территориальная фрагментация.
Именно поэтому лозунг, первоначально призванный предотвратить распад, может стать частью его причинного механизма.
Особенно если он объединяется с микрофашизацией повседневности.
Политическая риторика сверху и бытовое унижение снизу начинают подтверждать друг друга.
Нерусский гражданин слышит уже не случайную ксенофобную реплику.
Он начинает видеть в ней предполагаемую идеологию будущего государства.
Тогда индивидуальная обида превращается в политический вывод.
Национализм и ложная дилемма
Радикальный национализм часто строит выбор так:
либо сильная русская Россия,
либо распад.
Но для многонационального государства возможна третья конструкция:
сильная Россия именно потому, что русский народ достаточно уверен в себе, чтобы не нуждаться в политическом унижении остальных.
Это принципиально иная модель силы.
Слабая идентичность требует постоянного подтверждения превосходства.
Сильная способна существовать рядом с другими сильными идентичностями.
Слабая культура боится контакта.
Сильная способна взаимодействовать и изменяться, не исчезая.
Слабое государство боится множественной идентичности граждан.
Сильное превращает её в международный, культурный и интеллектуальный ресурс.
Именно здесь впервые становится хорошо виден позитивный выход из всей предыдущей диагностики.
Проблема России не решается уничтожением этничности.
Не решается превращением всех граждан в этнических русских.
Но не решается и противоположным путём — превращением страны в механическую сумму этнически закрытых территорий.
Необходим третий принцип.
Этносы должны быть сильными, но проницаемыми.
Личность должна быть свободнее этноса.
Идентичности должны быть множественными и совместимыми.
Общее государство должно принадлежать всем гражданам, не требуя от них отказа от культурной субъектности.
И наконец:
различие должно перестать быть только объектом управления рисками и стать производительной силой развития.
Именно здесь заканчивается диагностическая часть о российском саморазрушении.
Мы начали с фашизма как общего механизма.
Увидели, как коллективное сверхцелое подавляет человека.
Как формируется враг.
Как различие превращается в иерархию.
Как микрофашизация проникает в повседневность.
Как национализм большинства способен производить контрнационализм меньшинства.
Как взаимная радикализация разрушает гражданскую идентичность.
Как культурный конфликт получает территорию.
Как территория получает сепаратистскую элиту.
Как внутренний конфликт способен выйти на международный уровень.
В предельно сжатом виде механизм российского саморазрушения выглядит так:
этническая иерархизация ; бытовая микрофашизация ; взаимное недоверие ; защитная этнизация ; конкурирующие национализмы ; дезидентификация с общим государством ; регионализация ; сепаратизм ; каскадная фрагментация ; распад.
Но это только одна возможная траектория.
И она имеет принципиальную слабость:
каждый её переход можно развернуть в противоположную сторону.
Если различие не превращать в иерархию — оно может стать взаимным дополнением.
Если этническую идентичность не превращать в тюрьму — она может стать добровольным культурным ресурсом.
Если внешние связи граждан не объявлять автоматически нелояльностью — они могут стать мостами.
Если многоязычие перестать видеть только как проблему коммуникации — оно способно стать когнитивным ресурсом.
Если смешанные идентичности не считать размыванием — они становятся социальными связями между этносами.
Если этносы не замыкать, их взаимодействие способно создавать новые культурные и интеллектуальные комбинации.
То есть возможна противоположная сенсограмма:
различие ; равная субъектность ; доверие ; проницаемость ; взаимодействие ; смешанные связи ; рекомбинация ; коэволюция ; усиление общей системы.
Именно поэтому отрицательная программа — «не допустить фашизма и распада» — недостаточна.
Государство невозможно построить на одном страхе катастрофы.
Необходима положительная сверхцель.
Такая система должна ответить не только на вопрос:
как сделать так, чтобы русские, татары, чеченцы, якуты, башкиры, буряты и другие народы не конфликтовали?
Это минимальная задача.
Необходимо поставить значительно более сильный вопрос:
какая организация многообразия позволит России развиваться быстрее именно потому, что в ней существуют разные народы, языки, культуры, исторические опыты и типы мышления?
С этого вопроса начинается принципиально другая половина суперкомпендиума.
От диагностики фашизма — к проектированию альтернативы.
От предотвращения распада — к созданию новой архитектуры развития.
От этноса как границы — к этносу как открытому культурному субъекту.
От национальной политики — к Нооэтнизму.
*******
ЧАСТЬ IV. НООЭТНИЗМ: ОБЩАЯ ТЕОРИЯ РАЗУМНОЙ ОРГАНИЗАЦИИ МНОГООБРАЗИЯ
Предыдущие части были построены преимущественно как диагностика.
Мы исследовали, каким образом различие может превращаться в иерархию.
Как иерархия порождает исключение.
Как исключение создаёт врага.
Как национализм большинства способен вызывать национализм меньшинства.
Как взаимная радикализация разрушает общую идентичность.
Как культурный конфликт территориализируется.
Как территориализация способна вывести сложное государство к логике фрагментации.
Но диагностика, не переходящая в проектирование, неполна.
Недостаточно знать, как может разрушаться многоэтническая система.
Необходимо ответить на более трудный вопрос:
как она должна быть устроена, чтобы многообразие не просто перестало создавать избыточные риски, но само стало источником развития?
Это меняет саму постановку национального вопроса.
Традиционная политика спрашивает:
как управлять различными народами?
Как предотвращать конфликты?
Как интегрировать меньшинства?
Как сохранить единство государства?
Как регулировать миграцию?
Как поддерживать языки?
Все эти вопросы важны.
Но они исходят из предположения, что этническое многообразие является прежде всего проблемой управления.
Нооэтнизм предлагает другую исходную точку.
Многообразие необходимо рассматривать как пространство возможных взаимодействий.
Следовательно, задача заключается не только в том, чтобы различные группы не уничтожали друг друга.
Нужно создать такую систему, при которой их различия способны производить дополнительную культурную, интеллектуальную, экономическую и цивилизационную ценность.
Не просто мир.
Развитие через различие.
Не просто терпимость.
Взаимная проницаемость.
Не просто сохранение культур.
Их продуктивная рекомбинация.
Не просто общая государственность.
Совместная субъектность более высокого порядка.
Именно это и есть переход к Нооэтнизму.
ГЛАВА 28. ПОЧЕМУ СТАРЫЕ МОДЕЛИ НЕДОСТАТОЧНЫ
Любая новая теория обязана начать не с провозглашения собственной новизны, а с анализа уже существующих решений.
Человечество не впервые сталкивается с этническим многообразием.
На протяжении столетий использовались различные способы организации отношений между народами и культурами.
Империя.
Национальное государство.
Ассимиляция.
Интернационализм.
Космополитизм.
Мультикультурализм.
Сегрегация.
«Плавильный котёл».
Федерализм.
Автономия.
Толерантность.
Каждая модель решала определённые задачи.
Каждая возникла в конкретных исторических условиях.
Каждая содержит рациональное ядро.
Поэтому Нооэтнизм не должен отвергать всё предшествующее.
Его задача — понять, что именно в каждой модели работает, где находятся её ограничения и какие элементы могут быть включены в более сложную систему.
Национализм
Национализм был одной из наиболее мощных политических технологий модерной эпохи.
Его историческое значение трудно переоценить.
Он создавал большие политические сообщества.
Формировал национальные языки.
Расширял грамотность.
Создавал массовую школу.
Объединял территории.
Мобилизовывал население.
Разрушал имперские и сословные барьеры.
Превращал подданного в гражданина национального государства.
Национализм предоставлял человеку мощный ответ на вопрос:
«кто мы?»
Это его огромное преимущество.
Но именно здесь находится и потенциальная проблема.
Чем сильнее национальная идентичность связывается с территорией и государством, тем острее становится вопрос:
кто входит в национальное «мы»?
Если нация понимается граждански, граница относительно проницаема.
Человек может стать гражданином, освоить общий язык, принять политические правила.
Но если нация определяется этнически, положение меняется.
Происхождение становится политически значимым.
Возникает различие между:
гражданином юридическим;
и членом «настоящей» нации.
Именно в этой точке национализм способен производить систему условной принадлежности.
Человек живёт в государстве, платит налоги, служит в армии, говорит на общем языке, но всё равно может восприниматься как не вполне «свой».
Кроме того, национализм хорошо решает задачу консолидации внутри группы, но значительно хуже отвечает на вопрос о долговременной организации множественности групп в одном государстве.
Если каждая нация стремится к формуле:
одна нация — одно государство,
то на территории смешанного расселения возникает практически неразрешимая проблема.
Границы культур не совпадают с границами государств.
Миллионы людей обладают смешанной идентичностью.
Города культурно неоднородны.
Семьи этнически смешанны.
Национальная карта мира никогда полностью не совпадает с человеческой.
Поэтому достоинство национализма — способность создавать сильную коллективную субъектность — одновременно является его ограничением.
Он прекрасно создаёт «мы».
Но слишком часто делает это посредством усиления «не мы».
Нооэтнизм не должен уничтожать национальную субъектность.
Он должен научиться делать её совместимой с другими субъектностями.
Имперская ассимиляция
Имперская модель решала проблему иначе.
Она могла объединять множество народов под одной властью, не требуя первоначальной этнической однородности.
Империи исторически демонстрировали способность существовать столетиями именно благодаря тому, что включали разные языки, религии, территории и правовые режимы.
Но при всей гибкости многие имперские системы обладали фундаментальной асимметрией.
Существовал центр.
И периферия.
Доминирующая культура.
И подчинённые культуры.
Политически более значимый народ.
И народы с меньшей субъектностью.
Когда подобная система переходила от сосуществования к ассимиляционной политике, её решение национального вопроса становилось простым:
различия должны постепенно исчезнуть.
Общий язык вытесняет местный.
Общая школа — локальную традицию.
Центральная историческая память — региональные версии.
Административная унификация — особенности местной организации.
У ассимиляции есть реальное преимущество.
Она уменьшает часть коммуникационных издержек.
Чем более однородно общество, тем проще некоторые формы координации.
Но эта простота приобретается ценой уничтожения части существующего разнообразия.
И здесь возникает фундаментальный вопрос:
а действительно ли исчезновение различий является развитием?
Если исчезает язык, исчезает не только способ назвать один и тот же предмет другими словами.
Исчезает массив текстов.
Фольклор.
Система образов.
Исторических ассоциаций.
Способов классификации мира.
Если исчезает культура, исчезает целый набор накопленных решений, эстетических форм и социальных практик.
Разумеется, культуры всегда меняются.
И нельзя превращать каждую традицию в неприкосновенный музейный экспонат.
Но принудительная ассимиляция уничтожает не только архаическое.
Она сокращает пространство будущих комбинаций.
Именно это особенно важно для Нооэтнизма.
Разнообразие имеет ценность не только потому, что прошлое заслуживает уважения.
Оно ценно ещё и потому, что предоставляет материал для будущего творчества.
Интернационализм
Интернационалистская модель предложила другую стратегию.
Она стремилась преодолеть национальные различия через более высокий уровень общности.
Классический политический интернационализм утверждал, что социальные, классовые или общечеловеческие интересы важнее национального разделения.
У этой идеи огромное антишовинистическое значение.
Она ломает принцип:
«мой народ важнее остальных только потому, что он мой».
Она создаёт возможность солидарности через этническую границу.
Рабочий может видеть в рабочем другой национальности не чужого, а человека с общими интересами.
Учёный — коллегу.
Гражданин — партнёра.
Но и здесь возникает проблема.
В попытке преодолеть этническое разделение интернационализм способен недооценивать реальную устойчивость этнической идентичности.
Люди не перестают иметь:
родной язык;
семейную память;
исторические символы;
локальные традиции;
культурную принадлежность,
только потому, что теория объявила эти различия вторичными.
Если наднациональная идентичность требует, чтобы человек перестал придавать значение этнической, возникает скрытая ассимиляция.
Тогда универсализм оказывается не нейтральным.
На практике он часто заполняется языком и культурой наиболее крупной группы.
Возникает парадокс.
Провозглашается:
«национальности не важны».
Но общение почему-то происходит преимущественно на языке большинства.
Образование строится в его культурной системе.
История излагается из центральной перспективы.
Получается асимметричный интернационализм.
Формально все отказались от этничности.
Фактически меньшинство отказалось от своей в большей степени, чем большинство.
Нооэтнизм должен сохранить сильную сторону интернационализма — надэтническую солидарность, — не требуя при этом растворения этнического субъекта.
Космополитизм
Космополитизм делает ещё более радикальный шаг.
Человек рассматривается прежде всего как член человечества.
С точки зрения универсальной этики это чрезвычайно сильная позиция.
Она утверждает, что человеческое достоинство не зависит от паспорта, этничности или рождения.
Права человека универсальны.
Интеллектуальная культура не обязана замыкаться в национальных границах.
Знание принадлежит человечеству.
Именно космополитизм позволяет мыслить:
глобальную науку;
универсальную этику;
общепланетарную ответственность;
международное право;
будущее человечества как единого субъекта.
Но как политическая и культурная модель он сталкивается с другим ограничением.
Человеку недостаточно быть абстрактным представителем человечества.
Он живёт где-то.
Говорит на каком-то языке.
Принадлежит конкретной семейной и культурной истории.
Идентичность состоит не только из универсальных принципов.
Она имеет плотность.
Запахи.
Интонации.
Память детства.
Местные символы.
Географию.
Предков.
Если космополитизм начинает относиться ко всему этому как к отсталому пережитку, он теряет понимание одной из фундаментальных человеческих потребностей — потребности в конкретной принадлежности.
Нооэтнизм поэтому не противопоставляет космополитическое и этническое.
Он стремится встроить одно в другое.
Человек может быть:
представителем этноса;
гражданином государства;
участником цивилизации;
и одновременно человеком мира.
Именно способность удерживать несколько уровней принадлежности является не дефектом идентичности, а её развитием.
Мультикультурализм
Мультикультурализм возник как попытка признать реальность культурного многообразия и отказаться от представления, что меньшинство обязательно должно раствориться в культуре большинства.
Его историческое достоинство заключается в защите права различий на существование.
Меньшинству не требуется исчезнуть, чтобы стать легитимным.
Можно сохранять язык.
Обычаи.
Религиозные практики.
Культурные институты.
Образование.
Собственные формы коллективной памяти.
Это огромный шаг по сравнению с жёсткой ассимиляционной моделью.
Но мультикультурализм имеет собственное ограничение.
Он способен хорошо отвечать на вопрос:
«как сохранить различия?»
И значительно хуже — на вопрос:
«что эти различия должны делать друг с другом?»
Если каждая группа получает своё культурное пространство, но взаимодействие между ними остаётся слабым, общество может превратиться в совокупность параллельных миров.
Они не воюют.
Но и не создают много общего.
Так появляется пассивное многообразие.
Культуры стоят рядом, словно дома на одной улице.
Но между ними мало дверей.
Проблема усиливается, если культурная автономия превращается в право сообщества контролировать собственных членов.
Тогда защита группы начинает конфликтовать со свободой человека внутри группы.
Например, традиционное сообщество может утверждать:
«это наша культура — государство не должно вмешиваться».
Но что делать, если конкретный человек хочет выйти из традиции?
Сменить религию?
Заключить межэтнический брак?
Жить иначе?
Именно здесь проявляется фундаментальная граница между Нооэтнизмом и жёстким коммунитаризмом.
Культура имеет право существовать. Но она не владеет человеком.
«Плавильный котёл»
Модель «плавильного котла» предлагает динамическое решение.
Вместо параллельных культур возникает новая общность.
Различные группы входят в систему и постепенно создают общий культурный сплав.
Это значительно ближе к логике Нооэтнизма, чем модель полного культурного разделения.
Здесь уже присутствует идея:
А + Б ; не просто А рядом с Б, а новое С.
Но классический «плавильный котёл» имеет важное ограничение.
На практике плавление часто оказывается асимметричным.
Существует доминирующая языковая и культурная основа, в которую включаются другие элементы.
Меньшинство изменяется значительно сильнее большинства.
В результате вместо настоящей рекомбинации может возникать расширенная ассимиляция.
Нооэтническая модель требует более сильного принципа:
взаимодействие должно потенциально изменять обе стороны и создавать новые комбинации, не предполагая заранее, какая культура является конечной формой.
Не:
А растворяется в Б.
И даже не:
А и Б просто сосуществуют.
А:
А + Б ; А; + Б; + С.
То есть после взаимодействия обе исходные системы способны измениться, а кроме того возникает новое пространство.
Это уже не плавление.
Это рекомбинация.
Этническая сегрегация
Сегрегационная модель предлагает противоположное решение:
если различия вызывают конфликт, группы необходимо разделить.
Отдельные территории.
Отдельные районы.
Отдельные школы.
Отдельная социальная жизнь.
Логика проста:
меньше контакта — меньше столкновений.
В краткосрочном масштабе такое решение иногда действительно способно уменьшать определённые формы бытового конфликта.
Но цена высока.
Снижается количество реальных межгрупповых связей.
Уменьшается число смешанных социальных сетей.
Стереотипы реже опровергаются личным опытом.
Другой становится всё более абстрактным.
И одновременно группа получает возможность полностью контролировать собственную внутреннюю информационную среду.
Так сегрегация способна уменьшать частоту контакта, одновременно повышая политическую значимость границы.
В многоэтническом государстве территориальная сегрегация создаёт ещё одну проблему.
Если этнос полностью совпадает с территорией, становится проще представить политическую формулу:
один народ ; одна территория ; одно государство.
Следовательно, крайняя сегрегация может увеличивать долгосрочную вероятность территориализации конфликта.
Нооэтнизм поэтому стремится не к уничтожению локальных культурных пространств, а к их высокой проницаемости.
Этническая территория не должна превращаться в этническую клетку.
Пределы политики простой терпимости
Особенно важна категория толерантности.
Терпимость исторически является огромным цивилизационным достижением.
Она говорит:
«Я могу считать твои убеждения неправильными, но признаю твоё право существовать и жить по-своему в рамках общего закона».
Без такого принципа невозможно свободное общество.
Но Нооэтнизм должен пойти дальше.
Потому что терпимость является минимальной моделью мира, а не максимальной моделью развития.
В самом слове «терпеть» сохраняется дистанция.
Я не уничтожаю тебя.
Не запрещаю.
Не преследую.
Но это ещё ничего не говорит о том, способны ли мы:
учиться друг у друга;
создавать совместные проекты;
входить в семьи друг друга;
осваивать языки;
комбинировать культурные формы;
создавать совместные инновации.
Толерантность отвечает на вопрос:
«как не допустить войны различий?»
Нооэтнизм должен ответить на другой:
«как превратить различия в генератор нового?»
Это существенно более высокий уровень.
Можно представить лестницу.
Нетерпимость — другой должен исчезнуть.
Терпимость — другой может существовать.
Признание — другой обладает равным достоинством.
Взаимодействие — мы можем сотрудничать.
Проницаемость — элементы наших идентичностей могут переходить друг к другу.
Рекомбинация — наше взаимодействие создаёт новые культурные и социальные формы.
Коэволюция — развиваясь вместе, мы увеличиваем возможности друг друга.
Последняя ступень и является горизонтом Нооэтнизма.
Необходимость новой парадигмы
Теперь можно увидеть ограничения старых моделей в единой системе.
Национализм создаёт субъектность — но склонен замыкать её.
Ассимиляция создаёт унификацию — но уничтожает разнообразие.
Интернационализм создаёт наднациональную солидарность — но способен недооценивать культурную плотность идентичности.
Космополитизм универсализирует человеческое достоинство — но иногда обесценивает конкретную принадлежность.
Мультикультурализм сохраняет различия — но способен консервировать параллельные сообщества.
«Плавильный котёл» создаёт общность — но часто делает это асимметрично.
Сегрегация сохраняет культуры — но превращает различие в пространственную границу.
Толерантность предотвращает конфликт — но не создаёт автоматически продуктивного взаимодействия.
Следовательно, требуется модель, способная одновременно сохранить сильные стороны всех этих подходов и устранить их принципиальные ограничения.
Она должна:
признавать этнос реальным историческим субъектом;
не позволять этносу владеть человеком;
защищать культурное разнообразие;
не превращать культуру в закрытый музей;
поддерживать общий язык коммуникации;
не уничтожать остальные языки;
создавать гражданскую метаидентичность;
не требовать отказа от этнических идентичностей;
допускать смешение;
не превращать его в обязанность;
поддерживать культурную автономию;
не создавать сегрегацию;
стимулировать взаимодействие;
не навязывать культурное растворение.
И главное:
она должна оценивать многообразие не по количеству сохранённых культурных витрин, а по способности системы превращать различия в увеличение человеческих возможностей.
Так возникает необходимость Нооэтнизма.
ГЛАВА 29. НООЭТНИЗМ И НООЦЕНТРИЗМ
Этимология и определение Нооэтнизма
Термин Нооэтнизм образуется из двух смысловых компонентов.
Первый связан с понятием разума, мышления, осмысленного проектирования.
Второй — с этнической организацией человеческого многообразия.
Само соединение принципиально.
Нооэтнизм не означает отказа от этничности.
Но и не означает сакрализации этноса.
Он означает попытку перейти от стихийной, исторически сложившейся конкуренции этнических субъектов к разумной организации их взаимодействия.
Рабочее определение можно сформулировать следующим образом:
Нооэтнизм — это система принципов и институтов разумной организации этнического многообразия, направленная на одновременное увеличение свободы личности, субъектности культур, совместимости идентичностей, межэтнической проницаемости и общего развивающего потенциала общества.
В этом определении важно каждое слово.
Разумная — значит, решения должны оцениваться по последствиям, а не только по традиции, эмоции или мифу.
Организация — значит, мирное многообразие не предполагается автоматически; для него необходимы институты.
Этническое многообразие — значит, различия не считаются дефектом, который нужно устранить.
Свобода личности — значит, группа не получает абсолютной власти над человеком.
Субъектность культур — значит, сохранение многообразия не сводится к фольклорным декорациям.
Совместимость идентичностей — значит, человеку не навязывается выбор между этносом и общим государством.
Проницаемость — значит, культуры должны иметь возможность реально взаимодействовать.
Развивающий потенциал — значит, конечная цель выше простого отсутствия конфликта.
Именно последний элемент отличает Нооэтнизм от многих существующих моделей.
Он спрашивает не только:
«Как сохранить многообразие?»
Но:
«Какую дополнительную ценность способно создать хорошо организованное многообразие?»
Нооцентризм как методологическое основание
За Нооэтнизмом находится более общий принцип — Нооцентризм.
В рамках данной концепции Нооцентризм следует понимать как методологическую ориентацию на развитие разумности, субъектности, сложности и способности системы к осознанному саморазвитию.
Это принципиально отличается от этноцентризма.
Этноцентризм задаёт вопрос:
что хорошо для нашего этноса?
Нооцентризм:
что увеличивает способность всех субъектов системы понимать, создавать, выбирать, взаимодействовать и развиваться?
Различие огромно.
Этноцентрическая политика способна считать победой увеличение численности собственной группы даже при общем упадке страны.
Нооцентрическая задаёт другой вопрос:
стало ли общество от этого интеллектуально, культурно, экономически и институционально сильнее?
Этноцентризм может стремиться вытеснить другой язык.
Нооцентризм спросит:
не потеряли ли мы вместе с этим дополнительный когнитивный и культурный ресурс?
Этноцентризм способен оценивать смешанный брак как потерю этнической чистоты.
Нооцентризм спросит:
увеличивается ли свобода людей, расширяются ли связи между культурами, появляются ли новые формы идентичности?
Таким образом, Нооцентризм меняет единицу оптимизации.
Не максимальная мощность одного этноса.
Не максимальная однородность.
Не максимальное сохранение каждой традиции в неизменном виде.
А максимизация развивающей сложности системы при сохранении субъектности её участников.
Это требует дополнительного уточнения.
Сложность сама по себе не всегда благо.
Бюрократическая система может быть чрезвычайно сложной и неэффективной.
Конфликтное общество может иметь множество взаимодействующих групп и быть неустойчивым.
Поэтому речь идёт не о любой сложности, а об организованной сложности.
Система должна уметь использовать различия, а не просто содержать их.
От управления этносами к организации субъектностей
Традиционная национальная политика часто мыслит этносы как объекты управления.
Есть государство.
Есть национальности.
Государство решает:
какие языковые программы поддержать;
какие праздники признать;
какие автономии предоставить;
какие конфликты урегулировать.
Эта логика понятна административно.
Но в ней государство остаётся единственным полноценным субъектом.
Остальные — объектами регулирования.
Нооэтнизм предлагает иной подход.
Этнические сообщества, граждане, регионы, культурные организации и государство рассматриваются как взаимодействующие субъекты.
Следовательно, задача заключается не в управлении народами сверху, а в создании такой институциональной архитектуры, в которой разные субъектности способны:
говорить;
быть услышанными;
договариваться;
конкурировать без уничтожения;
сотрудничать;
создавать совместные структуры;
изменяться через взаимодействие.
Это можно назвать переходом:
от управления идентичностью — к проектированию условий её свободной коэволюции.
Государство при этом не исчезает.
Наоборот, его роль усложняется.
Оно должно:
защищать индивидуальные права;
сохранять общее правовое пространство;
противодействовать насилию;
предотвращать дискриминацию;
обеспечивать коммуникационную инфраструктуру;
поддерживать уязвимые культуры;
создавать механизмы разрешения конфликтов.
Но оно не должно диктовать человеку единственную правильную этничность.
И не должно превращать культуры в административно назначенные клетки.
Рост субъектности и сложности как критерий развития
Что такое развитие в нооцентрической системе?
Экономический рост?
Он важен.
Но государство может богатеть и одновременно деградировать культурно или политически.
Рост численности населения?
Также важен не всегда.
Большое население может быть малообразованным и бедным.
Технологический прогресс?
Необходим, но сам по себе не гарантирует свободы или гуманности.
Поэтому Нооцентризм требует более многомерного критерия.
Одним из таких критериев может быть рост субъектности.
Субъектность означает способность человека или сообщества:
понимать собственные интересы;
принимать решения;
действовать;
нести ответственность;
создавать новое;
вступать в кооперацию;
изменять себя.
Чем больше людей являются субъектами, а не объектами управления, тем выше потенциал системы.
Но возникает важное условие.
Субъектности должны быть совместимыми.
Если увеличение субъектности одного означает уничтожение субъектности другого, система не развивается, а входит в игру с нулевой суммой.
Поэтому Нооэтнизм стремится создать следующую конструкцию:
сильная личность + сильный этнос + сильное гражданское общество + сильное государство, где усиление одного не требует системного ослабления остальных.
Это труднее простой иерархии.
Но именно такая сложность создаёт большее пространство развития.
Можно сформулировать основной нооцентрический тест:
после принятого решения стало ли больше субъектов, способных свободно и продуктивно действовать, или меньше?
Если язык малого народа исчез, коммуникационная унификация могла вырасти.
Но число культурных субъектностей уменьшилось.
Если община получила абсолютную власть над личностью, коллективная автономия выросла.
Но индивидуальная субъектность сократилась.
Если государство разрушилось на десятки национальных государств, отдельные этносы могли получить формальный суверенитет.
Но общая инфраструктура взаимодействия могла исчезнуть.
Нооцентризм требует учитывать всю систему последствий, а не победу одного уровня.
Этническое многообразие как пространство возможностей
Традиционный разговор о многообразии обычно колеблется между двумя позициями.
Первая:
многообразие — проблема.
Вторая:
многообразие — ценность.
Но обе формулы слишком общи.
Многообразие действительно способно создавать:
коммуникационные издержки;
конфликты;
трудности интеграции;
конкуренцию исторических памятей;
различия социальных норм.
Следовательно, утверждение «чем больше разнообразия, тем лучше» было бы наивным.
Но столь же наивна противоположная формула:
«чем однороднее, тем лучше».
Однородность сокращает число различий.
Но одновременно сокращает комбинаторное пространство.
Представим общество как систему знаний.
Одна культурная традиция содержит определённый набор способов:
видеть мир;
организовывать семью;
создавать музыку;
готовить пищу;
решать конфликты;
воспитывать детей;
описывать природу;
строить социальные отношения.
Другая содержит другой набор.
Когда они изолированы, каждая работает в собственном пространстве.
Когда они взаимодействуют, возникают комбинации.
Часть оказывается неудачной.
Часть — поверхностной.
Но некоторые создают новое качество.
Именно поэтому культурное многообразие можно рассматривать как комбинаторный резерв цивилизации.
Но резерв ещё не является результатом.
Библиотека с миллионом книг не делает человека мудрым, если книги никто не читает.
Аналогично множество культур не создаёт суперразвития автоматически.
Необходима инфраструктура:
перевода;
образования;
контакта;
совместного творчества;
межэтнической мобильности;
цифровой доступности;
правовой безопасности;
высокого доверия.
Именно здесь Нооэтнизм переходит от философии к институциональному проектированию.
Его главная формула:
разнообразие ; проницаемость ; взаимодействие = пространство рекомбинации.
Если один компонент близок к нулю, потенциальная продуктивность системы резко уменьшается.
Разнообразие без проницаемости создаёт сегрегацию.
Проницаемость без разнообразия не имеет материала для рекомбинации.
Взаимодействие без свободы превращается в ассимиляцию.
Поэтому необходимо одновременное присутствие всех трёх факторов.
Нооэтнизм как переход от управления риском к производству возможностей
Здесь становится ясно наиболее глубокое отличие новой парадигмы.
Старая национальная политика в основном отвечает на угрозы.
Конфликт — нужно урегулировать.
Язык исчезает — поддержать.
Миграция создаёт напряжение — регулировать.
Появилась дискриминация — пресечь.
Это необходимо.
Но это реактивная модель.
Нооэтнизм должен стать проактивным.
Он спрашивает:
какие новые культурные продукты возникнут, если носители нескольких языков будут систематически работать вместе?
Как использовать смешанные идентичности как мосты?
Как сделать региональные культуры источником инновационного предпринимательства?
Как с помощью искусственного интеллекта резко снизить стоимость межъязыкового взаимодействия?
Как превратить национальные республики в лаборатории межкультурной рекомбинации?
Как сделать этническую сложность конкурентным преимуществом образования, экономики и международных связей?
Так национальная политика перестаёт быть службой предотвращения пожаров.
Она становится частью стратегии развития.
И именно здесь открывается путь к будущему понятию Суперразвития.
Но для этого сначала необходимо решить фундаментальную этическую проблему.
Кто является первичным субъектом Нооэтнизма?
Этнос?
Государство?
Цивилизация?
Ответ должен быть дан предельно ясно.
Первичным носителем свободы остаётся человек.
ГЛАВА 30. ЭТНОС И СВОБОДА ЧЕЛОВЕКА
Любая теория, защищающая этническую культуру, неизбежно сталкивается с опасностью.
Чтобы сохранить культуру, может возникнуть соблазн ограничить человека.
Если язык исчезает, можно заставить детей учить его.
Если молодёжь выходит из традиции, можно усилить общественное давление.
Если растёт число смешанных браков, можно начать их осуждать.
Если люди меняют идентичность, можно обвинять их в предательстве.
В результате защита этноса начинает воспроизводить ту же структуру, против которой выступает Нооэтнизм:
коллективное сверхцелое получает власть над личностью.
Поэтому здесь необходимо провести принципиальную границу.
Нооэтнизм защищает этнический субъект.
Но не ценой уничтожения индивидуального субъекта.
Именно отсюда возникает его фундаментальный этический принцип:
этнос имеет право на развитие, но не право собственности на человека.
Этнос как историческая система
Этнос не следует понимать ни как чисто биологическую группу, ни как полностью произвольную конструкцию.
Он представляет собой сложную историческую систему.
В ней могут соединяться:
происхождение;
язык;
историческая память;
традиции;
территориальные связи;
религиозные элементы;
символы;
культура;
самоидентификация;
признание со стороны других.
Разные этносы устроены неодинаково.
В одном центральным элементом является язык.
В другом — религия.
В третьем — территория.
В четвёртом — историческая память.
Поэтому невозможно установить единую универсальную формулу «настоящего этноса».
Это принципиально.
Если государство или община начинает административно определять, кто «настоящий татарин», «настоящий русский», «настоящий еврей» или «настоящий чеченец», оно неизбежно исключает часть живой реальности.
Этнос — исторически меняющаяся система.
Он может принимать новые элементы.
Терять старые.
Менять язык.
Менять религиозность.
Создавать новые формы культуры.
И всё же сохранять ощущение исторической непрерывности.
Нооэтнизм поэтому не должен стремиться «заморозить» этнос в выбранном столетии.
Иначе сохранение культуры превращается в её мумификацию.
Живая культура должна иметь право изменяться.
Этническая культура и личность
Этнос существует только через людей.
Нет языка без говорящих.
Нет традиции без практики.
Нет памяти без тех, кто её передаёт.
Но отсюда не следует обратное:
человек не существует только ради этноса.
Это ключевое различие.
Коллектив способен дать человеку очень много:
первый язык;
чувство дома;
семейную память;
символы;
социальные связи;
идентичность.
Но взрослый человек обладает собственной субъектностью.
Он способен сказать:
«я принимаю эту традицию».
Или:
«я принимаю её частично».
Или:
«я хочу изменить её».
Или даже:
«я больше не считаю эту принадлежность центральной для себя».
Если культура признаёт только первый ответ, она превращается из пространства принадлежности в систему обязательной лояльности.
Нооэтническая культура должна быть достаточно сильной, чтобы человек мог входить в неё свободно.
Это кажется парадоксом.
Разве возможность выхода не ослабляет культуру?
В краткосрочном смысле иногда да.
Но в долгосрочном свободная принадлежность сильнее принудительной.
Человек, остающийся в культуре потому, что не имеет права уйти, не обязательно является её полноценным субъектом.
Он может быть только носителем принуждения.
Человек прежде этнической категории
Это один из центральных этических тезисов Нооэтнизма.
В конфликте между правом этнического коллектива сохранить собственную целостность и фундаментальными правами конкретного человека приоритет не может автоматически принадлежать коллективу.
Человек не должен:
наследовать вину своего народа;
нести ответственность за происхождение;
быть обязанным поддерживать «своих» политиков;
вступать в брак только внутри группы;
говорить только на «своём» языке;
исповедовать традиционную религию;
считать определённую историю единственно допустимой.
Именно поэтому Нооэтнизм принципиально антифашистичен не только на уровне государственной политики.
Он антифашистичен антропологически.
Фашизирующая логика говорит:
«ты прежде всего часть нашего коллективного целого».
Нооэтнизм:
«ты можешь принадлежать коллективу, но остаёшься субъектом, не сводимым к принадлежности».
Различие фундаментально.
Право на принадлежность
Первое право — право принадлежать.
Человек имеет право считать значимой собственную этническую идентичность.
Говорить:
я русский.
Я татарин.
Я якут.
Я чеченец.
Я еврей.
Я башкир.
Я армянин.
Я принадлежу к другой этнокультурной общности.
Это право включает возможность:
изучать язык;
передавать его детям;
создавать культурные организации;
соблюдать традиции;
изучать историю;
участвовать в праздниках;
создавать современные культурные формы.
Особенно важно, чтобы принадлежность не рассматривалась государством как подозрительная.
Сильная гражданская система не требует, чтобы человек становился этнически пустым.
Напротив, она создаёт пространство, где множество идентичностей могут существовать внутри общего права.
Именно поэтому культурное самосохранение является легитимной частью Нооэтнизма.
Но право принадлежать симметрично другому праву.
Право на дистанцирование
Человек имеет право принадлежать к этносу не полностью.
Это может показаться странным только при эссенциалистском представлении, будто национальность является фиксированной сущностью.
В реальности степени идентификации различаются.
Один человек активно участвует в национальных организациях.
Другой говорит на языке, но почти не интересуется политикой.
Третий знает историю, но не соблюдает традиции.
Четвёртый сохраняет только семейную память.
Пятый воспринимает этническую принадлежность как второстепенную.
Все эти варианты должны быть допустимы.
Нооэтнизм не строит шкалу:
«100 процентов татарин»;
«70 процентов татарин»;
«плохой татарин».
И тем более не предоставляет коллективу право наказывать человека за недостаточную интенсивность идентичности.
Это можно назвать правом на этническую дистанцию.
Культура предлагает принадлежность.
Но не рекрутирует человека пожизненно.
Право на изменение идентичности
Следующее право ещё сложнее.
Идентичность способна меняться.
Человек переезжает.
Меняет язык.
Создаёт новую семью.
Принимает другую религию.
Входит в другую культурную среду.
Обнаруживает ранее неизвестную часть семейной истории.
В какой-то момент он может начать определять себя иначе.
Нооэтническая система должна признавать такую возможность.
Это не означает, что человек способен административно менять объективные факты собственного происхождения.
История семьи остаётся историей семьи.
Но самоидентификация не тождественна генеалогической справке.
Человек может иметь одно происхождение и несколько культурных принадлежностей.
Может усвоить новую культуру настолько глубоко, что она станет частью его личности.
Может ослабить связь со старой.
Признание такой динамики особенно важно для предотвращения расовой логики.
Расизм говорит:
происхождение определяет тебя окончательно.
Нооэтнизм:
происхождение является частью твоей истории, но не полным проектом твоего будущего.
Право на смешанную идентичность
Ещё более важна смешанная идентичность.
Традиционный национализм часто испытывает перед ней тревогу.
Потому что смешанный человек разрушает бинарную границу.
Он одновременно принадлежит к двум или нескольким пространствам.
У него могут быть:
русская мать и татарский отец;
армянские и русские предки;
еврейская семья и русскоязычная культура;
несколько родных языков;
две религиозные традиции в семейной истории.
Как классифицировать такого человека?
Фашизирующей системе хочется получить один ответ.
Нооэтнизму не нужно.
Смешанная идентичность не является недостаточной этничностью.
Она представляет собой самостоятельную форму человеческой сложности.
Более того, с точки зрения интеграции именно такие люди часто способны играть особую связующую роль.
Они понимают культурные коды нескольких сообществ.
Имеют семейные связи через границы.
Способны переводить не только язык, но и контекст.
Именно поэтому смешанная идентичность является не угрозой этническому порядку, а потенциальным мостом между субъектностями.
Нооэтнизм должен защищать право человека не выбирать искусственно одну сторону.
Не спрашивать ребёнка смешанной семьи:
«Так ты всё-таки кто?»
Он может ответить:
«и тот, и другой».
И этого достаточно.
Этнос не как тюрьма и не как музей
Эта формула концентрирует сразу две опасности.
Первая — этнос-тюрьма.
В такой модели человек рождается внутри группы и обязан всю жизнь соответствовать её ожиданиям.
Язык обязателен.
Брак регулируется.
Религия предписана.
Политическая лояльность ожидается.
Выход рассматривается как предательство.
Это модель коллективного владения человеком.
Нооэтнизм её отвергает.
Но существует и противоположная опасность — этнос-музей.
Культура сохраняется формально.
Есть национальный костюм.
Праздник.
Фольклорный ансамбль.
Несколько экспозиций.
Но язык перестаёт быть живым.
Молодёжь не создаёт на нём новую музыку.
Нет современной литературы.
Наука не использует его.
Нет цифровой среды.
Культура как будто сохранена, но фактически выведена из современности.
Это также тупик.
Нооэтнизм стремится к живому этносу.
Такой этнос:
сохраняет память;
но создаёт новое;
имеет традиции;
но способен их переосмысливать;
передаёт язык;
но вводит его в цифровую эпоху;
защищает культуру;
но не запрещает человеку взаимодействовать с другими;
существует как субъект;
но не как собственник своих членов.
Именно это отличает живое наследие от музейной консервации.
Принцип: этнос имеет право на развитие, но не право собственности на человека
Теперь можно сформулировать один из фундаментальных законов Нооэтнизма полностью.
Этнос обладает правом на культурное существование, воспроизводство и развитие.
Он имеет право:
сохранять язык;
создавать школы и культурные институты в рамках общего права;
передавать традиции;
фиксировать историческую память;
развивать литературу;
производить новые формы искусства;
участвовать в общественной жизни;
создавать международные культурные связи.
Но этнос не обладает правом собственности на человека.
Он не вправе требовать:
обязательной идентичности;
обязательного брака внутри группы;
запрета на смену языка;
политической лояльности этнической элите;
наследования исторической вины или вражды;
отказа от смешанной идентичности;
подчинения индивидуальных прав интересам «чистоты» группы.
Этот принцип одновременно защищает две стороны.
Он защищает этнос от ассимиляционного уничтожения.
И человека — от этнического коллективизма.
Именно в этом двойном ограничении состоит один из центральных механизмов Нооэтнизма.
Можно представить его как баланс:
без права этноса на развитие возникает ассимиляция;
без права человека на выход возникает этническая тюрьма.
Следовательно, зрелая система должна гарантировать обе свободы одновременно.
И здесь возникает важный парадокс.
Чем свободнее человек входит в этническую культуру и выходит из неё, тем сильнее культура вынуждена становиться привлекательной, а не принудительной.
Она должна заинтересовать.
Создать современную среду.
Дать язык новых возможностей.
Предлагать образование.
Литературу.
Музыку.
Технологии.
Сообщество.
То есть свобода человека не обязательно уничтожает этнос.
Она заставляет этнос развиваться.
В этом и заключается нооцентрический смысл.
Системы, которые могут сохраняться только запретом выхода, демонстрируют собственную слабость.
Развивающаяся культура стремится не удерживать человека стеной.
Она создаёт причины, по которым человек сам хочет оставаться с ней связанным.
Так мы получаем фундаментальный переход:
этническое наследование ; свободная принадлежность ; множественная идентичность ; культурная проницаемость ; взаимное влияние ; рекомбинация.
Именно следующая ступень становится теперь центральной.
Если человек не заключён в единственную этническую категорию, необходимо построить понятийную систему для описания новых форм принадлежности.
Что происходит, когда он живёт сразу между несколькими культурами?
Что такое трансэтнизм?
Что такое панэтнизм?
Когда возникает метаэтническая идентичность?
Как измерять этническую дистанцию?
Что означает проницаемость границ?
И может ли многоуровневая идентичность стать не источником размывания, а основой более сложной человеческой субъектности?
Именно с этих вопросов начинается следующий шаг Нооэтнизма — создание его собственной системы понятий.
******
ЛАВА 31. СИСТЕМА ПОНЯТИЙ НООЭТНИЗМА
Чтобы Нооэтнизм стал не только общей декларацией о разумной организации многообразия, ему необходим собственный понятийный аппарат.
Старый язык национальной политики хорошо описывает несколько состояний.
Этнос.
Нация.
Меньшинство.
Большинство.
Ассимиляция.
Автономия.
Интеграция.
Сегрегация.
Но этого языка недостаточно, когда человек одновременно принадлежит к нескольким культурным пространствам, когда этнические границы становятся проницаемыми, а взаимодействие культур создаёт формы, которые уже невозможно полностью отнести ни к одной исходной традиции.
Именно поэтому в рамках Нооэтнизма необходимо ввести ряд понятий, описывающих не только сохранение различий, но и движение через различия.
Это принципиальный переход.
Классическая модель часто представляет культуры как относительно устойчивые множества:
А.
Б.
В.
Они могут конфликтовать.
Могут сосуществовать.
Могут ассимилировать друг друга.
Нооэтническая модель добавляет другой класс процессов:
А взаимодействует с Б;
их носители приобретают элементы друг друга;
возникают гибридные формы;
появляются новые сети принадлежности;
часть людей начинает жить одновременно в нескольких культурных пространствах;
формируется слой, который уже невозможно описать простой суммой исходных элементов.
Для этого и необходимы понятия Трансэтнизма, Панэтнизма, Метаэтнизма, Гармонического этнизма, этнической дистанции, этнической проницаемости, совместимых и многоуровневых идентичностей, Метакультуры.
Эти термины в данном суперкомпендиуме образуют прежде всего авторскую концептуальную систему. Их смысл должен определяться не по внешнему сходству со словами других теорий, а по месту внутри общей архитектуры Нооэтнизма.
Трансэтнизм
Начнём с Трансэтнизма.
Приставка «транс-» указывает на переход через границу.
Следовательно, Трансэтнизм можно определить как способность человека, группы или культурной практики переходить через этнические границы, осваивать элементы другой культуры и участвовать в нескольких этнокультурных пространствах без обязательного отказа от исходной идентичности.
Это принципиально не то же самое, что ассимиляция.
При ассимиляции предполагается направленный переход:
А ; Б.
Человек постепенно становится частью другой культурной системы, а исходная принадлежность ослабевает или исчезает.
При Трансэтнизме возможна другая модель:
А ; А + Б.
Человек не обязан перестать быть представителем культуры А, чтобы глубоко войти в культуру Б.
Например, он способен:
свободно говорить на нескольких языках;
понимать литературные традиции нескольких народов;
участвовать в различных культурных пространствах;
иметь друзей и семейные связи через этническую границу;
считать значимыми несколько исторических традиций.
Его культурная компетентность становится шире исходной этнической социализации.
Именно это особенно важно.
Трансэтнизм — не уничтожение этничности.
Это увеличение радиуса культурной субъектности.
Если традиционный этнический человек преимущественно действует внутри одной системы кодов, трансэтнический человек способен переключаться между ними.
Он понимает, что одно и то же поведение в различных культурах может иметь разное значение.
Улавливает интонации.
Чувствует различия символов.
Способен выполнять функцию культурного переводчика.
Это делает Трансэтнизм не просто формой идентичности, а компетенцией.
Можно говорить о разной степени трансэтничности.
Минимальный уровень — знакомство с другой культурой.
Следующий — способность понимать её.
Затем — участие.
Наконец — внутреннее включение элементов нескольких культур в собственную личность.
Но Трансэтнизм не должен превращаться в обязанность.
Нооэтнизм не требует от каждого человека стать культурным гибридом.
Человек имеет право глубоко жить внутри одной традиции.
Принцип заключается лишь в том, что этническая граница не должна быть непреодолимой.
Культура должна допускать вход.
Человек — иметь право переходить.
Панэтнизм
Следующий уровень — Панэтнизм.
Если Трансэтнизм описывает переход через отдельную этническую границу, Панэтнизм относится к формированию более широкого пространства взаимодействия нескольких этносов.
Но здесь необходимо сразу отличить его от исторических паннационализмов.
Панславизм.
Пантюркизм.
Панарабизм.
Пангерманизм.
Подобные движения обычно строятся вокруг предполагаемого родства определённой группы народов и потенциально могут получать политическое или геополитическое измерение.
Нооэтнический Панэтнизм имеет иной смысл.
Он не означает собирание родственных народов под властью одного политического центра.
Он означает расширение этнической солидарности за пределы собственного этноса.
Иными словами, человек способен воспринимать культурное благополучие другого народа не как чужой вопрос, а как часть общего богатства системы.
Русскому не обязательно быть татарином, чтобы считать сохранение татарского языка ценностью.
Татарину не требуется стать русским, чтобы воспринимать развитие русской культуры как часть собственного цивилизационного пространства.
Якут способен быть заинтересован в сохранении культуры народов Кавказа.
Чеченец — в развитии бурятской культуры.
Так возникает принцип:
не только мой этнос имеет право на развитие — разнообразие этносов само является моей ценностью.
Это очень сильный переход.
Обычная терпимость говорит:
«пусть они существуют».
Панэтническая позиция:
«хорошо, что они существуют».
Следующая ступень:
«их развитие увеличивает возможности общей системы, частью которой являюсь и я».
Именно поэтому Панэтнизм является не просто гуманистическим чувством.
Он представляет собой изменение структуры интереса.
Чужая культура перестаёт быть исключительно чужим достоянием.
Она становится частью общего цивилизационного капитала.
В этом смысле Нооэтнизм стремится создать общество, где гражданин защищает многообразие не только из великодушия к меньшинствам, но и потому, что понимает собственную заинтересованность в богатстве общей системы.
Метаэтнизм
Следующая ступень — Метаэтнизм.
Приставка «мета-» означает переход на уровень, который не просто пересекает существующие элементы, а способен организовать их как целое более высокого порядка.
Метаэтнизм поэтому нельзя сводить к смешанной национальности.
Это не «немного русский + немного татарин».
Не новая статистическая категория.
Метаэтнизм возникает тогда, когда несколько этнических идентичностей начинают восприниматься как части более широкого устойчивого культурно-цивилизационного пространства.
В простейшей форме:
А остаётся А.
Б остаётся Б.
Но появляется С — идентичность более высокого уровня, в которой А и Б способны узнавать себя.
При этом С не должен уничтожать А и Б.
Именно этим Метаэтнизм отличается от ассимиляционного национализма.
Ассимиляционная модель:
А + Б ; А.
Метаэтническая:
А + Б ; А + Б + С.
Существует русский.
Существует татарин.
Но существует и общая российская идентичность, если она переживается не как другое название русскости, а как подлинно общий политико-культурный уровень.
В более широком будущем метаэтнические конструкции могут возникать и над государствами.
Европейская.
Евразийская.
Общечеловеческая.
Нооэтнизм не утверждает, что любой такой уровень неизбежно возникнет или должен быть политически централизован.
Речь идёт о принципе:
человеческая идентичность способна расти вверх, не уничтожая нижние уровни.
Это фундаментально противоположно логике взаимоисключения.
Не:
либо русский, либо россиянин.
Не:
либо татарин, либо россиянин.
Не:
либо россиянин, либо человек мира.
А:
русский ; россиянин ; участник более широкого цивилизационного пространства ; человек.
Каждый следующий уровень не обязан стирать предыдущий.
Он может включать его.
Это и есть архитектура вложенных идентичностей.
Гармонический этнизм
Но многоуровневая система может оказаться нестабильной.
Сильная этническая идентичность способна конфликтовать с гражданской.
Сильная религиозная — с этнической.
Региональная — с государственной.
Поэтому необходим принцип Гармонического этнизма.
Под ним будем понимать такое состояние, при котором этническая субъектность достаточно сильна для собственного воспроизводства, но устроена так, чтобы её развитие не требовало системного уменьшения субъектности других групп.
Это ключевое условие.
Гармония не означает слабость.
Русская культура не должна ослабнуть, чтобы татарская развивалась.
Татарская не должна исчезнуть ради российской гражданской идентичности.
Российская гражданская идентичность не должна уничтожить региональные.
Речь идёт не о политике нулевой суммы.
Именно поэтому Гармонический этнизм требует искать решения вида:
усиление А совместимо с усилением Б.
Например:
общий русский язык обеспечивает коммуникацию всей страны;
развитие татарского или якутского языка увеличивает культурную сложность;
современные технологии перевода снижают противоречие между общегосударственной коммуникацией и сохранением языкового разнообразия.
То, что раньше воспринималось как выбор:
единый язык или языковое разнообразие,
может быть перестроено в:
единый язык общей коммуникации + развитое многоязычие.
Именно так действует гармонический принцип.
Он ищет не компромисс, при котором каждая сторона теряет половину, а архитектуру совместного выигрыша.
Конечно, такие решения возможны не всегда.
Ресурсы ограничены.
Интересы действительно конфликтуют.
Но Нооэтнизм должен систематически искать именно тот класс решений, где конфликт между субъектностями уменьшается за счёт повышения сложности системы.
Этническая дистанция
Для анализа взаимодействия необходимо ввести понятие этнической дистанции.
Это не расстояние между «лучшим» и «худшим» народом.
И не измерение человеческой ценности.
Этническая дистанция — это степень различия и разобщённости между культурными системами и их носителями по значимым параметрам взаимодействия.
Она многомерна.
Можно выделить:
языковую дистанцию;
религиозную;
нормативную;
историко-мемориальную;
семейно-брачную;
пространственную;
социально-сетевую;
институциональную;
политическую.
Две группы могут быть близки по языку и далеки по религии.
Близки бытово, но иметь конфликтную историческую память.
Различаться культурно, но активно вступать в смешанные браки.
Иметь сходные ценности, но почти не взаимодействовать из-за пространственной сегрегации.
Поэтому нельзя говорить об одной линейной шкале.
Этническая дистанция представляет собой профиль, а не одно число.
Для Нооэтнизма особенно важен другой вывод.
Большая культурная дистанция сама по себе не равна конфликту.
Две сильно различающиеся культуры способны мирно взаимодействовать.
И наоборот, очень близкие народы могут находиться в тяжёлом конфликте.
Следовательно, необходимо различать:
дистанцию различия;
и
дистанцию отчуждения.
Первая показывает, насколько культуры отличаются.
Вторая — насколько затруднено доверительное взаимодействие.
Это совершенно разные вещи.
Нооэтнизм не стремится обязательно уменьшить различие.
Он стремится уменьшить отчуждение при сохранении продуктивного различия.
Это один из важнейших принципов.
Если стереть все различия, конфликт действительно можно уменьшить.
Но исчезнет и материал для рекомбинации.
Поэтому оптимальная система не обязательно минимизирует этническую дистанцию.
Она минимизирует непроницаемость и враждебность.
Этническая проницаемость
Здесь возникает центральное понятие — этническая проницаемость.
Под ней будем понимать способность культур и их носителей свободно вступать во взаимодействие, обмениваться элементами, переходить через групповые границы и создавать устойчивые межэтнические связи без принудительной потери исходной субъектности.
Проницаемость проявляется в разных формах.
Языковой.
Человек может освоить другой язык.
Социальной.
Может входить в дружеские и профессиональные сети другой группы.
Семейной.
Межэтнический брак социально допустим.
Культурной.
Музыка, литература, кухня, эстетика свободно переходят между группами.
Институциональной.
Организации не построены по принципу этнической закрытости.
Символической.
Человек способен воспринимать элементы другой культуры не как угрозу собственной.
Чем выше проницаемость, тем меньше вероятность превращения этноса в герметичную политическую единицу.
Но и здесь необходим баланс.
Проницаемость не должна означать растворение.
Если культура настолько открыта, что перестаёт воспроизводить собственные основные коды, возникает ассимиляционный риск.
Поэтому Нооэтнизм стремится сочетать два параметра:
устойчивость ядра + проницаемость границ.
Можно воспользоваться метафорой живой клетки.
Живая клетка имеет мембрану.
Она отделяет внутреннюю среду от внешней.
Но полностью непроницаемая мембрана означает смерть.
Жизнь требует обмена.
А полностью исчезнувшая мембрана уничтожает саму клетку как особую систему.
Так и культура.
Ей необходима граница, которая различает, но не изолирует.
Совместимые идентичности
Одним из главных показателей нооэтнической системы становится степень совместимости идентичностей.
Идентичности совместимы, если человек способен искренне принадлежать нескольким сообществам без постоянного требования выбрать одно против другого.
Например:
русский и россиянин;
татарин и россиянин;
мусульманин и россиянин;
якут и участник глобального научного сообщества;
житель Дагестана и гражданин России.
Несовместимость может быть реальной.
Нельзя одновременно искренне поддерживать две логически противоположные политические программы во всех вопросах.
Но очень часто несовместимость конструируется политически.
Человеку сообщают:
если ты настоящий представитель нашего народа, ты обязан ненавидеть другую группу.
Если ты настоящий патриот государства, ты должен отказаться от особой этнической субъектности.
Если ты верующий, гражданская идентичность вторична.
Так создаётся искусственный выбор.
Нооэтнизм должен систематически демонтировать ложные дилеммы идентичности.
Человек не обязан выбирать между матерью и отцом только потому, что они разных национальностей.
Не обязан выбирать между родным языком и языком общего государства, если система позволяет владеть обоими.
Не обязан считать культурное родство с зарубежным народом изменой собственной стране.
Именно совместимость идентичностей увеличивает устойчивость сложного государства.
Она создаёт множество перекрывающихся связей.
И чем больше таких связей, тем труднее провести единственную линию, которая разделит общество на два враждебных лагеря.
Многоуровневая идентичность
Совместимость становится архитектурой в понятии многоуровневой идентичности.
Человек может одновременно определять себя через несколько уровней:
личность;
семью;
локальное сообщество;
город;
регион;
этнос;
религию;
гражданское государство;
цивилизацию;
профессию;
человечество.
Эти уровни не одинаковы.
Некоторые выбираются.
Некоторые наследуются.
Некоторые меняются.
Некоторые особенно значимы в одном контексте и почти незначимы в другом.
В семье человек может ощущать себя прежде всего носителем одной культурной традиции.
На работе — инженером.
В международной поездке — гражданином России.
В глобальном научном проекте — представителем профессионального сообщества.
При гуманитарной катастрофе — человеком, связанным с другими людьми независимо от нации.
Так идентичность становится не точкой, а многомерной системой координат.
Фашистская логика стремится свести эту систему к одной оси.
Нация.
Раса.
Религия.
Государство.
Нооэтнизм, напротив, рассматривает способность удерживать множество уровней как признак более развитой субъектности.
Человек не менее целостен от того, что он сложнее.
Он становится труднее для простой политической мобилизации через одно противопоставление.
Именно поэтому многоуровневая идентичность является не только культурным, но и антифашистским механизмом.
Метакультура
Наконец, вся система приводит к понятию Метакультуры.
Метакультура — не единая культура, в которой все различия исчезли.
И не просто сумма культур:
А + Б + В.
Она возникает тогда, когда длительное взаимодействие разных культур создаёт общий слой смыслов, практик, институтов и творческих форм, который принадлежит всем участникам, но не сводится полностью ни к одной исходной традиции.
Метакультура может включать:
общий язык межэтнической коммуникации;
общую массовую культуру;
совместные художественные формы;
общие институты;
смешанные городские традиции;
новые стили;
гибридные интеллектуальные школы;
общую гражданскую этику;
разделяемые исторические события;
новые символы.
Главное здесь — происхождение через взаимодействие.
Метакультура не спускается сверху как обязательная культурная норма.
Она эмерджентна.
Возникает из множества контактов.
Можно представить формулу:
А + Б + В ; А; + Б; + В; + М,
где М — метакультурный слой.
Исходные культуры продолжают существовать.
Но их взаимодействие создаёт дополнительное пространство, которым начинают пользоваться все.
Это принципиально более сложная модель, чем ассимиляция.
Именно Метакультура способна стать культурной основой настоящего многоэтнического цивилизационного единства.
Не однообразие.
Не параллельное существование.
А общность, возникающая из взаимодействия различий.
Так система понятий Нооэтнизма постепенно складывается в единую архитектуру:
этнос ; проницаемая граница ; Трансэтнизм ; Панэтнизм ; совместимые идентичности ; многоуровневая идентичность ; Метаэтнизм ; Метакультура.
Но эта схема пока описывает преимущественно формы принадлежности.
Следующий вопрос ещё важнее:
что именно происходит с культурным содержанием, когда границы действительно становятся проницаемыми?
Здесь мы переходим от интеграции к рекомбинации.
ГЛАВА 32. ОТ АССИМИЛЯЦИИ К РЕКОМБИНАЦИИ
Ассимиляция долгое время являлась одним из основных понятий для описания культурного взаимодействия.
Человек переезжает.
Осваивает новый язык.
Принимает местные нормы.
Его дети становятся всё менее похожими на исходную культурную группу.
Через несколько поколений граница практически исчезает.
Для многих обществ это естественный исторический процесс.
Поэтому Нооэтнизм не объявляет ассимиляцию абсолютным злом.
Люди имеют право ассимилироваться.
Культура имеет право изменяться.
Никто не обязан сохранять наследованную идентичность против собственной воли.
Проблема возникает тогда, когда ассимиляция становится единственной мыслимой моделью успешного взаимодействия.
То есть предполагается:
если А и Б долго живут вместе, один должен в конечном счёте превратиться в другого.
Нооэтнизм предлагает существенно более богатую модель.
Взаимодействие способно приводить не только к поглощению.
Оно может создавать новые комбинации.
Именно поэтому центральным понятием становится Панкультурная рекомбинация.
Односторонняя ассимиляция
Самая простая модель:
А + Б ; А.
Культура А доминирует.
Культура Б постепенно теряет:
язык;
традиции;
социальные институты;
отдельную идентичность.
Её носители входят в А.
Исторически такая модель может формироваться как принудительно, так и добровольно.
Человек может сознательно предпочесть язык большинства.
Переехать.
Создать смешанную семью.
Перестать передавать детям родной язык.
Если это индивидуальный выбор, Нооэтнизм не должен его запрещать.
Но на системном уровне возникает вопрос о последствиях.
Если ассимилируется один человек — система почти не меняется.
Если исчезает целая культура — уменьшается культурное разнообразие.
Именно поэтому Нооэтнизм различает:
право человека на ассимиляцию;
и
заинтересованность общества в сохранении культурного разнообразия.
Эти принципы иногда конфликтуют.
Но решать конфликт принуждением человека к идентичности нельзя.
Следовательно, культура должна конкурировать за собственное воспроизводство через:
качество образования;
современность языка;
литературу;
цифровую инфраструктуру;
привлекательность;
сильные культурные институты.
Не через запрет выхода.
Взаимная ассимиляция
Следующая модель сложнее.
При длительном контакте изменяется не только меньшинство.
Большинство также перенимает:
слова;
кухню;
музыкальные формы;
обычаи;
представления;
социальные практики.
Тогда процесс выглядит скорее так:
А + Б ; А; + Б;.
Каждая сторона остаётся узнаваемой.
Но уже не совпадает со своей исходной формой.
Это можно назвать взаимной ассимиляцией или взаимной аккультурацией.
Такие процессы являются естественными почти для любого длительного культурного соседства.
Именно поэтому идея «чистой культуры», полностью свободной от внешних влияний, обычно исторически мало реалистична.
Культуры живут через заимствования.
Переводы.
Адаптации.
Переосмысления.
Но взаимная ассимиляция ещё не полностью описывает нужный нам процесс.
Она в основном говорит об обмене существующими элементами.
Нооэтнизм интересует ещё одно явление:
может ли взаимодействие создавать то, чего раньше не существовало ни в А, ни в Б?
Вот здесь начинается рекомбинация.
Панкультурная ассимиляция
Можно представить и более масштабный процесс.
В больших многоэтнических обществах множество культур постепенно создаёт общий культурный слой.
Языки заимствуют слова.
Кухни смешиваются.
Музыкальные традиции влияют друг на друга.
Города формируют собственные гибридные стили жизни.
Возникают общие медиапродукты.
Можно назвать это Панкультурной ассимиляцией, если главное направление процесса ведёт к увеличению общего слоя.
Формула:
А + Б + В + Г ; П,
где П — общее панкультурное пространство.
Такой процесс способен быть интеграционным.
Но он содержит риск.
Если П постепенно вытесняет исходные культуры, панкультурная ассимиляция становится просто масштабной формой культурной унификации.
Нооэтническая цель иная.
Не заменить множество одним общим продуктом.
А создать общий слой в дополнение к разнообразию.
То есть:
А + Б + В ; А; + Б; + В; + П.
Здесь уже начинается приближение к Панкультурной рекомбинации.
Панкультурная рекомбинация
Панкультурная рекомбинация — одно из центральных понятий всей позитивной части суперкомпендиума.
Под ней будем понимать процесс, в котором элементы различных культур свободно взаимодействуют, переорганизуются и соединяются в новые конфигурации, создавая культурные формы и социальные решения, не сводимые к простой сумме исходных компонентов.
Ключевое слово — новые.
Если человек готовит блюдо одной культуры по рецепту другой — это заимствование.
Если возникает новая кухня, в которой методы, ингредиенты и эстетика соединены так, что образуют устойчивую самостоятельную традицию, — это уже ближе к рекомбинации.
Если музыкант просто исполняет чужую песню — обмен.
Если на стыке нескольких музыкальных систем возникает новый жанр — рекомбинация.
То же возможно в:
архитектуре;
дизайне;
образовании;
предпринимательстве;
организационных практиках;
науке;
языке;
городской культуре.
Поэтому рекомбинация значительно шире культурного «смешения».
Она означает создание новой структурной комбинации.
Формула может выглядеть так:
А + Б ; А; + Б; + С.
А и Б продолжают существовать.
Они изменились в результате взаимодействия.
И появился С — новая форма.
При участии множества культур:
А + Б + В + Г ; А; + Б; + В; + Г; + С; + С; + С;…
Именно множественность возможных С представляет особый интерес.
Возникновение третьих культурных форм
Понятие третьей культурной формы позволяет особенно ясно увидеть различие между ассимиляцией и рекомбинацией.
Представим две культурные системы.
А и Б.
Ассимиляционный вопрос:
какая победит?
Мультикультурный:
как они будут существовать рядом?
Нооэтнический:
что может возникнуть между ними?
Эта область «между» чрезвычайно важна.
Именно там часто появляются люди и практики, которые невозможно полностью классифицировать по прежней схеме.
Смешанная семья.
Двуязычный писатель.
Городская субкультура.
Музыкальное направление.
Новый тип кухни.
Бизнес, работающий сразу в нескольких культурных сетях.
Образовательная программа, комбинирующая различные педагогические традиции.
Третья форма может со временем стать настолько устойчивой, что следующее поколение уже воспринимает её как естественную часть собственной культуры.
Так культурное развитие оказывается не деревом с отдельными чистыми ветвями, а сетью постоянных соединений и новых ответвлений.
Это значительно более динамическое представление.
И оно лучше соответствует основной нооцентрической установке:
развитие — это рост пространства возможных форм.
Рекомбинация не равна эклектике
Но здесь возникает очевидное возражение.
Разве механическое смешение всего со всем автоматически создаёт новое качество?
Нет.
Именно поэтому необходимо отличить рекомбинацию от эклектики.
Эклектика может просто складывать несовместимые элементы.
Результат оказывается слабее исходных.
Рекомбинация предполагает, что элементы образуют новую функциональную структуру.
Это требует:
отбора;
адаптации;
интерпретации;
эксперимента;
обратной связи.
Большинство возможных комбинаций не обязано быть удачным.
Некоторые исчезнут.
Другие окажутся поверхностными.
Третьи вызовут сопротивление.
Лишь часть создаст устойчивую дополнительную ценность.
Следовательно, Панкультурная рекомбинация — не романтический лозунг:
«давайте всё смешаем».
Это эволюционный процесс культурного экспериментирования.
Создаются варианты.
Общество отбирает работающие.
Люди добровольно воспроизводят те, которые считают ценными.
Именно здесь появляется связь Нооэтнизма с более широкой моделью самообучающегося общества.
Разнообразие как комбинаторное пространство
Почему вообще многообразие способно создавать дополнительный потенциал?
Потому что множество различающихся элементов увеличивает число возможных комбинаций.
Но это следует понимать осторожно.
Культуры нельзя превратить в математические кубики, а все возможные комбинации не являются автоматически полезными.
Тем не менее общий принцип важен.
Если система содержит только один тип решения, пространство вариантов мало.
Если несколько существенно различающихся традиций при этом способны общаться, возрастает количество способов соединения:
знаний;
социальных практик;
эстетик;
языков;
деловых сетей;
образовательных подходов;
типов мышления.
Таким образом, разнообразие создаёт опциональность.
Но потенциальная опциональность становится реальной только при наличии проницаемости.
Можно выразить это концептуально:
потенциал рекомбинации = разнообразие ; доступность ; проницаемость ; способность к совместному эксперименту.
Если разнообразие велико, но группы изолированы, реальный потенциал невысок.
Если они взаимодействуют, но одна запрещает заимствования, потенциал также ограничен.
Если взаимодействие сопровождается страхом и недоверием, огромная энергия уходит не в создание нового, а в защиту границ.
Поэтому доверие является производственным фактором культурной рекомбинации.
Это особенно важный вывод.
Обычно доверие обсуждают как моральную категорию.
Для Нооэтнизма оно ещё и экономико-цивилизационная инфраструктура.
Чем дешевле людям взаимодействовать через границы, тем больше возможных комбинаций может быть проверено на практике.
От охраны наследия к производству будущего
Эта логика меняет само понимание культурной политики.
Традиционная политика наследия спрашивает:
что необходимо сохранить?
Нооэтнизм добавляет:
что из сохранённого может стать материалом будущего?
Язык не только должен выжить.
Он должен участвовать в создании:
новой литературы;
музыки;
цифровых сервисов;
искусственного интеллекта;
образовательного контента;
научной терминологии.
Традиционное искусство не только сохраняется в музее.
Оно может входить в:
дизайн;
архитектуру;
моду;
игровую индустрию;
цифровую культуру.
Историческое знание не просто охраняется.
Оно может становиться источником новых исследовательских вопросов и творческих интерпретаций.
Именно тогда культура перестаёт быть только объектом охраны.
Она снова становится производителем будущего.
Это и есть подлинная противоположность ассимиляционному исчезновению.
Не законсервировать этнос навечно в старой форме.
А увеличить его способность создавать новые формы, взаимодействуя с другими.
Так мы приходим к следующей, наиболее сильной гипотезе Нооэтнизма.
Может ли рекомбинация не просто создавать разнообразные формы, а систематически повышать качество некоторых результатов?
Именно для описания такой возможности вводится понятие Панкультурного гетерозиса.
ГЛАВА 33. ПАНКУЛЬТУРНЫЙ ГЕТЕРОЗИС
Понятие Панкультурного гетерозиса является одним из наиболее смелых элементов Нооэтнизма.
И именно поэтому оно требует максимальной концептуальной осторожности.
Термин заимствует метафору из биологии, где гетерозис обозначает определённые эффекты превосходства гибридного потомства по некоторым признакам относительно родительских форм.
Но перенос этого понятия на общество не означает, что культуры являются биологическими популяциями, что смешение народов автоматически делает людей «лучше» или что существует универсальный закон культурного превосходства смешанных форм.
Такой биологизирующий вывод был бы не только научно необоснованным, но и противоречил бы самой антииерархической логике Нооэтнизма.
В рамках нашей концепции Панкультурный гетерозис — это социальная гипотеза:
при определённых условиях взаимодействие существенно различающихся культурных, языковых и интеллектуальных систем способно создавать результаты, превосходящие возможности каждой из исходных систем по отдельности.
Ключевые слова здесь:
при определённых условиях;
способно;
по отдельным результатам.
Не всегда.
Не автоматически.
Не во всех областях.
Но достаточно регулярно, чтобы сделать такую возможность предметом сознательного институционального проектирования.
От биологической метафоры к социальной гипотезе
Почему вообще использовать термин «гетерозис»?
Потому что обычное слово «смешение» описывает процесс, но ничего не говорит о дополнительном качестве результата.
Нас интересует именно вопрос:
может ли взаимодействие А и Б создавать С, которое в некотором отношении превосходит то, что А и Б могли бы создать изолированно?
Не потому, что А хуже Б.
И не потому, что Б должен раствориться.
А потому, что их различия предоставляют новые комбинации.
В этом смысле Панкультурный гетерозис — не теория превосходства гибридного человека.
Это теория возможного эмерджентного выигрыша системы.
Представим два интеллектуальных подхода.
Первый очень силён в формальной систематизации.
Второй — в контекстном, образном мышлении.
Если они изолированы, каждый имеет собственные преимущества и ограничения.
Если они действительно взаимодействуют, может возникнуть метод, использующий обе способности.
Результат не является средним арифметическим.
Он представляет новую комбинацию.
Именно это мы называем гетерозисным эффектом.
Но он не гарантирован.
Если стороны не понимают друг друга, результатом станет конфликт.
Если одна подавляет другую — ассимиляция.
Если элементы несовместимы и механически соединены — эклектика.
Следовательно, гетерозис требует особой среды.
Различие + проницаемость + доверие + свобода эксперимента + отбор удачных комбинаций.
Без этих условий метафора теряет смысл.
Взаимодействие различающихся культур
Парадоксально, но для рекомбинационного эффекта необходимы одновременно два противоположных свойства.
Культуры должны различаться.
И быть способны взаимодействовать.
Если они практически идентичны, дополнительное комбинаторное пространство невелико.
Если различаются радикально, но закрыты друг для друга, взаимодействия нет.
Следовательно, возникает модель оптимальной зоны:
достаточное различие + достаточная проницаемость.
Именно поэтому Нооэтнизм не стремится максимизировать ни расстояние, ни унификацию.
Он стремится к продуктивной дистанции.
Различия сохраняются настолько, чтобы приносить альтернативные идеи и формы.
Но между ними существует достаточно мостов, чтобы эти различия могли встречаться.
Это важный принцип.
Однородность снижает количество новых комбинаций.
Изоляция блокирует их реализацию.
А продуктивное многообразие находится между этими крайностями.
Интеллектуальная рекомбинация
Наиболее очевидная область Панкультурного гетерозиса — интеллектуальная деятельность.
Различные культурные традиции способны по-разному:
формулировать проблемы;
строить аргументы;
классифицировать явления;
относиться к авторитету;
понимать коллективное и индивидуальное;
организовывать обучение;
соединять абстрактное и практическое.
Не нужно романтизировать различия и приписывать каждому этносу особый «тип мозга».
Такие эссенциалистские модели опасны и слабо обоснованы.
Речь идёт не о врождённом национальном мышлении, а о различающихся культурных и образовательных опытах.
Если люди, воспитанные в разных интеллектуальных средах, получают возможность совместно решать задачу, они способны замечать разные аспекты проблемы.
Один видит очевидное для другого как странное.
Другой ставит вопрос, который внутри первой традиции вообще не возникал.
Так различие перспектив может повышать качество поиска.
Но только если группа способна использовать различие.
При низком доверии разнообразие взглядов превращается в спор идентичностей.
При высокой культуре совместной работы — в когнитивный ресурс.
Следовательно, Нооэтнизм должен развивать не просто разнообразные команды, а институциональную способность таких команд работать.
Это две разные задачи.
Языковая рекомбинация
Язык является не только инструментом передачи уже сформированной мысли.
Он содержит:
систему понятий;
метафоры;
устойчивые ассоциации;
различные способы членения опыта.
Поэтому многоязычие способно расширять культурный и интеллектуальный репертуар человека.
Но здесь также нельзя впадать в романтическое преувеличение.
Владение несколькими языками не превращает человека автоматически в гения.
Потенциальный выигрыш возникает тогда, когда языки действительно используются как разные системы доступа к информации и культурным кодам.
Например, человек получает возможность:
читать тексты без посредника;
понимать дополнительные медиа;
общаться с более широким кругом людей;
сопоставлять терминологические системы;
замечать различия значений;
участвовать в нескольких культурных пространствах.
При взаимодействии языков возникают новые слова.
Заимствования.
Гибридные выражения.
Новые стилистические формы.
Иногда — новые способы описания явлений.
Именно поэтому языковая политика Нооэтнизма не должна сводиться к спору:
«какой язык должен победить?»
Более продуктивный вопрос:
«как максимизировать общую коммуникацию и одновременно сохранить доступ к множеству языковых миров?»
Отсюда будущая роль НооЛингвы, технологий машинного перевода и ИИ-посредников.
Если технологическая стоимость многоязычия резко снижается, старый конфликт между эффективностью общего языка и сохранением языков меньшинств может быть существенно ослаблен.
Это один из ярких примеров того, как технологическая инновация способна изменить саму структуру этнополитической проблемы.
Образовательная рекомбинация
Образование особенно важно, потому что именно оно формирует будущую способность взаимодействовать с различием.
Старая модель национальной школы часто строится вокруг задачи воспроизводства одной канонической культурной системы.
Общий язык.
Общая история.
Общий литературный корпус.
Это необходимо для социальной связности.
Но Нооэтническое образование должно добавить другой слой.
Ребёнок должен научиться не только принадлежать, но и переходить.
Понимать, что разные культуры могут по-разному описывать одно событие.
Различать факт и историческую интерпретацию.
Работать с несколькими языковыми системами.
Видеть чужой обычай не как автоматически неправильный, а как требующий понимания контекста.
И одновременно уметь критиковать культурную практику, не превращая критику в ненависть к её носителям.
Это уже не просто поликультурное образование.
Это обучение культурной рекомбинационной компетенции.
Такой ученик способен взять:
метод из одной традиции;
образ из другой;
технологию из третьей;
и создать решение для четвёртого контекста.
Именно поэтому образование становится одной из главных фабрик будущего Панкультурного гетерозиса.
Школа должна учить не только правильным ответам.
Она должна увеличивать количество систем мышления, между которыми человек способен переключаться.
Предпринимательская рекомбинация
Особенно сильный эффект возможен в предпринимательстве.
Предприниматель постоянно ищет связи между:
потребностью;
ресурсом;
технологией;
рынком;
социальной сетью.
Человек, включённый в несколько культурных пространств, потенциально располагает более широким набором связей.
Он может понимать потребителей сразу нескольких групп.
Знать разные деловые нормы.
Иметь трансрегиональные контакты.
Замечать продукты, востребованные в одной культуре, но неизвестные в другой.
Переводить бизнес-модели между регионами.
Создавать продукты для смешанных аудиторий.
Именно здесь трансэтничность превращается в экономический актив.
Но не сама по себе.
Необходимо:
равенство доступа к рынку;
отсутствие дискриминации;
надёжное право;
инфраструктура;
образование;
межрегиональная мобильность.
Если этнические группы замкнуты, предпринимательские сети остаются внутри них.
Если они проницаемы, сети начинают пересекаться.
На пересечении часто возникают новые возможности.
Так можно сформулировать один из принципов будущего Эконооэтнизма:
межэтнический предприниматель — не пограничный человек между двумя мирами, а оператор сразу нескольких рынков доверия.
Это качественно иная оценка.
То, что националистическая система может считать «неполной принадлежностью», Нооэтнизм способен превратить в преимущество.
Творческий эффект границ
Особенно важна сама граница между культурами.
Обычно граница понимается как место конфликта.
Но она может быть и местом особенно высокой творческой плотности.
Почему?
Потому что внутри одной устойчивой традиции множество правил воспринимаются как естественные.
На границе они становятся видимыми.
Человек встречает другой способ делать то же самое и впервые замечает, что его собственный способ — не единственно возможный.
Именно эта ситуация создаёт когнитивный импульс.
«Почему вы делаете иначе?»
«Можно ли соединить оба подхода?»
«Что произойдёт, если правило изменить?»
Так граница превращается из линии разделения в зону экспериментирования.
Нооэтнизм поэтому стремится не уничтожать все культурные границы.
Без различий исчезнет пространство встречи.
Задача — изменить функцию границы.
Фашистская граница:
здесь заканчиваются люди нашего типа и начинаются чужие.
Нооэтническая:
здесь встречаются две системы, каждая из которых может увидеть себя иначе через контакт с другой.
Это принципиально новое понимание.
Граница перестаёт быть стеной.
Она становится интерфейсом.
Именно интерфейс соединяет системы, не уничтожая их различий.
Панкультурный гетерозис как источник дополнительного качества
Теперь можно дать итоговое определение.
Панкультурный гетерозис — это предполагаемый эффект появления дополнительного интеллектуального, культурного, образовательного, предпринимательского или организационного качества вследствие продуктивной рекомбинации различающихся культурных систем в условиях свободы личности, высокой проницаемости, доверия и институционально поддержанного взаимодействия.
В этой формуле принципиально важен термин дополнительное качество.
Не просто больше культур.
Не больше праздников.
Не больше языков в статистике.
А результат, который без взаимодействия либо вообще не возник бы, либо возникал бы значительно труднее.
Можно представить три уровня.
Первый — сосуществование:
А | Б.
Они не уничтожают друг друга.
Это уже достижение.
Второй — взаимодействие:
А ; Б.
Идёт обмен.
Третий — рекомбинационное усиление:
А ; Б ; С+, где С обладает новым полезным качеством.
Именно третий уровень интересует теорию Суперразвития.
Но здесь нельзя пропускать промежуточные условия.
Нельзя перейти непосредственно:
многообразие ; гетерозис.
Между ними находится целая архитектура:
равное достоинство ; безопасность идентичности ; свобода личности ; снижение враждебности ; этническая проницаемость ; коммуникация ; взаимодействие ; эксперимент ; рекомбинация ; отбор удачных форм ; дополнительное качество.
Это принципиально важная причинная цепь.
Она показывает, почему одно и то же многообразие способно давать совершенно противоположные результаты.
При плохой организации:
различие ; страх ; замыкание ; конкуренция ; враг ; конфликт ; распад.
При нооэтнической:
различие ; субъектность ; проницаемость ; взаимодействие ; рекомбинация ; гетерозис ; развитие.
Следовательно, различие само по себе не является ни угрозой, ни ресурсом.
Оно является потенциалом.
Политическая и институциональная система определяет, в какую форму этот потенциал будет преобразован.
Именно здесь две главные линии всего суперкомпендиума впервые становятся практически зеркальными.
Фашизация превращает различие в границу.
Нооэтнизм — в интерфейс.
Фашизация увеличивает коллективную подозрительность.
Нооэтнизм — межгрупповую проницаемость.
Фашизация уничтожает сложность личности, сводя её к категории.
Нооэтнизм увеличивает число совместимых идентичностей.
Фашизация стремится к очищению.
Нооэтнизм — к рекомбинации.
Фашизация производит отрицательную сумму:
усиление одного требует ослабления другого.
Нооэтнизм стремится создавать положительную сумму, где взаимодействие способно увеличивать возможности обоих.
Так становится понятен и более глубокий смысл Панкультурного гетерозиса.
Это не теория о том, что «смешанное всегда лучше чистого».
Такой лозунг был бы новым догматизмом.
И не программа принудительного смешения людей или культур.
Принуждение уничтожило бы саму основу свободной рекомбинации.
Речь о другом:
общество должно максимально расширять пространство добровольных культурных комбинаций и учиться быстро обнаруживать те из них, которые создают новое качество.
Это уже принцип самообучающейся цивилизации.
Разнообразие создаёт варианты.
Проницаемость позволяет им встретиться.
Свобода создаёт эксперимент.
Институты снижают стоимость взаимодействия.
Общество отбирает удачные решения.
Новые решения снова входят в культурную систему и становятся материалом следующего цикла.
Получается контур:
разнообразие ; взаимодействие ; рекомбинация ; новое качество ; расширение культурного репертуара ; новое разнообразие ; следующая рекомбинация.
Если этот контур устойчив, многообразие перестаёт быть только наследием прошлого.
Оно становится машиной производства будущего.
Именно здесь Нооэтнизм впервые непосредственно соприкасается с идеей Суперразвития.
Но прежде чем перейти к экономике, искусственному интеллекту и институциональной инфраструктуре, необходимо решить ещё один фундаментальный вопрос.
Свобода рекомбинации не означает отмены этических границ.
Что происходит, если традиция требует ущемления личности?
Где заканчивается культурная критика и начинается этническая ненависть?
Существует ли право человека отказаться от коллективной исторической вины?
Как обеспечить симметрию защиты большинства и меньшинства?
Как соединить свободу слова с защитой от дегуманизации?
Без ответов на эти вопросы открытая культурная система может либо снова скатиться к принуждению, либо потерять способность защищать человека.
Поэтому следующая ступень Нооэтнизма — его этика.
Её исходный принцип уже сформулирован:
культура имеет право развиваться, человек имеет право принадлежать, но ни одна коллективная идентичность не получает права превращать личность в свою собственность.
*******
ЛАВА 34. НООЭТНИЧЕСКАЯ ЭТИКА
Нооэтнизм не может быть только технологией эффективного управления многообразием.
Если система научится уменьшать межэтнические конфликты, ускорять культурный обмен и использовать многоязычие как ресурс, но при этом позволит коллективу подавлять человека, она воспроизведёт одну из фундаментальных ошибок фашизирующей логики.
Поэтому Нооэтнизму необходима собственная этика.
Она должна ответить на несколько принципиальных вопросов.
Что является первичным — человек или коллектив?
Можно ли наследовать историческую вину?
Имеет ли большинство больше прав только потому, что оно большинство?
Имеет ли меньшинство иммунитет от критики потому, что оно уязвимо?
Где проходит граница между критикой культуры и ненавистью к её носителям?
Как сохранить свободу слова, не превращая её в свободу дегуманизации?
Какие права имеет культура как исторический субъект?
И где заканчиваются эти права, если конкретный человек хочет жить иначе?
Ответы на эти вопросы должны быть симметричными.
Именно симметрия отличает этическую систему от этнополитической идеологии, защищающей только «своих».
Равное человеческое достоинство
Исходный принцип Нооэтнизма — равное человеческое достоинство.
Он означает, что ни этничность, ни происхождение, ни язык, ни религия сами по себе не увеличивают и не уменьшают базовую человеческую ценность.
Это кажется очевидным.
Но именно отрицание этого принципа лежит в основе практически любой этнической иерархизации.
Если один народ объявляется более зрелым, более достойным власти, более историческим или более цивилизованным, возникает соблазн вывести из этого политические последствия.
Одни должны управлять.
Другие — подчиняться.
Одни являются хозяевами.
Другие — гостями.
Одни обладают полным правом на территорию.
Другие присутствуют условно.
Нооэтническая этика запрещает этот переход.
Различия между культурами могут быть огромны.
Они действительно могут различаться по:
уровню образования;
институциональному развитию;
экономической продуктивности;
отношению к правам личности;
научным достижениям;
социальным практикам.
Не все культурные нормы одинаково разумны.
Не все традиции одинаково гуманны.
Но из оценки культурной практики нельзя выводить различную человеческую ценность её носителей.
Это фундаментальное различие.
Можно утверждать:
«эта практика вредна».
Нельзя на основании этого заключать:
«следовательно, люди этой культуры обладают меньшим достоинством».
Именно так Нооэтнизм соединяет универсализм прав человека с правом на культурное различие.
Он не требует признать все культуры одинаково хорошими.
Он требует признать всех людей равными по базовому достоинству.
Неприменимость коллективной вины
Вторая опора — отказ от коллективной вины.
Народы действительно участвуют в истории коллективно.
Существовали государства, армии, партии, движения, церкви, элиты и массовые мобилизации.
Существовали войны.
Депортации.
Геноциды.
Погромы.
Колониальные преступления.
Этнические чистки.
Но моральная и юридическая ответственность должна по возможности возвращаться к конкретному субъекту.
Человек отвечает за то, что сделал он.
Организация — за решения и практики организации.
Государство — за действия государственных институтов.
Политический режим — за политику режима.
Но ребёнок не рождается виновным потому, что его прадед принадлежал к группе, представители которой совершили преступление.
Иначе история превращается в бесконечную систему наследственных долгов.
Русский ребёнок не наследует личную вину российского или советского чиновника прошлого.
Немецкий — нацистского преступника.
Турецкий — османского деятеля.
Украинский — участника преступлений националистической организации.
Еврейский — действий современного или исторического политического движения.
Польский, татарский, чеченский, армянский, японский или любой другой — также.
Это не означает отказа от исторической ответственности общества.
Общество может признавать преступление, изучать его, сохранять память о жертвах, компенсировать ущерб там, где это юридически и практически возможно, реформировать институты.
Но это институциональная ответственность, а не наследственная моральная испорченность людей определённого происхождения.
Нооэтнический принцип можно сформулировать предельно ясно:
историческая память наследуется; личная вина — нет.
Так разрывается один из важнейших механизмов трансгенерационной вражды.
Симметрия защиты народов
Этика, работающая только для меньшинства, несправедлива.
Этика, работающая только для большинства, также несправедлива.
Поэтому Нооэтнизм требует симметрии защиты.
Если запрещается унижать малый народ по этническому признаку, тот же принцип действует в отношении большого народа.
Если защищается право меньшинства на язык, нельзя объявлять язык большинства чем-то морально подозрительным только потому, что он доминирует.
Если осуждается русская ксенофобия против нерусских, должна столь же ясно осуждаться этническая ненависть к русским.
Если признаётся право татар, якутов, чеченцев или других народов на культурное воспроизводство, признаётся и право русских на собственное культурное воспроизводство.
Симметрия не означает, что положение групп всегда одинаково.
Большинство и меньшинство могут иметь различную институциональную силу.
Малый язык может реально находиться под угрозой исчезновения, тогда как язык большинства такой угрозы не испытывает.
Следовательно, одинаковое достоинство не требует механически одинаковой политики.
Иногда уязвимой системе нужна дополнительная поддержка.
Но различие мер должно вытекать из различия объективной ситуации, а не из иерархии человеческой ценности.
Нооэтнизм поэтому различает:
симметрию принципов и асимметрию инструментов.
Принцип равного достоинства универсален.
Но конкретные меры могут быть разными, если различаются реальные риски.
Это позволяет поддерживать малые культуры, не превращая поддержку меньшинства в дискриминацию большинства.
Критика культуры и ненависть к её носителям
Одним из самых сложных вопросов многоэтнического общества является право на культурную критику.
Если каждое критическое высказывание объявлять ксенофобией, культуры станут интеллектуально неприкосновенными.
Это невозможно совместить с Нооцентризмом.
Культура не является священным объектом, освобождённым от оценки.
Можно критиковать:
религиозные нормы;
семейные практики;
отношение к женщине;
отношение к ребёнку;
традиции насилия;
кастовость;
патриархальность;
отношение к сексуальности;
исторические мифы;
националистические представления;
политическую культуру.
Причём критиковать можно очень жёстко.
Но необходимо различать два предложения.
Первое:
«Я считаю эту культурную норму неправильной и хочу, чтобы она изменилась».
Второе:
«Носители этой культуры по природе хуже».
Первое является критикой.
Второе — эссенциализацией человека.
Критика обсуждает изменяемое содержание.
Ненависть переносит характеристику на неизменную коллективную сущность.
Это различие особенно важно потому, что культурные практики действительно могут нарушать права человека.
Нооэтнизм не должен защищать насилие только потому, что оно объявлено традиционным.
Формула:
«это наша культура»
не является универсальным моральным разрешением.
Если традиция требует принудительного брака, насилия, лишения человека права выхода, преследования за смену религии или другого серьёзного ущемления индивидуальной субъектности, Нооэтнизм становится на сторону человека.
Но он делает это без перехода:
«следовательно, весь народ плох».
Так критическая рациональность сохраняется без этнической дегуманизации.
Свобода слова
Свобода слова является необходимым условием нооэтнической системы.
Без неё невозможно:
обсуждать культурные проблемы;
критиковать государственную политику;
переосмысливать традицию;
спорить об истории;
защищать меньшинство;
критиковать национализм большинства;
критиковать национализм меньшинства.
Общество, запрещающее неудобное обсуждение этнических вопросов, не устраняет конфликт.
Оно часто переводит его в неофициальные пространства, где слухи и радикальные интерпретации получают ещё меньше интеллектуального сопротивления.
Поэтому Нооэтнизм не должен строиться на принципе:
«об этничности лучше не говорить».
Напротив.
Об этничности нужно говорить много, свободно и точно.
Но свобода слова не отменяет ответственности за формы прямого подстрекательства к насилию, угрозы и конкретные противоправные действия.
Задача состоит не в создании стерильного языка, где невозможно никого задеть.
Она заключается в сохранении пространства, где человек может сказать:
«я не согласен с твоей религией»;
«я считаю эту национальную идеологию опасной»;
«я критикую историческую роль этого государства»,
не переходя к:
«люди твоего происхождения не должны обладать равными правами».
Нооэтническая этика защищает свободу конфликта идей и одновременно препятствует превращению конфликта идей в проект уничтожения субъектности людей.
Предотвращение этнической вражды
Этническую вражду нельзя предотвращать исключительно запретами.
Репрессивное регулирование воздействует уже на позднюю стадию.
Нооэтническая профилактика должна работать раньше.
Там, где возникает:
категориальная подозрительность;
стереотип;
информационная изоляция;
социальная сегрегация;
неравенство возможностей;
историческая мифология коллективной вины;
политическое предпринимательство ненависти.
Самый сильный антифашистский механизм — не обязательный лозунг о дружбе народов.
Это реальная структура взаимозависимости и личного контакта.
Если человек учился вместе с представителями другой группы, работал с ними, имеет друзей, родственников, коллег, партнёров, абстрактному образу врага сложнее полностью захватить его сознание.
Не невозможно.
Но сложнее.
Следовательно, предотвращение вражды должно включать не только информационную политику, но и архитектуру социальных пересечений.
Нооэтнический город не просто позволяет разным группам жить рядом.
Он создаёт пространства, где они реально делают что-то вместе.
Школа.
Университет.
Бизнес.
Культура.
Спорт.
Наука.
Городская среда.
Общие цифровые проекты.
Так борьба с ксенофобией постепенно превращается из морализаторства в социальное проектирование.
Право культур на развитие
Культура имеет право не только на сохранение.
Это принципиально.
Сохранить язык только в архиве — значит сохранить свидетельство о культуре, а не саму живую культуру.
Поэтому право на развитие включает способность создавать:
новую литературу;
современную музыку;
цифровой контент;
образовательные программы;
терминологию для науки и технологий;
современные формы искусства;
экономические проекты;
международные культурные связи.
Культура имеет право меняться.
Даже радикально.
Ни государство, ни этническая элита не должны назначать один исторический момент «подлинной формой» народа.
Русская культура XXI века не обязана быть копией русской культуры XIX века.
Татарская — культуры Казанского ханства.
Якутская — дореволюционной традиционной культуры.
Любой народ жив именно потому, что способен создавать будущее.
Следовательно, принцип культурной защиты нужно расширить:
не только право не исчезнуть,
но и право стать другим, сохранив преемственность.
Именно это делает культуру субъектом, а не экспонатом.
Право человека на индивидуальную траекторию
Наконец, все коллективные права должны быть ограничены фундаментальной нормой:
человек имеет право на собственную жизненную траекторию.
Он может глубоко погрузиться в культуру предков.
Может изучить язык, который семья потеряла несколько поколений назад.
Может стать активистом культурного возрождения.
Но может сделать противоположный выбор.
Не говорить на языке предков.
Создать межэтническую семью.
Принять другую религию.
Остаться нерелигиозным.
Переехать.
Изменить культурное окружение.
Определять себя через несколько принадлежностей.
Или не делать этничность центральной частью собственной идентичности вообще.
Нооэтнизм не оценивает эти варианты по шкале «правильности».
Он оценивает свободу выбора и отсутствие принуждения.
Именно поэтому нооэтническая этика может быть сведена к двойному принципу:
ни государство не должно ассимилировать человека принудительно, ни этнос не должен удерживать человека принудительно.
Между этими двумя свободами и находится пространство живой культуры.
Так складывается этический фундамент всей системы:
равное достоинство ; персональная ответственность ; симметрия защиты ; свободная критика ; запрет коллективной дегуманизации ; право культуры развиваться ; право личности выбирать собственную траекторию.
Без этого Нооэтнизм легко превратился бы либо в новую форму государственного патернализма, либо в систему этнических корпораций, контролирующих своих членов.
С этим принципом он становится проектом свободной коэволюции людей и культур.
ГЛАВА 35. НООЭТНИЗМ, МИГРАЦИЯ И ДЕМОГРАФИЯ
Ни одна теория этнического взаимодействия не может быть полной, если она избегает миграции и демографии.
Именно здесь сталкиваются самые сильные коллективные страхи.
«Нас становится меньше».
«Их становится больше».
«Мы потеряем культуру».
«Они не интегрируются».
«Нас заставят раствориться».
«Нам не дают стать частью общества».
На этой почве особенно легко происходит переход от рационального управления населением к биологизации политики.
Нооэтнизм должен удерживать две мысли одновременно.
Первая:
государство имеет законное право регулировать миграционные потоки, исходя из собственных возможностей и интересов.
Вторая:
человек, пересёкший государственную границу, не перестаёт быть человеком и не получает пониженного достоинства.
Эти принципы не противоречат друг другу.
Противоречие возникает только при двух крайностях.
Первая утверждает:
никакого регулирования миграции быть не должно.
Вторая:
мигрант уже самим своим происхождением является угрозой.
Нооэтнизм отвергает обе.
Свобода взаимодействия и право государства регулировать миграцию
Свободное взаимодействие между людьми является важным источником развития.
Люди переезжают ради:
работы;
образования;
семьи;
безопасности;
предпринимательства;
науки;
культурного обмена.
Миграция способна приносить принимающему обществу значительную пользу.
Дополнительные трудовые ресурсы.
Компетенции.
Предпринимательские связи.
Демографическое пополнение.
Культурные контакты.
Но миграция не существует в институциональном вакууме.
Человек приезжает в систему:
жилья;
школ;
медицины;
рынка труда;
транспорта;
правоохранительных институтов;
местных культурных норм.
Следовательно, государство вправе регулировать:
количество въезда;
критерии пребывания;
трудовую миграцию;
получение гражданства;
требования к законности;
правила интеграции.
Нооэтническая позиция здесь проста:
регулирование потока не равно иерархизации людей.
Можно считать определённый объём миграции чрезмерным для конкретного региона и при этом не считать мигрантов неполноценными.
Можно требовать знания общего языка и одновременно уважать родной язык человека.
Можно депортировать иностранца за установленное законом нарушение миграционного режима, не превращая это в оправдание коллективной ненависти к его этнической группе.
Это различие между управлением процессом и дегуманизацией участников должно быть фундаментальным.
Интеграционная ёмкость общества
Количество мигрантов само по себе недостаточно для оценки риска.
Необходимо понятие интеграционной ёмкости.
Под ней будем понимать способность общества включать новых людей в:
правовую систему;
рынок труда;
языковую среду;
образование;
жилищное пространство;
социальные сети;
гражданские нормы,
не создавая устойчивых зон отчуждения и перегрузки институтов.
Интеграционная ёмкость не фиксирована.
Её можно увеличивать.
Если существуют языковые программы, эффективная регистрация, доступная система обучения детей, прозрачный рынок труда, контроль посредников, развитая инфраструктура и быстрые механизмы разрешения конфликтов, один и тот же миграционный поток переносится легче.
При слабых институтах даже значительно меньший поток может создавать напряжение.
Таким образом, вопрос:
«сколько мигрантов много?»
не имеет универсального ответа.
Необходимо учитывать:
скорость притока;
географическую концентрацию;
возрастную структуру;
квалификацию;
языковую дистанцию;
состояние рынка жилья;
занятость;
качество государственных институтов;
готовность к интеграции;
характер принимающей среды.
Это и есть нооцентрический подход.
Не идеологический ответ:
«миграция всегда полезна»
или
«миграция всегда опасна»,
а управление конкретной системой ограничений и возможностей.
Права мигранта
Миграционный статус может ограничивать часть политических и социальных прав по сравнению с гражданином.
Это нормальное различие.
Но базовое человеческое достоинство не зависит от паспорта.
Мигрант не должен становиться человеком, по отношению к которому общество считает допустимым:
не платить за труд;
применять насилие;
отбирать документы;
угрожать;
использовать фактически принудительный труд;
отказывать в правовой защите из-за происхождения.
Именно здесь проявляется важный нооэтнический принцип.
Если государство хочет управляемой миграции, оно заинтересовано не в создании серой бесправной массы, а в максимальной институциональной прозрачности.
Человек, находящийся вне закона и одновременно экономически необходимый, становится удобным объектом эксплуатации.
А эксплуатация создаёт закрытые этнические сети взаимопомощи.
Закрытые сети усиливают сегрегацию.
Сегрегация увеличивает подозрительность принимающего общества.
Так слабая правовая интеграция сама может производить этнический конфликт.
Следовательно, защита законных прав мигранта — это не только гуманитарный принцип.
Это часть управления социальной устойчивостью.
Интересы принимающего общества
Но симметрия требует признать и другую сторону.
Местное население не обязано игнорировать собственные интересы.
Если высокая концентрация миграции ухудшает доступ к жилью, создаёт инфраструктурную нагрузку или резко изменяет привычную социальную среду, эти проблемы нельзя объявлять автоматически ксенофобией.
Гражданин имеет право обсуждать:
темпы миграции;
требования к интеграции;
нагрузку на инфраструктуру;
рынок труда;
преступность;
образовательные проблемы;
изменение городской среды.
Нооэтническая политика должна не запрещать эти вопросы, а деполитизировать их этнически и решать институционально.
Если существует проблема нелегальной занятости, объектом политики должна быть нелегальная занятость.
Если преступность — конкретное преступное поведение.
Если перегружена школа — инфраструктура и распределение потока.
Необходимо постоянно возвращать проблему от коллективной категории к конкретному механизму.
Иначе формула:
«есть проблема в миграционной системе»
очень быстро превращается в:
«проблема — сами люди определённого происхождения».
Именно этот переход Нооэтнизм должен блокировать.
Культурно-демографическая безопасность
Понятие культурно-демографической безопасности легко использовать неправильно.
В фашизирующейся модели оно означает сохранение «чистоты», биологического большинства или фиксированного этнического состава.
Нооэтнизм вкладывает другой смысл.
Культурно-демографическая безопасность — это способность общества воспроизводить основные институты, языки, культурные среды и гражданскую солидарность при демографических изменениях, не прибегая к расовой или этнической иерархии.
То есть вопрос не:
«как сохранить неизменным процент крови?»
А:
«как сделать так, чтобы быстрые демографические изменения не разрушили ни принимающее общество, ни человеческое достоинство прибывающих?»
Это принципиально другое.
Культура может сохраняться даже при изменении происхождения части её носителей.
Человек способен выучить язык.
Войти в гражданскую культуру.
Принять нормы.
Одновременно он способен привнести новые элементы.
Следовательно, культурное воспроизводство не тождественно генеалогической неподвижности населения.
Нооэтнизм должен защищать культурную преемственность без превращения её в биологический проект.
Это особенно важно в современном мире, где миграция, урбанизация и смешанные семьи делают идею полностью закрытой этнической репродукции всё менее соответствующей социальной реальности.
Межэтническая семья как социальный мост
Межэтническая семья обладает особым значением для Нооэтнизма.
Не потому, что такие семьи должны сознательно создаваться государством или считаться «лучше» моноэтнических.
Любая подобная нормативная политика была бы вторжением в фундаментальную личную свободу.
Смысл другой.
Если два человека свободно создают семью через культурную границу, появляется микросистема интеграции, которая соединяет два прежде раздельных социальных пространства.
Родственники.
Языки.
Праздники.
Семейные истории.
Друзья.
Регионы.
Ребёнок такой семьи часто получает непосредственный опыт того, что две идентичности могут сосуществовать внутри одного дома.
Именно поэтому межэтническая семья способна становиться мощным социальным мостом.
Но Нооэтнизм не должен романтизировать её.
В смешанной семье также могут возникать конфликты:
какой язык передавать ребёнку;
какую религию;
какие традиции;
какую фамилию;
какую идентичность.
Задача общества — не предписать ответ.
А предоставить условия, при которых не требуется уничтожать одну сторону для сохранения другой.
Например, многоязычная образовательная инфраструктура резко расширяет пространство семейного выбора.
Тогда ребёнку не обязательно отказываться от одного наследия из-за технической невозможности поддерживать два.
Таким образом, институты способны увеличивать совместимость семейных идентичностей.
Репродуктивная изоляция
Обратным явлением является репродуктивная изоляция.
В социальном смысле она означает устойчивое стремление группы ограничивать брачные и семейные связи собственными границами.
Такое поведение может иметь множество причин.
Религиозные нормы.
Язык.
Географическая изоляция.
Семейные ожидания.
Желание сохранить культуру.
Само по себе предпочтение партнёра из близкой культурной среды не является фашизмом и не должно становиться объектом государственного принуждения.
Свобода выбора включает право человека предпочитать культурно близкого партнёра.
Проблема появляется, когда личное предпочтение превращается в коллективный запрет.
Когда межэтнический брак считается предательством.
Когда человек подвергается угрозам.
Когда семья или община претендуют на право решать за него.
Тогда культурное самосохранение начинает нарушать индивидуальную субъектность.
На макроуровне крайне закрытые брачные сети также могут повышать социальную дистанцию между группами.
Если люди поколениями:
не создают общих семей;
не живут вместе;
учатся отдельно;
работают в отдельных сетях,
возникает высокая сегментация общества.
Но решение Нооэтнизма — не государственная политика принудительного смешения.
Это было бы несовместимо с его этикой.
Решение — снятие искусственных барьеров, после чего индивидуальный выбор остаётся свободным.
Генетическое разнообразие и пределы биологических аналогий
Здесь необходимо провести особенно жёсткую границу.
Человеческие популяции обладают генетическим разнообразием.
Но этническая культура и генетическая популяция — не одно и то же.
Язык не является геном.
Национальная идентичность не имеет простого биологического эквивалента.
Культурные границы исторически меняются гораздо быстрее генетических.
Люди мигрируют.
Ассимилируются.
Меняют язык.
Вступают в смешанные семьи.
Поэтому попытка построить этническую политику непосредственно на популяционной генетике очень быстро приводит к ложным выводам.
Особенно опасно механически переносить понятие биологического гетерозиса на людей.
Панкультурный гетерозис, сформулированный в предыдущей главе, является метафорой социального и культурного рекомбинационного эффекта.
Из него не следует:
что смешанные дети биологически «лучше»;
что этнически однородные люди «хуже»;
что государство должно стимулировать определённые браки ради генетического результата;
что существует биологическая шкала этнической ценности.
Такие утверждения были бы прямым возвращением к биополитике, от которой Нооэтнизм принципиально отказывается.
Генетические знания могут использоваться в медицине и научных исследованиях в пределах их реальной применимости.
Но они не должны превращаться в политическую метафизику народа.
Нооэтнизм интересует прежде всего не «смешение генов», а рекомбинация знаний, социальных сетей, языков, культурных компетенций и способов мышления.
Именно здесь находится его предмет.
Почему Нооэтнизм несовместим с расовой и евгенической иерархией
Из сказанного следует прямой вывод.
Нооэтнизм несовместим с расовой политикой не случайно, а структурно.
Расовая и евгеническая логика исходят из возможности классифицировать людей по наследственной человеческой ценности.
Одни признаки объявляются желательными.
Другие — нежелательными.
Следующий шаг практически неизбежен:
если государство знает, какие люди «лучше», оно получает соблазн управлять их воспроизводством.
Так возникает евгеническая политика.
Кто должен иметь больше детей?
Кто меньше?
Какие браки желательны?
Какие нежелательны?
Нооэтнизм отвергает саму постановку вопроса на уровне этнической или расовой ценности.
Его развитие строится через расширение возможностей человека, а не через селекцию людей.
Если системе нужны более образованные граждане — необходимо улучшать образование.
Более здоровые — здравоохранение и условия жизни.
Более творческие — культурную и интеллектуальную среду.
Более продуктивные — институты.
Не нужно объявлять одни категории людей наследственно лучшими, чтобы развивать человеческий потенциал.
Это принципиальное расхождение.
Фашистская биополитика говорит:
«улучшим общество, улучшая состав населения».
Нооэтнизм отвечает:
«улучшим общество, улучшая возможности каждого человека и качество взаимодействия между людьми».
Здесь особенно ясно видно различие двух цивилизационных проектов.
Один стремится управлять людьми как биологическим материалом.
Другой — создавать условия для раскрытия их субъектности.
Миграция как экзамен для Нооэтнизма
В конечном счёте именно миграция является одним из наиболее трудных практических тестов новой парадигмы.
Очень легко быть сторонником культурного многообразия там, где оно уже исторически привычно.
Значительно труднее — когда новые группы прибывают быстро, обладают заметной культурной дистанцией и концентрируются в отдельных пространствах.
Поэтому зрелая Нооэтническая политика должна одновременно уметь сказать:
государство имеет право контролировать границу;
общество имеет право обсуждать объём миграции;
мигрант обязан соблюдать закон;
интеграция требует усилий и от прибывающего;
культурная закрытость может создавать реальные проблемы;
и одновременно:
мигрант не является человеком второго сорта;
этничность не является доказательством преступности;
религия не создаёт презумпцию нелояльности;
проблемы миграции нельзя переносить на всех граждан похожего происхождения;
культурная интеграция не обязана означать полное растворение.
Только одновременное удержание этих принципов позволяет выйти из политической качели:
наивное отрицание проблем ; ксенофобная гиперболизация проблем.
Нооэтнизм требует третьего пути:
рациональное регулирование + равное достоинство + реальная интеграция + культурная проницаемость + индивидуальная свобода.
ГЛАВА 36. НООЭТНИЗМ КАК ПРЯМАЯ АЛЬТЕРНАТИВА ФАШИЗМУ
Теперь можно вернуться к исходному вопросу всего суперкомпендиума.
Почему Нооэтнизм вообще оказался необходим?
Не просто потому, что мультикультурализм или ассимиляция имеют недостатки.
Его глубинная причина находится в первой части книги.
Мы обнаружили определённую машину фашизации.
Она получает человеческое различие и последовательно преобразует его в:
категорию;
иерархию;
вражду;
политическое исключение;
насилие.
Следовательно, настоящая альтернатива фашизму должна делать не просто обратные политические заявления.
Она должна содержать обратную машину.
Систему, которая получает то же самое различие, но преобразует его в:
субъектность;
взаимодействие;
совместимость;
рекомбинацию;
новую сложность.
Именно поэтому Нооэтнизм является не просто антифашистской идеологией.
Он представляет собой структурную альтернативу механике фашизации.
Две модели различия
Фашистская модель начинает с подозрения к различию.
Другой отличается.
Следовательно, потенциально опасен.
Если различие устойчиво, оно становится границей.
Если граница важна, её необходимо защищать.
Если за границей существует коллективный чужой, появляется возможность иерархизации.
Нооэтническая модель начинает иначе.
Различие означает наличие дополнительного варианта человеческого опыта.
Оно может быть конфликтным.
Может создавать сложности.
Но из самого факта различия не следует вражда.
Различие необходимо исследовать.
Определить его совместимость с общими нормами.
Создать интерфейсы взаимодействия.
Если возможно — использовать его как ресурс рекомбинации.
Таким образом:
фашистская формула —
различие ; угроза;
нооэтническая —
различие ; возможность, требующая разумной организации.
Это не наивный оптимизм.
Некоторые различия действительно конфликтуют.
Культура, признающая принудительное насилие нормой, сталкивается с правовой системой, запрещающей его.
Но Нооэтнизм локализует конфликт на уровне конкретной нормы, а не переносит его на человеческую ценность целого народа.
Именно это сохраняет возможность совместной жизни.
Две модели человека
Фашистская модель видит человека преимущественно как носителя коллективного свойства.
Он ценен постольку, поскольку:
принадлежит;
служит;
воспроизводит;
защищает;
подчиняется общей цели.
Его индивидуальность вторична.
Нооэтнизм переворачивает отношение.
Человек может глубоко принадлежать этносу.
Но ни одна принадлежность не исчерпывает его.
Он является субъектом, способным:
выбирать;
менять идентичность;
соединять культуры;
критиковать своих;
входить в новые сообщества;
выходить из старых;
создавать новое.
Фашизм стремится сделать человека функцией целого.
Нооэтнизм стремится сделать коллективы пространствами развития человека.
Именно поэтому его основная антропологическая формула:
человек принадлежит этносу, но не принадлежит этносу как собственность.
Две модели идентичности
Фашистская идентичность стремится быть одномерной.
Человек должен знать, кто он.
И это «кто» должно определять максимум его политических обязательств.
Смешанность вызывает подозрение.
Переход через границу — страх.
Космополитизм — нелояльность.
Множественная принадлежность — размывание.
Нооэтническая идентичность, напротив, многоуровнева.
Она допускает:
этнический уровень;
региональный;
гражданский;
религиозный;
профессиональный;
цивилизационный;
общечеловеческий.
Главное условие — их совместимость с базовыми правами других людей.
Таким образом, фашизм решает проблему сложности идентичности через редукцию.
Нооэтнизм — через организацию сложности.
Это один из наиболее глубоких мировоззренческих разломов между ними.
Фашизирующей системе удобен человек, которого можно полностью мобилизовать одной категорией.
Нооэтнической — человек, способный одновременно удерживать несколько связей и поэтому менее восприимчивый к тотальному разделению мира на два лагеря.
Две модели государства
Фашистская модель склонна видеть государство либо как воплощение коллективного сверхцелого, либо как главный инструмент его исторической воли.
Государство определяет:
кто принадлежит;
кто враг;
какое прошлое правильно;
какое будущее обязательно.
Право всё больше становится средством политической цели.
Нооэтническая модель требует иной роли.
Государство должно быть архитектором совместимости субъектностей.
Не владельцем народов.
И не этнически нейтральной пустотой.
Его задачи значительно сложнее.
Оно должно поддерживать:
общее право;
равное гражданское достоинство;
общий язык коммуникации;
культурные права;
механизмы межэтнического взаимодействия;
региональную субъектность;
защиту личности от коллективного принуждения;
защиту культур от насильственного уничтожения.
В такой системе государство является не высшим этносом.
И не механизмом ликвидации этносов.
Оно становится метаинститутом, способным обеспечить их совместное существование и коэволюцию.
Для России это особенно важно.
Сильное российское государство в нооэтническом понимании — не то, где все стали одинаковыми.
И не то, где каждый народ живёт в собственной закрытой политической клетке.
Это государство, где огромное число различий не снижает управляемость, а повышает суммарный потенциал.
Две модели национального единства
Фашизм понимает единство преимущественно как уменьшение различий.
Один народ.
Одна воля.
Один исторический нарратив.
Один политический центр.
Один образ будущего.
Чем меньше внутренних противоречий, тем сильнее целое.
На первый взгляд такая система кажется очень прочной.
Но жёсткость не равна устойчивости.
Материал, не способный деформироваться, может разрушиться при нагрузке.
Нооэтническое единство устроено иначе.
Оно предполагает единство совместимости, а не единство одинаковости.
Люди могут спорить.
Различаться.
Сохранять собственные языки.
Иметь разные исторические памяти.
Но существует метауровень:
единое право;
общее гражданство;
общая безопасность;
общая политическая ответственность;
взаимное признание субъектности;
возможность сотрудничества.
Такое единство внешне менее монолитно.
Но потенциально более адаптивно.
Оно не требует уничтожать различие каждый раз, когда возникает новая социальная реальность.
Именно поэтому Нооэтнизм может быть описан как переход:
от монолитного единства к интегрированной сложности.
Две модели будущего
Фашистское будущее почти всегда связано с восстановлением.
Когда-то существовало великое состояние.
Затем произошло падение.
Враг лишил коллектив его естественного положения.
Следовательно, будущее должно вернуть утраченное.
Это будущее в значительной степени обращено назад.
Даже когда оно использует новейшие технологии, его смысл задаётся мифологизированным прошлым.
Нооэтнизм ориентирован противоположно.
Прошлое является ресурсом.
Но оно не является чертежом будущего.
Будущее должно содержать формы, которых раньше не существовало.
Новые идентичности.
Новые культурные комбинации.
Новые технологические системы.
Новые институты.
Новые формы метакультуры.
В этом смысле Нооэтнизм является принципиально эволюционной парадигмой.
Его центральное слово — не «возвращение».
А развитие.
Не восстановить прежнюю чистоту.
А повысить сложность.
Не вернуться в золотой век.
А создать качество, которого золотой век не имел.
Именно здесь появляется фундаментальное расхождение:
фашизм сакрализует утраченное прошлое; Нооэтнизм проектирует ещё не существовавшее будущее.
От этнической конкуренции к коэволюции
Обычная националистическая модель склонна рассматривать этносы как конкурентов за ограниченные ресурсы.
Территорию.
Демографическое пространство.
Политическую власть.
Культурное влияние.
Языковую среду.
В такой системе выигрыш одного действительно часто кажется потерей другого.
Если один язык расширяется, другой сокращается.
Если один этнос получает больше власти, другой меньше.
Если одна историческая версия признана государственной, другая вытесняется.
Это логика нулевой суммы.
Нооэтнизм стремится изменить саму структуру игры.
Не просто справедливее распределить фиксированный ресурс, а создать новые виды совместного ресурса.
Например, развитие технологий автоматического перевода позволяет одновременно сохранять языковое разнообразие и уменьшать коммуникационные издержки.
Цифровизация культурного наследия позволяет открыть малую культуру огромной внешней аудитории.
Смешанные образовательные и исследовательские проекты создают знания, которыми пользуются все.
Межэтнические предпринимательские сети открывают новые рынки.
Таким образом, появляется возможность коэволюции.
Коэволюция означает, что развитие одного субъекта изменяет среду так, что другой также получает новые возможности развития.
Это не означает отсутствия конкуренции.
Конкуренция сохранится.
Но она перестаёт быть единственной моделью отношения.
Система постепенно переходит:
от «кто победит?» —
к:
«какие формы взаимодействия увеличивают пространство возможностей всех участников?»
Именно это является нооэтнической сверхзадачей.
Если два народа развиваются рядом, это ещё сосуществование.
Если они обмениваются — взаимодействие.
Если изменение одного начинает создавать новые возможности другому — коэволюция.
Именно коэволюция превращает многообразие из статического состояния в динамический двигатель.
Фашистская и нооэтническая сенсограммы
Теперь две машины можно поставить рядом.
Фашистская:
различие ; категоризация ; абсолютная идентичность ; иерархия ; коллективное сверхцелое ; враг ; дегуманизация ; моральное исключение ; насилие ; концентрация власти ; очищение ; замыкание.
Нооэтническая:
различие ; признание субъектности ; равное достоинство ; проницаемость ; совместимые идентичности ; взаимодействие ; взаимное обучение ; рекомбинация ; коэволюция ; новое качество ; расширение субъектности ; суперразвитие.
Обе системы работают с одним исходным материалом:
человеческим различием.
Именно поэтому они являются прямыми альтернативами.
Фашизм спрашивает:
как организовать различия в иерархию?
Нооэтнизм:
как организовать различия в производительную сложность?
Фашизм строит систему через закрытие.
Нооэтнизм — через управляемую проницаемость.
Фашизм превращает границу в стену.
Нооэтнизм — в интерфейс.
Фашизм стремится очистить систему от несовместимого.
Нооэтнизм стремится сначала определить, можно ли создать более сложную форму совместимости.
И только там, где нарушаются фундаментальные права, устанавливает жёсткую границу общего закона.
Нооэтнический Метапаспорт
После построения Метапаспорта фашизма необходимо создать симметричный инструмент — Нооэтнический Метапаспорт.
Его задача противоположна фашистскому.
Он должен позволить оценивать государство, регион, город, организацию или социальную систему по тому, насколько хорошо она превращает многообразие в совместимое развитие.
Первый параметр — положение личности.
Может ли человек свободно определять собственную идентичность?
Имеет ли право на смешанную принадлежность?
Может ли дистанцироваться от собственной общины?
Защищён ли от коллективного принуждения?
Второй — положение культур.
Способны ли они воспроизводить язык, память и современное культурное творчество?
Или существуют только декоративно?
Третий — гражданское равенство.
Зависит ли доступ к правам, государственным институтам и возможностям от происхождения?
Четвёртый — этническая проницаемость.
Насколько легко возникают межэтнические дружеские, профессиональные, образовательные и семейные связи?
Пятый — совместимость идентичностей.
Должен ли человек выбирать между этносом и государством?
Между религией и гражданством?
Между региональной и общенациональной принадлежностью?
Шестой — языковая архитектура.
Существует ли эффективный общий язык коммуникации при реальных возможностях сохранения и развития других языков?
Седьмой — характер исторической памяти.
Создаёт ли она коллективную вину и наследственную вражду или позволяет признавать преступления без эссенциализации потомков?
Восьмой — характер миграционной интеграции.
Создаёт ли система устойчивые параллельные общества или обеспечивает вход новых людей в общие институты без требования полного культурного растворения?
Девятый — интенсивность рекомбинации.
Возникают ли на пересечении культур новые формы искусства, образования, предпринимательства, науки и городской жизни?
Десятый — коэволюционный эффект.
Способно ли развитие одной группы увеличивать возможности других?
И наконец — динамика общей субъектности.
Становится ли общество в результате взаимодействия более свободным, более интеллектуально сложным, более инновационным и более устойчивым?
Именно последний параметр является главным.
Потому что Нооэтнизм — не культ многообразия ради самого многообразия.
Он представляет собой систему, где многообразие оправдывает себя через рост возможностей человека и общества.
Можно поэтому представить наиболее компактный Нооэтнический Метапаспорт как цепь:
равное достоинство ; свобода идентичности ; культурная субъектность ; проницаемость ; совместимость ; взаимодействие ; рекомбинация ; коэволюция ; новое качество ; рост общей субъектности.
Эта формула зеркальна Метапаспорту фашизма.
Там человек всё сильнее растворяется в категории.
Здесь категория всё больше превращается в ресурс человека.
Там различие ведёт к уменьшению пространства допустимого.
Здесь — к расширению пространства возможного.
Там государство стремится управлять идентичностью через мобилизацию.
Здесь — создавать инфраструктуру её свободной коэволюции.
Там сильное целое требует слабой личности.
Здесь сильное целое строится из усиливающихся субъектностей.
На этом завершается теоретическое ядро Нооэтнизма.
Теперь у нас есть:
Нооцентризм как методологический принцип;
свобода личности как этическая граница;
Трансэтнизм как переход через культурную границу;
Панэтнизм как солидарность с многообразием;
Метаэтнизм как новый уровень общей принадлежности;
Гармонический этнизм как совместимость сильных субъектностей;
этническая проницаемость как условие взаимодействия;
Панкультурная рекомбинация как механизм создания новых форм;
Панкультурный гетерозис как гипотеза дополнительного качества;
коэволюция как динамическая модель развития;
Нооэтнический Метапаспорт как сравнительный инструмент.
Но теория остаётся теорией, пока она не получила институтов.
Как практически сделать языки проницаемыми?
Как уменьшить стоимость межкультурной коммуникации?
Как использовать искусственный интеллект, не превратив его в машину этнического профилирования?
Как должна выглядеть школа?
Как устроить миграционную интеграцию?
Как измерять этнический климат?
Как предупреждать конфликт до того, как он превращается в насилие?
Как сделать такую систему самообучающейся?
Именно здесь Нооэтнизм должен перейти в следующую форму — Эконооэтнизм.
Если Нооэтнизм отвечает на вопрос:
каким должно быть разумно организованное многоэтническое общество?
то Эконооэтнизм должен ответить:
какими конкретными институтами заставить такую систему работать в реальной жизни?
*********
ЧАСТЬ V. ЭКОНООЭТНИЗМ: ИНСТИТУТЫ ГАРМОНИЗАЦИИ И СУПЕРРАЗВИТИЯ
Предыдущая часть сформулировала Нооэтнизм как общую теорию разумной организации этнического многообразия.
Были определены его основные принципы:
равное человеческое достоинство;
свобода идентичности;
право этноса на развитие без права собственности на человека;
совместимые и многоуровневые идентичности;
этническая проницаемость;
Трансэтнизм;
Панэтнизм;
Метаэтнизм;
Панкультурная рекомбинация;
Панкультурный гетерозис;
коэволюция культур.
Но между правильной теорией и реально работающим обществом существует огромная дистанция.
Можно провозгласить равенство народов — и сохранять повседневную дискриминацию.
Можно юридически признать языковое многообразие — и наблюдать исчезновение языков.
Можно провозглашать дружбу народов — и одновременно допускать этнически сегрегированные школы, рынки труда, районы и цифровые сообщества.
Можно осуждать ксенофобию — и ничего не делать с социальными механизмами, которые воспроизводят её каждый день.
Следовательно, Нооэтнизм должен перейти от нормативной теории к институциональной системе.
Нужны организации.
Процедуры.
Технологии.
Образовательные модели.
Языковые инструменты.
Системы искусственного интеллекта.
Механизмы раннего предупреждения конфликтов.
Новые модели миграционной интеграции.
Новые форматы культурного взаимодействия.
И главное — необходима способность всей системы наблюдать собственные результаты, обнаруживать ошибки и изменяться.
Именно эту институциональную форму Нооэтнизма мы называем Эконооэтнизмом.
Если Нооэтнизм отвечает на вопрос:
каким должно быть разумно организованное многоэтническое общество?
то Эконооэтнизм отвечает:
какими институтами, технологиями и механизмами обратной связи сделать такое общество реально работающим и саморазвивающимся?
ГЛАВА 37. ОТ ИДЕИ К САМООБУЧАЮЩЕЙСЯ ЭКОСИСТЕМЕ
Почему одной правильной идеологии недостаточно
История неоднократно показывала: провозглашение правильного принципа не гарантирует правильного результата.
Можно записать в законе равенство граждан и одновременно иметь устойчивую неформальную дискриминацию.
Можно создать программу сохранения языков, но построить её так неэффективно, что молодое поколение практически не будет пользоваться языком.
Можно проводить десятки фестивалей дружбы народов и не замечать, что дети разных этнических групп почти не взаимодействуют вне официальных мероприятий.
Можно годами бороться с межэтнической напряжённостью исключительно информационными кампаниями, хотя её реальные причины находятся в:
жилищной сегрегации;
рынке труда;
школьной среде;
миграционной системе;
цифровых сообществах;
локальных конфликтах;
неравенстве доступа к государственным институтам.
Следовательно, между ценностью и социальным результатом находится институциональная архитектура.
Равенство должно иметь процедуру.
Свобода — механизм защиты.
Многоязычие — образовательную инфраструктуру.
Этническая проницаемость — реальные пространства контакта.
Панкультурная рекомбинация — площадки, где она может происходить.
Именно поэтому Нооэтнизм не должен останавливаться на утверждении:
«люди должны уважать друг друга».
Необходимо дополнительно спросить:
что делает уважительное взаимодействие более вероятным?
Что делает дискриминацию дорогой и невыгодной?
Что облегчает контакт?
Что уменьшает стоимость изучения языка?
Что позволяет обнаружить рост взаимной радикализации до того, как возникает насилие?
Что позволяет отличить эффективную программу гармонизации от красивого отчёта?
Так теория переходит к институтам.
Определение Эконооэтнизма
В рамках предлагаемой концепции Эконооэтнизм — это распределённая самообучающаяся система институтов, технологий и общественных практик, предназначенная для практической реализации Нооэтнизма, гармонизации этнических отношений и преобразования культурного многообразия в ресурс развития.
В этом определении принципиальны несколько характеристик.
Первая — распределённость.
Этнические отношения нельзя поручить одному государственному ведомству.
Они возникают в семье.
Школе.
Университете.
На рабочем месте.
В больнице.
На рынке жилья.
В правоохранительной системе.
В социальной сети.
В религиозной общине.
В миграционной среде.
Следовательно, и институциональная система должна присутствовать на всех этих уровнях.
Вторая — самообучаемость.
Эконооэтнизм не предполагает существования однажды найденного идеального набора решений.
Общество меняется.
Технологии меняются.
Миграционные потоки меняются.
Языковая ситуация меняется.
Возникают новые формы цифровой коммуникации.
Значит, институты должны уметь учиться на последствиях собственной деятельности.
Третья — системность.
Отдельная языковая программа сама по себе недостаточна.
Отдельный закон против дискриминации недостаточен.
Отдельная школа межкультурной коммуникации недостаточна.
Необходима связанная сеть институтов.
Четвёртая — развивающая направленность.
Целью является не только отсутствие конфликта.
Многоэтническое общество должно становиться:
более интеллектуально сложным;
более культурно продуктивным;
более связанным;
более инновационным;
более способным использовать собственное разнообразие.
Именно поэтому Эконооэтнизм является системой не только гармонизации, но и Суперразвития.
От национальной политики к экосистеме
Традиционная государственная национальная политика часто устроена вертикально.
Существует орган управления.
Он создаёт программы.
Направляет финансирование.
Проводит мероприятия.
Собирает отчётность.
Подобная система необходима, но недостаточна.
Потому что реальные межэтнические процессы обладают сетевой природой.
Представим конфликт в школе.
Он начинается с нескольких оскорблений.
Затем появляется видео.
Видео распространяется в социальных сетях.
Подключаются этнически ориентированные каналы.
Случай интерпретируется как нападение одной группы на другую.
Появляются аналогичные старые истории.
Политические активисты используют ситуацию.
Через несколько дней локальная школьная проблема превращается в межрегиональный информационный конфликт.
Какой институт должен ею заниматься?
Школа?
Полиция?
Муниципалитет?
Медиа?
Социальные платформы?
Национально-культурные организации?
Ответ:
все они являются частями одной системы.
Именно поэтому Эконооэтнизм должен быть не вертикалью одного ведомства, а экосистемой связанных операторов.
Если один институт обнаруживает сигнал, другие получают возможность реагировать в пределах собственных полномочий.
Не для тотального контроля над обществом.
А для того, чтобы сложная проблема не оставалась невидимой до момента взрыва.
Распределённая институциональная система
Эконооэтническая архитектура должна включать множество уровней.
На государственном уровне:
право;
антидискриминационные нормы;
миграционную политику;
языковую инфраструктуру;
статистику;
образовательные стандарты;
защиту культурного наследия.
На региональном:
работу с конкретной языковой и культурной средой;
региональные программы взаимодействия;
поддержку локальных культурных институтов;
медиацию конфликтов.
На муниципальном:
школы;
районы;
городские сообщества;
рынок жилья;
локальные миграционные процессы.
На общественном:
культурные организации;
диаспоры;
профессиональные объединения;
религиозные сообщества;
волонтёрские движения;
семьи.
На технологическом:
языковые модели;
перевод;
цифровые архивы;
системы обучения;
аналитические инструменты;
средства раннего обнаружения конфликтной динамики.
Важнейший принцип здесь — функциональное распределение, а не тотальная централизация.
Один институт лучше решает языковую задачу.
Другой — школьную.
Третий — конфликтную.
Четвёртый — миграционную.
Пятый — культурную.
Эконооэтнизм связывает их общей системой принципов и обратной связи.
Можно выразить это так:
не единый оператор этничности, а множество операторов совместимости.
Это принципиально более гибкая архитектура.
Государство и общество
Эконооэтнизм не может быть исключительно государственным проектом.
Но он не может быть и полностью негосударственным.
Если государство устраняется, остаются отношения силы.
Более многочисленные группы получают преимущества.
Более богатые организации создают лучшую инфраструктуру.
Малые языки проигрывают крупным.
Человек, столкнувшийся с дискриминацией, может не иметь эффективной защиты.
Следовательно, государство необходимо.
Его базовые функции:
защищать равное достоинство граждан;
обеспечивать единое правовое пространство;
пресекать насилие;
защищать человека от дискриминации;
защищать человека от давления собственной общины;
обеспечивать общий язык коммуникации;
создавать инфраструктуру для развития других языков;
регулировать миграцию;
поддерживать исследование и мониторинг процессов.
Но государство должно понимать границы собственной компетенции.
Оно не должно определять:
какая этничность человеку обязательна;
какой должна быть его семейная идентичность;
с кем ему вступать в брак;
насколько сильно он обязан идентифицироваться с культурой предков;
какая культурная смесь допустима.
Общество действует иначе.
Оно создаёт содержательную жизнь культур.
Литературу.
Музыку.
Образование.
Семейные связи.
Предпринимательство.
Горизонтальные проекты.
Именно общество производит большую часть живой панкультурной рекомбинации.
Поэтому оптимальное разделение выглядит следующим образом:
государство гарантирует права и инфраструктуру; общество свободно производит культурное содержание и новые формы взаимодействия.
Экспериментирование
Сложное общество невозможно эффективно регулировать только единым набором инструкций.
Россия слишком разнообразна.
Мегаполис и небольшое поселение имеют разные проблемы.
Республика с сильным региональным языком отличается от территории, где малый язык находится на грани исчезновения.
Миграционная ситуация Москвы отличается от миграционной ситуации небольшого промышленного города.
Следовательно, необходим институциональный эксперимент.
Один регион может тестировать новую систему обучения нескольким языкам.
Другой — цифровую платформу культурного обмена.
Третий — новую модель школьной медиации.
Четвёртый — систему интеграции мигрантов.
Пятый — программу сохранения исчезающего языка.
Но слово «эксперимент» требует жёсткого ограничения.
Люди не являются лабораторным материалом.
Нельзя экспериментировать с:
равноправием;
базовыми правами;
принудительным изменением идентичности;
обязательными брачными моделями;
этническим ранжированием.
Экспериментировать можно с институтами и способами решения задач.
Например:
какая методика лучше обучает языку?
какая модель школьного взаимодействия эффективнее снижает травлю?
какой цифровой сервис действительно увеличивает использование малого языка?
какой способ миграционной адаптации быстрее вводит человека в законный рынок труда?
Так эксперимент становится инструментом обучения системы, а не оправданием социальной инженерии над человеком.
Отбор успешных практик
Эксперимент без оценки результата бесполезен.
Но и оценка может быть ложной.
Представим программу сохранения языка.
В отчёте:
создан сайт;
напечатаны учебники;
проведены конференции.
Формально программа выполнена.
Но пользуются ли языком дети?
Появляется ли новый цифровой контент?
Можно ли на языке взаимодействовать с современными технологиями?
Именно поэтому Эконооэтнизм должен различать показатель деятельности и показатель результата.
Количество мероприятий — деятельность.
Изменение реального поведения — результат.
Количество уроков языка — деятельность.
Способность ребёнка говорить — результат.
Количество межкультурных фестивалей — деятельность.
Рост реальных межгрупповых связей — результат.
Следовательно, успешная практика должна оцениваться сразу по нескольким направлениям.
Уменьшает ли она конфликтность?
Расширяет ли субъектность?
Увеличивает ли культурную проницаемость?
Сохраняет ли свободу человека?
Повышает ли эффективность институтов?
Создаёт ли новое качество?
Так формируется многокритериальный отбор.
Нооэтническая практика успешна не потому, что красиво соответствует доктрине.
Она успешна потому, что создаёт измеримый положительный эффект без разрушительных побочных последствий.
Обратная связь
Центральный механизм Эконооэтнизма — обратная связь.
Любое вмешательство должно возвращать системе информацию о собственных последствиях.
Основной цикл выглядит так:
наблюдение ; диагностика ; гипотеза ; институциональное действие ; измерение результата ; оценка побочных эффектов ; корректировка ; повторное действие.
Это превращает государственную и общественную политику из набора кампаний в непрерывное обучение.
Например, появляется программа многоязычного образования.
Первый год показывает хороший рост владения региональным языком, но снижение качества некоторых других предметов.
Система не должна выбирать между двумя идеологическими лагерями:
«язык важнее всего»
или
«программу нужно отменить».
Необходимо изменить методику.
Применить ИИ-обучение.
Перераспределить часы.
Создать индивидуальные траектории.
Повторно проверить результат.
Именно такая способность отличает самообучающуюся экосистему от догматической системы.
Догма говорит:
«правильная модель не может дать плохой результат».
Эконооэтнизм говорит:
«если хороший принцип дал плохой практический результат, нужно изменить способ реализации».
Самообучение без тотального наблюдения
Однако идея обратной связи содержит серьёзную опасность.
Чтобы измерять общество, можно начать собирать огромный массив данных о людях.
Национальность.
Религию.
Язык.
Политические взгляды.
Социальные связи.
Миграционную историю.
И превратить систему гармонизации в систему этнического наблюдения.
Это было бы фундаментальным извращением Нооэтнизма.
Следовательно, измерение должно быть организовано таким образом, чтобы анализировать процессы, а не создавать государственное досье на этническую личность.
Не:
«гражданин Иванов имеет такой этнический рейтинг».
А:
«в данном секторе выросла частота дискриминационных практик».
Не:
«эта семья недостаточно интегрирована».
А:
«в этом районе существуют признаки социальной сегрегации».
Нооэтнический ИИ должен помогать обнаруживать структурные проблемы, но не превращать происхождение человека в подозрительную характеристику.
Это один из главных этических предохранителей Эконооэтнизма.
Ограничения социальной инженерии
Самая опасная иллюзия любой рационалистической теории — предположение, что общество можно полностью спроектировать.
Если мы знаем, какие отношения кажутся гармоничными, может возникнуть соблазн сделать их обязательными.
Определить:
сколько должно быть смешанных браков;
какой процент населения должен знать определённый язык;
какая интенсивность национальной идентичности допустима;
какие культурные комбинации полезны;
как должен вести себя «идеальный» гражданин.
В этот момент Нооэтнизм перестал бы быть Нооэтнизмом.
Он превратился бы в новую систему коллективного управления человеком.
Поэтому необходимо признать ограниченную проектируемость общества.
Можно проектировать:
законы;
институты;
образовательные инструменты;
инфраструктуру;
системы перевода;
процедуры медиации;
стимулы.
Но нельзя проектировать конечную личность.
Можно открыть человеку возможность изучать три языка.
Нельзя приказать ему любить три культуры.
Можно убрать дискриминационный барьер для межэтнического брака.
Нельзя обязать человека создать такую семью.
Можно сделать культуру доступной.
Нельзя заставить человека идентифицироваться с ней.
Именно поэтому основная инженерная единица Эконооэтнизма — не человек, а условия свободного взаимодействия.
Его базовая институциональная формула:
максимум возможностей ; минимум принуждения ; измерение результата ; постоянная коррекция ; защита индивидуальной субъектности.
Именно так Нооэтнизм получает способность существовать не только как теория, но как живая самообучающаяся экосистема.
Первой областью, где такой подход способен радикально изменить старую структуру этнической проблемы, является язык.
Потому что многие культуры разделены не враждой, а элементарной невозможностью непосредственно понимать друг друга.
ГЛАВА 38. ЯЗЫКОВАЯ РЕВОЛЮЦИЯ
Язык является одной из самых мощных человеческих инфраструктур.
Через него передаются:
знания;
эмоции;
историческая память;
законы;
семейные истории;
религия;
юмор;
литература;
наука;
политика.
Поэтому языковая граница одновременно является культурной границей.
Если люди не понимают язык друг друга, они зависят от посредника.
Если посредник добросовестен — проблема ограничена.
Если он политически заинтересован — между группами можно построить практически любую картину взаимной враждебности.
Следовательно, языковая взаимопонятность является инфраструктурой доверия.
Но традиционные языковые модели почти всегда сталкивались с противоречием.
Общему государству нужен общий язык.
Малым народам необходимо сохранять собственные языки.
Чем сильнее унификация, тем выше риск ассимиляции.
Чем сильнее языковая изоляция, тем выше коммуникационные издержки.
Долгое время выбор казался почти бинарным:
эффективность или разнообразие.
Технологическая революция позволяет поставить задачу иначе.
Не выбирать между одним и многими языками.
А построить систему:
сильный общий язык + доступное многоязычие + цифровая жизнеспособность малых языков + практически универсальный перевод.
Именно это является смыслом нооэтнической языковой революции.
Язык как инфраструктура совместимости
Идентичности становятся совместимыми гораздо легче, если люди способны общаться непосредственно.
Представитель другой группы перестаёт быть абстрактной категорией.
У него появляется голос.
Юмор.
Биография.
Конкретное мнение.
Это не уничтожает конфликт автоматически.
Люди могут прекрасно понимать язык друг друга и всё равно противостоять друг другу.
Но отсутствие языкового барьера резко уменьшает зависимость от коллективных стереотипов.
Особенно важен ещё один эффект.
Язык предоставляет доступ не только к людям, но и к внутренней культуре.
Перевод позволяет прочитать содержание.
Знание языка позволяет чувствовать:
интонацию;
игру слов;
ритм;
неявную иронию;
исторические ассоциации.
Следовательно, языковая проницаемость имеет несколько уровней.
Первый — возможность передать информацию.
Второй — возможность понимать человека.
Третий — возможность входить в культурный контекст.
Нооэтническая языковая политика должна стремиться развивать все три.
Русский язык как общий язык коммуникации
В российской системе русский язык выполняет уникальную интеграционную функцию.
Он позволяет гражданам разных регионов непосредственно взаимодействовать друг с другом.
Без общего языка огромная федерация неизбежно получила бы гораздо более высокие коммуникационные издержки.
Поэтому сильный русский язык необходим Нооэтнизму.
Но здесь возникает принципиальная развилка.
Первая модель утверждает:
для силы русского языка необходимо ослабление других языков.
Вторая:
русский язык может оставаться сильным общим языком при одновременном развитии других языков России.
Нооэтнизм строится на второй модели.
Русский язык должен быть не инструментом этнического растворения, а универсальным интерфейсом российского пространства.
Татарин не становится этнически русским оттого, что свободно говорит по-русски.
Якут не перестаёт быть якутом.
Чеченец — чеченцем.
Русский язык в такой модели принадлежит не только русскому этносу как этническая собственность.
Он одновременно является общим коммуникационным достоянием страны.
Это принципиальное переопределение.
Один и тот же язык способен выполнять две функции:
быть ядром русской культурной традиции;
и одновременно служить общим межэтническим инструментом России.
Эти функции не обязаны конфликтовать.
Наоборот, именно развитый общий язык позволяет поддерживать культурное многообразие без распада коммуникационного пространства.
Языки народов России
Но наличие общего языка создаёт объективное давление на меньшие языки.
Человек выбирает язык, который даёт:
больше образования;
больше работы;
больше контента;
больше социальных связей;
больше цифровых сервисов.
Поэтому малый язык может проигрывать даже без единого ассимиляционного закона.
Это важно.
Ассимиляция XXI века часто действует не через запрет.
Она действует через разницу в удобстве.
На одном языке есть:
тысячи фильмов;
миллионы книг;
ИИ;
поисковые системы;
приложения;
онлайн-образование.
На другом — небольшой набор учебных материалов.
Рациональный пользователь постепенно переходит на первый.
Затем язык меньшинства остаётся:
в семье;
в традиционных песнях;
в ритуалах.
Потом — только в памяти старшего поколения.
Следовательно, защита языка сегодня означает значительно больше, чем юридическое разрешение на нём говорить.
Необходимо обеспечить ему современную функциональную среду.
Иначе формальное право существует, а реальная языковая жизнь исчезает.
Многоязычие как ресурс
В административной модели многоязычие выглядит издержкой.
Нужно больше учителей.
Больше программ.
Больше переводов.
Больше учебников.
Но Нооэтнизм предлагает добавить к издержкам понятие языкового капитала.
Человек, свободно владеющий несколькими языками, получает доступ сразу к нескольким информационным и культурным средам.
Он способен:
читать разные источники;
работать с разными рынками;
общаться с родственными культурными регионами;
выступать посредником;
лучше понимать различные системы смыслов.
Особенно продуктивна модель:
общий русский язык + язык собственной культуры + один или несколько международных языков.
Не как обязательная норма для каждого.
А как массово доступная возможность.
Тогда языковая система перестаёт быть борьбой за вытеснение.
Языки начинают образовывать портфель компетенций.
Человек может иметь один родной язык.
Два.
Три.
Может использовать разные языки для различных сфер жизни.
Это и есть естественное проявление многоуровневой идентичности.
Нооэтнизм не требует, чтобы каждый язык выполнял все возможные функции одинаково.
Такое требование нереалистично.
Он требует другого:
язык не должен становиться технически бесполезным только потому, что у него меньше носителей.
Цифровые корпуса малых языков
В современной технологической среде жизнеспособность языка всё больше зависит от данных.
Чтобы компьютер мог работать с языком, необходим цифровой корпус.
Тексты.
Аудиозаписи.
Параллельные переводы.
Словари.
Грамматика.
Современная терминология.
Размеченные речевые материалы.
Если данных мало, хуже работают:
поиск;
распознавание речи;
синтез речи;
автоматические субтитры;
машинный перевод;
проверка орфографии;
образовательные системы;
языковые модели.
Возникает цикл:
мало носителей ; мало цифровых данных ; слабые технологии ; молодёжь меньше пользуется языком ; ещё меньше новых данных.
Это цифровая спираль языкового сокращения.
Эконооэтнизм должен создавать противоположный цикл:
цифровизация ; технологические инструменты ; рост удобства ; рост использования ; появление нового контента ; увеличение корпуса ; улучшение технологий.
Так возникает положительная обратная связь языкового развития.
Следовательно, создание корпусов малых языков — не второстепенная филологическая задача.
Это стратегическая инфраструктура.
Для каждого языка, который общество стремится сохранить в живом состоянии, необходимо постепенно создавать:
качественный цифровой словарь;
текстовый корпус;
речевой корпус;
современную терминологию;
систему перевода;
распознавание и синтез речи;
образовательную базу.
И чем меньше язык способен обеспечить это рыночными механизмами, тем больше оснований для общественной инфраструктурной поддержки.
Цифровой корпус как Нооэтническое наследие
Необходимо при этом смотреть ещё дальше.
Корпус — это не только материал для машинного перевода.
Он может стать частью цифрового культурного наследия.
В него входят:
фольклор;
устные истории;
диалекты;
семейные рассказы;
песни;
старые тексты;
современная литература;
лексика исчезающих профессий;
локальные названия;
исторические произношения.
Если всё это оцифровано, культура получает дополнительную форму памяти.
Даже если некоторые речевые практики в будущем исчезнут, они не исчезают бесследно.
Будущий человек может:
услышать голос носителя;
изучить произношение;
восстановить значение;
обучиться языку;
создать новую культурную форму на основе старого материала.
Таким образом, цифровизация превращает наследие из статического архива в потенциально активируемый ресурс.
Это особенно важно для Панкультурной рекомбинации.
Культура, доступная только небольшому числу исследователей, почти не участвует в общем комбинаторном пространстве.
Оцифрованная и переводимая культура получает миллионы потенциальных точек взаимодействия.
Исчезающие языки
Особенно сложна судьба языков с очень малым числом носителей.
Здесь необходимо отказаться от иллюзии абсолютного контроля.
Государство не способно гарантировать, что каждый язык будет вечно использоваться большим количеством людей.
Если молодое поколение добровольно переходит на другой язык, запретить этот процесс без нарушения индивидуальной свободы невозможно.
И Нооэтнизм не должен этого делать.
Но общество способно существенно изменить условия выбора.
Если изучение языка требует огромных усилий, люди чаще отказываются.
Если язык доступен в удобной цифровой форме, вероятность его сохранения повышается.
Поэтому задача состоит в снижении стоимости принадлежности.
Чтобы человек мог легко:
вернуть язык семьи;
улучшить владение;
общаться с носителями;
получить литературу;
смотреть контент;
пользоваться ИИ.
Это важная формула:
не запрет выхода из языка, а максимально дешёвая возможность входа и возвращения.
Если же несмотря на такие условия язык продолжает терять носителей, необходимо обеспечить максимально полную фиксацию.
Потому что даже язык, переставший быть массовым средством общения, является частью человеческого интеллектуального наследия.
Нооэтнизм не обещает остановить историю.
Он стремится не допустить невосстановимой потери опыта там, где её можно предотвратить.
Технологическая жизнеспособность языка
Из всего сказанного следует новый критерий — технологическая жизнеспособность языка.
Жив ли язык в цифровом мире?
Можно ли на нём:
вести переписку;
диктовать текст;
работать с поиском;
получать субтитры;
разговаривать с ИИ;
переводить документы;
обучаться онлайн;
создавать современный медиаконтент?
Если нет, пользователь практически постоянно вынужден переходить на другой язык.
Тогда технология становится незаметным агентом ассимиляции.
Именно поэтому в XXI веке языковое равноправие нельзя измерять только количеством школ или книг.
Необходимо учитывать цифровую функциональность.
Язык, на котором нельзя взаимодействовать с современной информационной средой, постепенно вытесняется из всё большего числа сфер жизни.
Поэтому задача Эконооэтнизма — не просто сохранять языки прошлого.
Она заключается в том, чтобы вводить их в технологическое будущее.
Так появляется новая модель языковой системы России:
русский язык как единая инфраструктура межнациональной коммуникации + языки народов России как живые культурные системы + массово доступное многоязычие + цифровые корпуса + ИИ-поддержка + практически универсальный перевод.
Эта конструкция позволяет впервые существенно ослабить старую дилемму между языковым единством и культурным многообразием.
А конкретными технологическими инструментами такой революции становятся НооЛингва и НооКоммуникатор.
ГЛАВА 39. НООЛИНГВА И НООКОММУНИКАТОР
Языковая революция невозможна только посредством деклараций.
Необходимо резко снизить стоимость двух действий:
изучения чужого языка;
и
общения без знания чужого языка.
Эти задачи различны.
Первую решает НооЛингва.
Вторую — НооКоммуникатор.
Они образуют единую систему.
НооКоммуникатор позволяет человеку вступить во взаимодействие уже сейчас.
НооЛингва постепенно уменьшает его зависимость от машинного посредника.
Таким образом, технология не заменяет непосредственное человеческое общение.
Она создаёт к нему траекторию.
НооЛингва
НооЛингва — это всеобщая интеллектуальная среда персонализированного изучения языков.
Её задача — сделать освоение языка настолько доступным, насколько это возможно технологически.
Сегодня возможность выучить язык сильно зависит от внешних обстоятельств.
Есть ли хороший преподаватель?
Живёт ли человек в крупном городе?
Существуют ли учебники?
Есть ли у семьи деньги?
Имеется ли разговорная среда?
Для крупных мировых языков предложение огромно.
Для малого языка ситуация может быть противоположной.
НооЛингва должна радикально уменьшить эту асимметрию.
Пользователь выбирает язык.
Система определяет исходный уровень.
Учитывает родной язык.
Возраст.
Темп обучения.
Цель.
Интересы.
Затем создаёт индивидуальную программу.
То есть перед нами не просто библиотека уроков.
Это динамический ИИ-преподаватель, который изменяет курс вместе с учеником.
Один человек хочет говорить с родственниками.
Другой — читать литературу.
Третий — работать в регионе.
Четвёртый — восстановить язык предков.
Пятый — изучает язык другой культуры из интеллектуального интереса.
Значит, и программы должны различаться.
Всеобщая бесплатная языковая среда
Базовый доступ к НооЛингве должен стремиться быть максимально широким и бесплатным для пользователя.
Именно принцип всеобщности способен изменить масштаб языковой политики.
Представим молодого человека, семья которого два поколения назад перестала говорить на родном языке.
Сегодня возвращение требует большой мотивации.
Найти преподавателя.
Учебник.
Курс.
Разговорную практику.
В системе НооЛингвы путь должен занимать минуты.
Человек выбирает:
«хочу восстановить язык семьи».
Система задаёт несколько вопросов.
Проверяет возможные остаточные знания.
Создаёт курс.
Подключает культурный материал.
Предлагает разговорную практику.
Постепенно человек получает реальную языковую компетентность.
Это означает фундаментальное изменение.
Ассимиляция перестаёт быть настолько необратимой.
Можно потерять язык в одном поколении и значительно легче вернуться к нему в следующем.
Именно поэтому НооЛингва является не только педагогической системой.
Она становится инфраструктурой свободы этнической траектории.
Человек получает право не только выйти из культурной среды.
Он получает реальную возможность вернуться.
ИИ-преподаватель языка
Главный технологический элемент НооЛингвы — персональный ИИ-преподаватель.
Он способен постоянно адаптироваться.
Запоминать ошибки.
Определять слабые места.
Возвращать забываемую лексику в оптимальный момент.
Создавать новые примеры.
Поддерживать бесконечную разговорную практику.
Это особенно важно для редких языков.
Одна из главных проблем их изучения — нехватка собеседников.
Ученик знает слова, но практически не говорит.
ИИ способен предоставить сотни часов безопасной речевой практики.
Человек может ошибаться без страха социального унижения.
Система корректирует произношение.
Переспрашивает.
Объясняет.
Меняет сложность.
Но здесь необходимо принципиальное ограничение.
ИИ-преподаватель не должен подменять живое языковое сообщество.
Язык не сводится к грамматике.
Он включает:
юмор;
локальную память;
интонации;
современный сленг;
региональные варианты;
исторические ассоциации.
Поэтому НооЛингва должна соединять технологию с реальными носителями.
Разговорными клубами.
Преподавателями.
Писателями.
Культурными организациями.
Живыми цифровыми сообществами.
ИИ не заменяет культуру.
Он уменьшает барьер входа в неё.
Персонализированное обучение
Традиционная языковая школа строится вокруг среднего ученика.
Но среднего языкового ученика почти не существует.
Особенно в многоэтнической среде.
В одном классе могут находиться:
носитель языка;
пассивный носитель;
ребёнок из смешанной семьи;
человек, никогда не слышавший язык дома.
Единая программа неизбежно оказывается кому-то слишком лёгкой, а кому-то слишком сложной.
Персонализированная система позволяет разорвать эту зависимость.
Для носителя:
сложная литература;
письменная культура;
стилистика;
история языка.
Для пассивного носителя:
активация разговорной речи.
Для начинающего:
базовая грамматика и коммуникация.
Для ребёнка смешанной семьи:
связь с семейной лексикой и несколькими культурными контекстами.
Именно поэтому НооЛингва особенно хорошо соответствует принципу многоуровневой идентичности.
Она не спрашивает:
«какой ты национальности и что поэтому обязан учить?»
Она спрашивает:
«какую языковую компетентность ты хочешь развить и какой путь для тебя наиболее эффективен?»
Это принципиально иной подход.
Язык как персональная траектория
В традиционной национальной политике язык часто воспринимается коллективно.
«Этот язык принадлежит этому народу».
Но в реальности языковые биографии сложнее.
Русский может изучать татарский.
Татарин — чеченский.
Чеченец — якутский.
Человек смешанного происхождения — оба семейных языка.
Кто-то может вообще глубоко войти в культуру, к которой не имеет генеалогической связи.
НооЛингва делает такую траекторию технически нормальной.
Именно это создаёт новое состояние — массовую трансэтническую компетентность.
Культура перестаёт быть доступной только через происхождение.
Она становится пространством, в которое можно войти посредством знания.
Это один из наиболее сильных практических механизмов Трансэтнизма.
НооКоммуникатор
Однако даже если НооЛингва станет чрезвычайно эффективной, невозможно ожидать, что каждый человек выучит десятки языков.
Поэтому необходим НооКоммуникатор.
НооКоммуникатор — это интеллектуальная система непосредственного межъязыкового и межкультурного общения, позволяющая людям максимально естественно взаимодействовать на собственных языках.
Человек говорит по-татарски.
Собеседник получает русскую речь.
Другой говорит по-русски.
Ответ слышится на якутском.
Третий подключается на английском.
Система обеспечивает общую коммуникационную среду.
Но простой машинный перевод — только первый слой.
Настоящая межкультурная коммуникация значительно сложнее.
Перевести слова недостаточно.
Необходимо по возможности сохранить:
смысл;
интонацию;
степень вежливости;
контекст;
эмоциональную окраску;
исторические ссылки.
Именно поэтому НооКоммуникатор должен двигаться от машинного перевода к контекстуальному посредничеству.
Машинный перевод
Первый уровень — максимально качественный автоматический перевод.
Текста.
Голоса.
Видео.
Документов.
Переписки.
Особенно важен принцип языковой универсальности.
Коммерческие системы естественно начинают с языков, где существует огромная аудитория.
Но Эконооэтнизм должен сознательно работать с языками, которые рынок обслуживает недостаточно.
В противном случае цифровая революция увеличит старую иерархию:
крупные языки получат мощный ИИ;
малые останутся цифровой периферией.
Поэтому инфраструктура перевода должна быть связана с цифровыми корпусами, описанными в предыдущей главе.
Чем лучше корпус, тем качественнее перевод.
Чем лучше перевод, тем больше людей используют язык в цифровой коммуникации.
Чем больше использование, тем больше нового материала появляется.
Снова возникает положительный цикл:
корпус ; перевод ; использование ; новые данные ; улучшение перевода ; рост использования.
Так технология начинает работать не на исчезновение малого языка, а на его расширенную функциональность.
Контекстуальный перевод
Буквальная точность не гарантирует взаимопонимания.
Особенно в вопросах:
истории;
религии;
политики;
юмора;
семейных отношений;
традиционных норм.
Одно слово может иметь совершенно разную эмоциональную нагрузку для двух обществ.
Историческое название может быть нейтральным для одной стороны и травматическим для другой.
Шутка может потерять значение.
Обычная форма общения — показаться агрессивной.
Именно поэтому следующий уровень — контекстуальный перевод.
Система должна уметь, когда это действительно необходимо, добавлять короткое пояснение:
«буквальное значение такое, но в данном культурном контексте выражение имеет дополнительную коннотацию».
Или:
«термин имеет несколько конкурирующих исторических интерпретаций».
Это чрезвычайно важно.
НооКоммуникатор не должен определять, какая сторона «правильная».
Он не судья исторической памяти.
Его задача — показать разницу контекстов, которая может быть невидима участникам разговора.
Именно так технология уменьшает количество конфликтов, возникающих не из реального противоречия интересов, а из неправильного взаимного прочтения.
Перевод не только слов, но и коммуникативного намерения
В идеальной форме НооКоммуникатор способен анализировать ещё один уровень — вероятное коммуникативное намерение.
Это не чтение мыслей.
Система не может достоверно знать внутренний мотив человека.
Но она может предупреждать:
«Эта формулировка на языке получателя может звучать значительно грубее, чем на исходном».
Или:
«Выражение буквальное, но обычно употребляется иронически».
Пользователь получает возможность принять решение.
Оставить формулировку.
Изменить.
Добавить пояснение.
Так технология не цензурирует человека.
Она увеличивает его коммуникационную субъектность.
Он лучше понимает возможный эффект собственных слов.
Это полностью соответствует Нооцентризму.
Система не решает вместо субъекта.
Она даёт субъекту больше информации для осознанного выбора.
Перевод как мост к непосредственному общению
Возникает очевидный вопрос.
Если НооКоммуникатор станет практически идеальным, зачем изучать языки?
Можно просто переводить всё автоматически.
Но это привело бы к парадоксальному результату.
Люди могли бы великолепно обмениваться информацией и при этом оставаться культурно разделёнными.
Машина постоянно находилась бы между ними.
Поэтому НооКоммуникатор не должен быть конечной точкой.
Он должен стать мостом к непосредственному взаимодействию.
На ранней стадии:
человек ничего не знает о языке другого;
перевод позволяет начать разговор.
Затем возникает:
интерес;
дружба;
работа;
семейная связь;
профессиональная необходимость.
НооЛингва предлагает изучение языка.
Постепенно часть коммуникации происходит уже непосредственно.
Таким образом, два института образуют единый цикл:
НооКоммуникатор ; первый контакт ; снижение языкового барьера ; рост интереса и взаимодействия ; НооЛингва ; освоение языка ; прямое общение ; рост культурной проницаемости.
Это очень важная конструкция.
Технология сначала заменяет отсутствующую компетентность.
Затем помогает эту компетентность сформировать.
То есть она работает не на вечную зависимость человека от машины, а на расширение человеческой способности.
Связка НооЛингвы и НооКоммуникатора
Представим практически интегрированную систему.
Человек регулярно общается через НооКоммуникатор с носителем другого языка.
ИИ постепенно замечает повторяющуюся лексику.
Например, профессиональную.
Семейную.
Бытовую.
Система предлагает:
«Вы часто используете эти двадцать выражений. Хотите научиться понимать их без перевода?»
Пользователь соглашается.
НооЛингва автоматически создаёт короткий модуль.
Через неделю человек уже узнаёт часть фраз.
Через несколько месяцев понимает значительную часть бытового разговора.
Обучение перестаёт быть отвлечённым.
Оно строится вокруг реальной коммуникационной биографии человека.
Это может радикально увеличить мотивацию.
Не:
«когда-нибудь мне, возможно, понадобится язык».
А:
«этот язык уже является частью моей жизни».
Именно так технологическая система начинает создавать живые межкультурные связи.
НооКоммуникатор как инструмент внутренней России
Такой инструмент особенно важен для многоэтнической страны.
Представим государственную услугу.
Человек хорошо говорит на региональном языке, но недостаточно уверенно владеет официальной юридической лексикой по-русски.
Он использует НооКоммуникатор.
Чиновник получает точный перевод.
При необходимости система поясняет термин.
Гражданин сохраняет возможность взаимодействовать с общим государством, не ощущая языковой барьер как унижение.
Или медицина.
Или экстренная помощь.
Или образование.
То есть языковая технология способна создавать не только культурное удобство, но и равенство доступа к институтам.
Однако русский язык при этом остаётся общим пространством прямой коммуникации.
НооКоммуникатор не отменяет его.
Он уменьшает цену тех ситуаций, где уровень владения пока недостаточен.
Этические границы НооКоммуникатора
Чем мощнее языковая технология, тем сильнее её потенциальные злоупотребления.
Система может знать:
какими языками пользуется человек;
что он обсуждает;
с кем общается;
какие исторические темы его интересуют;
какие культурные сообщества посещает.
Если эти данные собрать в единый профиль, возникает возможность построить алгоритмическую этническую классификацию населения.
Это абсолютно несовместимо с Нооэтнизмом.
Поэтому базовый принцип:
языковая помощь не должна превращаться в этническое наблюдение.
Используемый язык не является доказательством политической лояльности.
Акцент — не доказательство происхождения.
Интерес к определённой культуре — не основание для политического профилирования.
ИИ не должен автоматически присваивать человеку «этническую сущность».
Особенно важно право на смешанность.
Один пользователь может разговаривать:
по-русски с коллегами;
по-татарски с родителями;
по-английски по работе;
на другом языке с супругом.
Именно такая сложность является нормальной для Нооэтнизма.
Технология должна поддерживать её, а не загонять человека обратно в одну категорию.
Языковая инфраструктура и микрофашизация
Здесь мы вновь соединяем институциональную часть с ранней теорией фашизации.
Фашистская логика чрезвычайно зависит от категориального образа другого.
Не человек.
А:
«они».
Чем меньше непосредственной коммуникации, тем легче поддерживать такой образ.
НооЛингва и НооКоммуникатор не уничтожат национализм автоматически.
Но они способны существенно снизить стоимость прямого межэтнического контакта.
Это стратегически важно.
Если раньше для разговора с представителем другой культуры требовалось знание языка или посредник, теперь барьер может стать почти нулевым.
Так технологическая архитектура начинает поддерживать:
контакт;
понимание;
совместную деятельность;
трансэтничность.
Иными словами, она создаёт антифашизирующую инфраструктуру проницаемости.
Фашизация стремится сделать границы жёстче.
Эконооэтнизм — снизить стоимость их мирного пересечения.
Фашизация говорит:
«они непонятны и чужды».
НооКоммуникатор делает другого буквально понятным.
Фашизация требует культурного замыкания.
НооЛингва позволяет человеку добровольно входить в другую культуру.
Это не моральный лозунг.
Это изменение технологии социальных отношений.
От языковой совместимости к культурной проницаемости
Таким образом, НооЛингва и НооКоммуникатор создают первый фундаментальный слой Эконооэтнизма.
Их общая логика может быть выражена следующим образом:
цифровой корпус ; технологическая жизнеспособность языка ; универсальный перевод ; доступное изучение ; прямое межъязыковое общение ; многоязычная компетентность ; снижение этнической дистанции ; рост культурной проницаемости ; расширение пространства рекомбинации.
Особенно важно, что в этой конструкции не требуется жертвовать общим русским языком ради культурного разнообразия.
Напротив.
Получается более сложная языковая архитектура:
сильный русский язык как общая коммуникационная инфраструктура России + живые языки народов России + свободное массовое многоязычие + НооЛингва + НооКоммуникатор + цифровые корпуса + универсальная технологическая поддержка.
Это уже не компромисс между единством и разнообразием.
Это попытка преодолеть саму старую противоположность.
Единство обеспечивается общей коммуникацией.
Разнообразие — возможностью сохранять и развивать языки.
Проницаемость — обучением и переводом.
Свобода — индивидуальным выбором языковой траектории.
А многообразие становится материалом дальнейшей Панкультурной рекомбинации.
Именно поэтому языковая революция представляет собой только начало Эконооэтнизма.
Язык открывает дверь в культуру.
Но за этой дверью находятся:
литература;
музыка;
архитектура;
религия;
историческая память;
семейные традиции;
эстетика;
мифология;
ремёсла;
философия;
социальный опыт.
Следующая задача значительно масштабнее.
Необходимо создать такую ноокультурную инфраструктуру, которая сделает культурное наследие каждого народа доступным не только его собственным носителям, но и всему пространству России и, в перспективе, человечеству.
Не для музейного наблюдения.
А для изучения.
Перевода.
Сравнения.
Творческого использования.
И Панкультурной рекомбинации.
Именно с этого начинается следующий уровень институциональной системы Эконооэтнизма.
****
ГЛАВА 40. НООКУЛЬТУРНАЯ ИНФРАСТРУКТУРА
Язык открывает человеку дверь в культуру.
Но культура значительно шире языка.
Она существует в литературе и музыке.
В архитектуре.
В религиозных и светских ритуалах.
В семейной памяти.
В ремёслах.
В способах организации пространства.
В отношении к природе.
В системе жестов.
В юморе.
В представлениях о достоинстве, гостеприимстве, семье, времени, труде и красоте.
Поэтому НооЛингва и НооКоммуникатор решают только первый уровень задачи.
Они позволяют человеку понять другого.
Следующий шаг — предоставить возможность понять культурный мир, внутри которого слова приобретают смысл.
Именно для этого необходима ноокультурная инфраструктура.
Под ней в рамках Эконооэтнизма будем понимать распределённую систему цифровых архивов, интеллектуальных средств культурного перевода, образовательных маршрутов, исследовательских и творческих платформ, которая делает культуры доступными друг другу и превращает культурное наследие в материал свободного познания, взаимодействия и Панкультурной рекомбинации.
Её цель принципиально шире музейной.
Музей сохраняет.
Ноокультурная инфраструктура должна одновременно:
сохранять;
объяснять;
сопоставлять;
делать доступным;
позволять взаимодействовать;
создавать условия для возникновения нового.
Культура в такой системе перестаёт быть только наследием прошлого.
Она становится инфраструктурой будущего.
Ноокультурное наследие человечества
Традиционно культурное наследие распределяется между народами, государствами, музеями, архивами, религиозными организациями и семьями.
Это естественно.
У конкретного объекта есть происхождение.
Конкретное сообщество может иметь особую связь с ним.
Но с нооцентрической точки зрения возникает ещё один уровень.
Каждая культура является не только собственным наследием конкретного народа, но и частью накопленного опыта человечества.
Это не означает отмены права народа на собственную культуру.
Напротив.
Нооэтнизм отвергает модель, в которой более сильное общество просто объявляет чужое наследие «общечеловеческим», после чего получает право свободно им распоряжаться.
Общечеловеческая значимость не отменяет:
авторства;
происхождения;
прав сообщества;
религиозной чувствительности;
ограничений доступа там, где они имеют разумное основание.
Поэтому понятие Ноокультурного наследия человечества должно соединять два принципа.
Первый:
культурная система имеет право сохранять связь со своим наследием и участвовать в определении способов его представления.
Второй:
там, где это не нарушает фундаментальных прав и обоснованных ограничений, человечество заинтересовано в максимально широком доступе к культурному знанию.
Это позволяет избежать двух крайностей.
Первая — культурное присвоение:
«раз это интересно человечеству, мы можем взять всё».
Вторая — культурное запирание:
«раз это принадлежит нашей традиции, никто другой не должен изучать, переводить или творчески с ней взаимодействовать».
Нооэтнизм стремится создать третью модель:
происхождение сохраняется, доступ расширяется, взаимодействие становится этически организованным.
В перспективе ноокультурное наследие может включать огромную цифровую карту культур человечества:
языки;
эпосы;
песни;
орнаменты;
архитектурные формы;
мифологические системы;
философские тексты;
исторические источники;
праздничные традиции;
технологии ремёсел;
локальные знания о природе;
кулинарные традиции;
музыкальные системы;
семейные архивы;
устную историю.
Но главное — между этими элементами должны появиться связи.
Не просто архив миллиарда объектов.
А интеллектуально организованная система, позволяющая понимать:
как они связаны;
как менялись;
что заимствовали;
на что влияли;
какие новые формы возникали на их пересечении.
Именно тогда культурное наследие превращается в карту человеческой рекомбинации.
Цифровизация культур
Первый технический слой — цифровизация.
Но цифровизация не должна пониматься примитивно как фотографирование музейных предметов.
Полноценная цифровизация культуры включает разные уровни.
Текст.
Изображение.
Звук.
Видео.
Трёхмерные модели.
Географическую привязку.
Историю происхождения.
Описание контекста.
Версии интерпретации.
Информацию о носителях традиции.
Связи с другими объектами.
Например, народная песня — это не только звуковой файл.
Важно знать:
кто её исполнял;
в какой ситуации;
в каком регионе;
на каком диалекте;
какова функция песни;
как изменялся текст;
какие существуют варианты;
какие культурные смыслы скрыты в образах.
Именно метаданные превращают цифровую копию в культурно содержательный объект.
Особое значение имеет устная культура.
Многие знания никогда не были записаны.
Они существуют в памяти людей.
В произношении.
В семейных историях.
В локальных топонимах.
В техниках ремесла.
В способах приготовления пищи.
В ритуалах.
Если носитель умирает, не передав знание, иногда исчезает целый культурный фрагмент.
Поэтому Эконооэтнизм должен относиться к цифровой фиксации не как к технической услуге, а как к стратегии предотвращения необратимой потери информации.
Но здесь сразу возникает вопрос этики.
Не всё, что можно оцифровать, должно автоматически становиться публичным.
Может существовать:
семейная тайна;
сакральная практика;
религиозное ограничение;
личные данные;
материал, публикация которого может причинить реальный вред носителям.
Следовательно, цифровизация требует уровней доступа.
Открытое.
Исследовательское.
Ограниченное.
Закрытое на определённый период.
Доступное только с разрешения сообщества или конкретного правообладателя.
Это важнейший принцип.
Нооэтнизм не должен превращать культуру в сырьё для цифровой экспроприации.
Интеллектуальный перевод культурного контекста
Даже идеально оцифрованная культура остаётся труднодоступной человеку, который не понимает её контекста.
Представим традиционную песню.
Машинный перевод сообщает буквальный текст.
Но читатель не знает:
кто такой упомянутый герой;
почему определённое дерево является символом;
что означает цвет;
какое историческое событие подразумевается;
почему конкретная формула вызывает у носителей сильную эмоцию.
Поэтому необходим интеллектуальный перевод культурного контекста.
Он значительно сложнее языкового перевода.
Его задача — объяснять систему смыслов.
Человек выбирает объект.
ИИ или иной интеллектуальный интерфейс может показать:
буквальный смысл;
историческую среду;
культурные ассоциации;
альтернативные интерпретации;
отношение носителей традиции;
аналоги в других культурах;
историю изменений.
Особенно важно избегать упрощения.
Не должно быть формулы:
«для народа А это означает X».
Внутри любой культуры существуют:
региональные различия;
поколенческие;
религиозные;
политические;
классовые;
индивидуальные.
Поэтому интеллектуальный культурный агент должен уметь говорить:
«одна распространённая интерпретация такова»;
«в другой традиции смысл иной»;
«в современной среде отношение изменилось».
Это принципиально важно.
Иначе ИИ, призванный повысить культурную проницаемость, начнёт производить новые цифровые стереотипы.
Нооэтнический перевод должен не редуцировать культуру, а показывать её внутреннюю сложность.
От перевода слов к переводу миров
Можно поэтому сформулировать три уровня культурного перевода.
Первый:
что сказано?
Это задача языка.
Второй:
что имеется в виду?
Это контекст.
Третий:
почему это важно именно для этих людей?
Это уже культурная антропология.
Именно третий уровень позволяет человеку не просто знать факт о чужой культуре, а начать понимать, почему её носители реагируют определённым образом.
Это не означает обязательного согласия.
Понимание не равно одобрению.
Можно прекрасно понять традицию и считать отдельные её нормы неправильными.
Но критика после понимания принципиально отличается от критики стереотипа.
Именно это и необходимо Нооэтнизму.
Сравнительные культурные маршруты
Особенно мощным инструментом могут стать сравнительные культурные маршруты.
Традиционное образование часто изучает культуры по отдельности.
Сначала одна.
Потом другая.
Нооэтническая инфраструктура может организовать знание иначе — по общим человеческим темам.
Например:
«Гостеприимство у народов России».
«Образы матери».
«Эпос и герой».
«Представления о справедливости».
«Ритуалы взросления».
«Дом и пространство».
«Музыка горных культур».
«Культура степи».
«Отношение к лесу».
«Вода в мифологии».
«Традиции примирения после конфликта».
Пользователь двигается не внутри одной культуры, а через несколько культур по одной проблеме.
Это создаёт очень важный эффект.
Сначала он замечает различие.
Затем сходство.
Потом начинает видеть, что одинаковая человеческая задача может иметь несколько решений.
Именно здесь возникает интеллектуальный ресурс многообразия.
Не:
«у них странно».
А:
«они решили знакомую проблему другим способом».
Сравнительный маршрут становится учебным инструментом когнитивной децентрации.
Человек временно выходит из собственной культурной нормы и начинает видеть её как один из возможных вариантов.
Это не уничтожает идентичность.
Наоборот.
Иногда именно сравнение позволяет глубже понять собственную культуру.
Панкультурные лаборатории
Следующий уровень — переход от изучения к созданию.
Для этого необходимы Панкультурные лаборатории.
Это не обязательно физические здания.
Они могут быть:
университетскими;
городскими;
цифровыми;
творческими;
предпринимательскими;
исследовательскими.
Главный принцип — систематически объединять людей с различными культурными компетенциями вокруг общей задачи.
Например:
архитекторы нескольких региональных школ создают новый общественный объект;
музыканты работают над новым жанром;
педагоги сравнивают методы воспитания и разрабатывают новую образовательную модель;
дизайнеры соединяют различные визуальные традиции;
историки создают многоперспективный цифровой маршрут;
предприниматели адаптируют региональные продукты для других рынков.
Панкультурная лаборатория не должна иметь обязательного результата:
«создайте гибрид».
Иногда лучшим результатом станет понимание, что элементы плохо совместимы.
Иногда одна традиция окажется достаточной.
Но задача лаборатории — создать пространство, где комбинация вообще может быть проверена.
Это и есть институционализация Панкультурной рекомбинации.
Особенно важно защитить подобные лаборатории от двух рисков.
Первый — поверхностная экзотизация.
Когда культурный элемент используется только потому, что выглядит необычно.
Второй — присвоение без участия носителей.
Поэтому зрелая Панкультурная лаборатория должна учитывать:
происхождение элемента;
авторство;
интересы сообщества;
экономическое распределение результата;
право на критику.
Если культурная традиция становится источником коммерческого продукта, справедливо обсуждать, каким образом выгода возвращается тем, кто эту традицию сохранял.
Таким образом, Панкультурная рекомбинация получает не только творческую, но и этическую архитектуру.
Общие культурные проекты
Помимо лабораторий необходимы проекты, которые разные группы воспринимают как совместно созданные.
Это особенно важно для формирования Метакультуры.
Пока каждый народ представляет только своё наследие, общая культура государства остаётся механической суммой.
Возникает модель:
русское;
татарское;
якутское;
чеченское;
бурятское;
и так далее.
Но где находится общее, созданное вместе?
Именно здесь необходимы совместные культурные проекты.
Не фестиваль, где каждый коллектив по очереди показывает свой номер.
А произведение, создаваемое между культурами.
Фильм.
Игра.
Музыкальный проект.
Городское пространство.
Музейная экспозиция.
Литературная серия.
Цифровая платформа.
Образовательный курс.
Особенно ценны проекты, после которых трудно сказать:
«это принадлежит только одной группе».
Именно так возникает Метакультура.
Не через административный приказ:
«теперь у нас общая культура».
А через реальное совместное творчество.
Культура как рекомбинационная система
Теперь можно увидеть фундаментальную перемену.
Традиционная культурная политика преимущественно заботится о двух вещах:
сохранении;
представлении.
Эконооэтнизм добавляет третью:
рекомбинацию.
Это означает, что культурная система оценивается не только по тому, сколько объектов прошлого удалось сохранить, но и по способности создавать новые комбинации на основе сохранённого разнообразия.
Живая культура должна одновременно иметь:
память;
доступ;
интерфейсы;
свободу эксперимента.
Тогда возникает цикл:
наследие ; цифровизация ; доступ ; понимание ; сравнение ; взаимодействие ; рекомбинация ; новая культурная форма ; новое наследие.
Последняя стадия особенно важна.
То, что сегодня является новым культурным продуктом, завтра станет частью исторической памяти.
Таким образом, культура не делится на:
старое, которое нужно охранять;
и новое, которое будто бы не имеет отношения к наследию.
Каждое поколение продолжает цепь.
Нооэтнизм стремится не законсервировать культуры.
Он стремится обеспечить их эволюционную непрерывность.
Ноокультурная инфраструктура как двигатель Суперразвития
Если эта система работает в масштабе страны, её значение выходит далеко за сферу искусства.
Оцифрованное и доступное культурное разнообразие становится ресурсом:
образования;
туризма;
дизайна;
игровой индустрии;
кино;
архитектуры;
искусственного интеллекта;
исследований;
международных культурных связей;
предпринимательства.
То есть культура перестаёт восприниматься как затратная область, которой государство помогает «сохраниться».
Она становится частью экономики знания и рекомбинации.
Это и есть важнейший переход от этнической политики к Эконооэтнизму.
Старая система спрашивает:
«сколько средств нужно потратить, чтобы культура не исчезла?»
Новая:
«какую дополнительную человеческую и экономическую ценность может создавать эта культура, если сделать её доступной для взаимодействия?»
Так ноокультурная инфраструктура соединяет сохранение и развитие.
Но чем больше культурного материала становится доступным цифровым системам, тем острее возникает следующий вопрос.
Кто будет работать с этим гигантским массивом?
Кто будет переводить?
Сопоставлять?
Обнаруживать конфликты контекстов?
Помогать в миграционной интеграции?
Анализировать ранние признаки межэтнической напряжённости?
Человек не способен вручную обрабатывать всю сложность системы.
Именно здесь Эконооэтнизм неизбежно сталкивается с искусственным интеллектом.
ГЛАВА 41. НООЭТНИЧЕСКИЙ ИСКУССТВЕННЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ
Искусственный интеллект способен радикально увеличить способность общества работать со сложностью.
Но именно поэтому он создаёт и особую опасность.
Технология, способная анализировать миллионы сообщений, языков, социальных сигналов и культурных данных, может стать инструментом гармонизации.
Но та же технология способна стать машиной:
этнического профилирования;
тотального наблюдения;
автоматизированной дискриминации;
классификации граждан по происхождению.
Поэтому вопрос заключается не просто в использовании ИИ.
Необходимо определить какой ИИ совместим с Нооэтнизмом.
В рамках рабочей модели такой комплекс будем обозначать как НЭИИ — Нооэтнический искусственный интеллект.
НЭИИ не является единым сверхразумом, которому передаётся управление национальной политикой.
Напротив.
Он должен быть системой специализированных интеллектуальных агентов, которые помогают людям:
понимать;
переводить;
сопоставлять;
диагностировать;
моделировать;
находить варианты решения.
Но окончательная нормативная и юридическая ответственность остаётся человеческой.
Это принципиально.
Задачи НЭИИ
Главная функция НЭИИ — не «управлять народами».
Такое определение сразу воспроизвело бы объектную модель этничности.
Его задача — снижать стоимость разумного взаимодействия между субъектами.
Можно выделить несколько основных направлений.
Первое — языковое.
Перевод.
Обучение.
Поддержка малых языков.
Второе — культурное.
Контекстуализация.
Сопоставление традиций.
Доступ к наследию.
Третье — юридическое.
Помощь человеку понять свои права и обязанности.
Четвёртое — конфликтологическое.
Выявление структуры конфликта и возможных точек деэскалации.
Пятое — миграционное.
Навигация по процессу легализации и интеграции.
Шестое — этическое.
Проверка решений на риск дискриминации, коллективизации вины и нарушения индивидуальной субъектности.
Седьмое — аналитическое.
Обнаружение системных процессов, которые могут повышать межгрупповую напряжённость.
Таким образом, НЭИИ можно представить не как единую модель, а как многоагентную интеллектуальную инфраструктуру Эконооэтнизма.
Лингвистические агенты
Лингвистические агенты являются развитием НооЛингвы и НооКоммуникатора.
Они работают с:
переводом;
распознаванием речи;
обучением языку;
поддержкой терминологии;
диалектами;
корпусами;
восстановлением редких языковых данных.
Но их функция шире.
Лингвистический агент может, например, обнаруживать, что формально одинаковое слово имеет разные политические или исторические коннотации в нескольких сообществах.
Он не должен решать, какой смысл «правильный».
Но может сообщить:
«данное выражение с высокой вероятностью будет воспринято другой стороной иначе».
Это снижает количество коммуникационных конфликтов.
Особое значение имеет работа с малыми языками.
ИИ способен резко уменьшить разрыв между крупным и малым языком, если существует достаточная цифровая база.
Так технология становится механизмом выравнивания функциональных возможностей языков, не требуя искусственного выравнивания количества носителей.
Культурологические агенты
Культурологический агент работает не с этносом как с фиксированной сущностью, а с множеством описаний, источников и интерпретаций культуры.
Он может ответить:
почему определённый символ важен;
какие существуют версии его смысла;
как традиция менялась;
что считают сами носители;
какие существуют научные споры;
что является устойчивым фактом, а что — интерпретацией.
Особенно важна способность различать уровни знания.
Установленный факт.
Научная гипотеза.
Внутренняя традиционная интерпретация.
Политический нарратив.
Современная переинтерпретация.
Если ИИ смешивает их, он начинает производить идеологию вместо знания.
Поэтому культурологический НЭИИ должен быть эпистемически размеченным.
Он должен уметь говорить:
«это подтверждается такими-то источниками»;
«это одна из историографических позиций»;
«это традиционное самоописание сообщества»;
«это спорный тезис».
Именно такая дисциплина особенно необходима при работе с исторической памятью, где одно событие способно иметь несколько несовместимых национальных интерпретаций.
Юридические агенты
Межэтнические конфликты часто усиливаются потому, что человек не понимает собственных прав.
Мигрант не знает процедуры.
Работодатель не понимает границы допустимых требований.
Родитель не знает языковых прав ребёнка.
Член религиозной общины не понимает, где заканчивается внутренняя автономия организации.
Юридический агент может объяснять:
какое правило действует;
какие права есть у сторон;
какие процедуры доступны;
куда обратиться;
что является правонарушением;
что остаётся сферой свободного выбора.
Это особенно важно для предотвращения мифологии.
В конфликте быстро распространяются формулы:
«им всё разрешено»;
«нам вообще ничего нельзя»;
«закон всегда на их стороне».
Доступный юридический интерфейс позволяет перевести эмоциональный спор в плоскость конкретной нормы.
Но юридический агент не должен подменять суд.
Он может:
объяснять;
структурировать;
указывать возможные варианты.
Окончательное юридически значимое решение должно приниматься компетентным человеческим институтом в установленной процедуре.
Конфликтологические агенты
Особенно перспективен конфликтологический агент.
Его задача — не определить, «кто хороший».
Он должен разложить конфликт на элементы.
Кто стороны?
Каковы их реальные интересы?
Какие публичные требования?
Какие скрытые страхи?
Есть ли исторический слой?
Есть ли информационная дезинформация?
Какие события усилили напряжённость?
Где позиции несовместимы?
Где существует зона возможного компромисса?
Такой агент способен помочь медиатору увидеть структуру быстрее.
Представим локальный конфликт между местным населением и мигрантской группой.
Поверхностный нарратив:
«они нас не уважают».
При анализе выясняется:
конфликт возник вокруг конкретного рынка;
существует нелегальная занятость;
несколько работодателей используют серые схемы;
перегружена жилищная инфраструктура;
отдельные преступления получили этническую гиперболизацию в социальных сетях.
То есть то, что переживается как цивилизационный конфликт, имеет в значительной степени институциональные причины.
Именно выявление таких причин является задачей НЭИИ.
Не отрицать эмоцию.
А помогать переводить её в структуру решаемых проблем.
Миграционные агенты
Миграционная система чрезвычайно сложна даже для хорошо образованного человека.
Документы.
Сроки.
Разрешения.
Регистрация.
Работа.
Язык.
Школа для детей.
Медицина.
Жильё.
Чем труднее законный маршрут, тем больше пространство посредников, серых схем и эксплуатации.
Поэтому миграционный агент способен выполнять две функции одновременно.
Для мигранта:
объяснять законный маршрут интеграции.
Для государства:
обнаруживать системные узкие места процесса.
Например, если десятки тысяч пользователей постоянно задают один и тот же вопрос о конкретной процедуре, возможно, проблема находится не в людях, а в плохо спроектированном институте.
Это пример того, как НЭИИ способен превращать индивидуальные обращения в анонимизированную обратную связь для системы.
Но здесь особенно важна защита данных.
Миграционный агент не должен превращаться в скрытый механизм тотального профилирования.
Помощь человеку не должна автоматически означать создание политического досье.
Этические агенты
Особое место должны занимать этические агенты.
Их задача — не заменить человека универсальной машинной моралью.
Такой проект был бы крайне опасен.
Этический агент должен действовать скорее как система предупреждения.
Например:
проект решения может косвенно дискриминировать определённую группу;
критерий, формально не содержащий этнического признака, создаёт выраженную асимметрию;
система обучения использует стереотипные описания;
алгоритм делает выводы о человеке на основании происхождения;
в проекте предполагается коллективная ответственность.
То есть этический агент задаёт вопрос:
какие нооэтнические принципы потенциально нарушаются?
Он может сигнализировать:
риск коллективной вины;
риск несимметричной защиты;
риск ограничения свободы идентичности;
риск расового профилирования;
риск непрозрачного решения.
После этого человек обязан оценить контекст.
Именно такая роль безопаснее, чем модель:
«ИИ определяет, что морально».
НЭИИ должен расширять человеческую способность видеть последствия, а не лишать человека ответственности.
Многоагентная проверка решения
Особенно полезна система, где разные агенты анализируют один проект с разных точек зрения.
Например, предлагается новая миграционная программа.
Миграционный агент анализирует управляемость.
Юридический — соответствие праву.
Экономический — последствия для рынка труда.
Культурологический — культурные барьеры.
Конфликтологический — возможные линии напряжения.
Этический — риски дискриминации.
Получается не один «правильный ответ», а карта последствий.
Это гораздо ближе к Нооцентризму.
Разумность сложной системы заключается не в том, чтобы найти один простой принцип.
А в способности одновременно учитывать множество взаимодействующих переменных.
Раннее обнаружение конфликтогенных процессов
Одной из наиболее ценных функций НЭИИ может стать раннее выявление конфликтогенных тенденций.
Не предсказание:
«этот человек станет экстремистом».
И не:
«эта этническая группа опасна».
Именно такие модели должны быть запрещены.
Речь идёт об агрегированных процессах.
Например:
резко увеличивается количество сообщений с дегуманизирующей риторикой;
в школах определённого района растёт число этнических конфликтов;
возникает необычно быстрый рост пространственной сегрегации;
увеличивается число жалоб на дискриминацию при аренде;
локальный инцидент начинает распространяться как символ межэтнической вражды;
несколько радикальных сетей одновременно усиливают одну и ту же конфликтную тему.
По отдельности такие сигналы могут ничего не означать.
В совокупности они способны показать изменение этнического климата.
Именно здесь ИИ обладает преимуществом.
Человек плохо видит миллионы слабых сигналов.
Алгоритм способен обнаружить их корреляцию.
Но вывод должен быть:
«необходимо исследование и возможное мягкое профилактическое вмешательство»,
а не:
«эта группа становится врагом».
Это принципиальная граница.
Почему ИИ не должен создавать рейтинги этнической ценности человека
Здесь необходимо установить один из самых жёстких запретов всей системы Эконооэтнизма.
НЭИИ не должен создавать:
рейтинг этнической лояльности;
рейтинг культурной совместимости личности;
рейтинг «степени интегрированности» человека как политической благонадёжности;
генетическую оценку;
расовую оценку;
прогноз преступности по этническому происхождению;
рейтинг желательности брака;
рейтинг «ценности» конкретной этнической комбинации.
Почему?
Потому что такая система практически мгновенно возвращает нас к коллективизации личности.
Человек перестаёт оцениваться по собственному поведению.
Он оценивается через категорию.
Затем категория становится судьбой.
Это точное повторение механизма, против которого была построена вся теория Нооэтнизма.
Особенно опасна иллюзия математической объективности.
Если человек высказывает этнический стереотип, с ним можно спорить.
Если алгоритм выдаёт число:
«риск 0,78»,
это число выглядит научным.
Хотя модель может содержать:
смещённые данные;
ошибочные признаки;
историческую дискриминацию;
ложные корреляции.
Поэтому цифровая этническая иерархия может оказаться даже опаснее традиционной.
Она превращает предубеждение в псевдоизмерение.
Нооэтнический принцип здесь абсолютен:
ИИ может анализировать процессы и поведение, но не приписывать человеческую ценность или политическую надёжность происхождению.
Не выводить этничность там, где человек её не сообщил
Дополнительный принцип касается идентификации.
ИИ способен пытаться угадывать этничность по:
имени;
фамилии;
внешности;
языку;
акценту;
месту проживания.
В большинстве нооэтнических задач это не должно использоваться как автоматическая истина.
Если человек сам определяет идентичность, система может работать с указанной им информацией там, где она действительно нужна.
Но алгоритмическое присвоение этничности вопреки самоидентификации крайне опасно.
Человек смешанного происхождения особенно плохо укладывается в подобную классификацию.
Именно поэтому НЭИИ должен быть построен по принципу:
не максимизировать количество информации о происхождении человека, а минимизировать необходимость её использования.
Это фундаментально иной дизайн.
Человеческая ответственность за окончательное решение
Последнее ограничение НЭИИ — человеческая ответственность.
ИИ способен подготовить вариант решения.
Выявить риск.
Сопоставить нормы.
Проанализировать большие данные.
Но нельзя позволить, чтобы человек говорил:
«это решил алгоритм, поэтому никто не отвечает».
Особенно если решение связано с:
правами;
санкциями;
миграционным статусом;
правоохранительной деятельностью;
образованием;
доступом к государственным услугам.
Окончательное решение должно иметь человеческого субъекта, обладающего полномочием и несущего ответственность.
Это не означает, что человек всегда умнее ИИ.
В некоторых аналитических задачах система может быть значительно эффективнее.
Речь идёт о другом.
Ответственность не может быть делегирована статистической модели.
Если нарушено право, должен существовать субъект, к которому можно обратиться.
Должна быть процедура пересмотра.
Обоснование.
Возможность оспаривания.
Именно это отличает нооцентрическую технологическую систему от алгоритмической бюрократии.
НЭИИ как усилитель субъектности
Таким образом, правильная функция НЭИИ заключается не в замене человека.
Она заключается в расширении человеческой способности работать со сложностью.
Мигрант лучше понимает закон.
Учитель быстрее получает языковой инструмент.
Медиатор видит структуру конфликта.
Политик получает карту последствий решения.
Гражданин может читать чужую культуру.
Носитель малого языка получает цифровую инфраструктуру.
В каждом случае увеличивается субъектность.
Именно это является главным тестом.
Если ИИ делает человека более управляемым, но менее субъектным, он противоречит Нооцентризму.
Если увеличивает способность понимать, выбирать и действовать — он ему соответствует.
Общая формула НЭИИ поэтому может выглядеть так:
данные ; анализ ; контекстуализация ; выявление вариантов ; предупреждение о рисках ; человеческое решение ; обратная связь.
Но обнаружить риск недостаточно.
Нужны институты, способные отреагировать до того, как межэтническая напряжённость превращается в открытую вражду.
Именно здесь возникает система раннего предотвращения конфликтов.
ГЛАВА 42. ИНСТИТУТЫ РАННЕГО ПРЕДОТВРАЩЕНИЯ КОНФЛИКТОВ
Традиционная государственная система особенно хорошо реагирует на конфликт после того, как он становится очевидным.
Произошла драка — приезжает полиция.
Совершено преступление — начинается расследование.
Возник массовый беспорядок — включается силовая система.
Но к этому моменту этнический конфликт часто уже прошёл длинный путь.
До первой драки могли существовать:
месяцы бытовой враждебности;
дискриминация;
слухи;
локальная сегрегация;
сетевые группы ненависти;
серия небольших провокаций;
неразрешённые конфликты.
Следовательно, зрелая система должна уметь работать до точки взрыва.
Именно здесь возникает принцип:
гармонию необходимо производить раньше, чем возникает конфликт.
Это не означает создание общества без противоречий.
Такое общество невозможно.
Люди будут спорить.
Этнические, религиозные и культурные группы будут иметь различные интересы.
Задача состоит в другом:
не позволять обычному социальному противоречию автоматически переходить в коллективную этническую вражду.
Для этого необходим отдельный слой институтов.
Полиция и этнический фактор
Правоохранительная система сталкивается с этнической проблематикой в особенно чувствительной форме.
С одной стороны, нельзя игнорировать реальный контекст преступления.
Если преступление мотивировано этнической ненавистью, этот мотив важен.
Если действует организованная группа, структура её связей имеет значение.
Если существует межгрупповой конфликт, полиция должна понимать его динамику.
С другой стороны, этничность легко превращается в заменитель индивидуального расследования.
«Представители этой группы чаще подозреваются».
«Человек выглядит как…»
«Он из такого района».
Именно здесь появляется риск этнического профилирования.
Нооэтнический подход требует провести строгую границу.
Полиция может учитывать релевантную информацию о конкретном деле.
Но не должна превращать принадлежность к этносу в презумпцию подозрительности.
Иными словами:
поведение может быть основанием для подозрения; происхождение само по себе — нет.
Это особенно важно для доверия.
Если гражданин регулярно сталкивается с подозрением только потому, что имеет определённую внешность или фамилию, он начинает воспринимать правоохранительную систему как чужую.
Так полиция, стремясь повысить безопасность, способна сама производить дезидентификацию.
Следовательно, эффективность правоохранительной системы должна измеряться не только количеством задержаний.
Но и тем, насколько представители разных групп готовы:
обращаться в полицию;
давать показания;
сообщать о преступлении;
сотрудничать.
Доверие здесь — не либеральное украшение.
Это оперативный ресурс безопасности.
Нооэтническая компетентность полиции
Не обязательно создавать отдельную «этническую полицию».
Такой институт сам по себе мог бы усилить ощущение особого контроля над национальными группами.
Гораздо продуктивнее развивать нооэтническую компетентность всей правоохранительной системы.
Полицейский должен уметь различать:
обычный бытовой конфликт;
преступление с этническим мотивом;
конфликт между конкретными группировками;
случай, который медиа искусственно этнизируют;
ситуацию, где реальная этническая напряжённость уже начинает распространяться.
Это требует подготовки.
Знания местной среды.
Работы с медиаторами.
Коммуникации с общественными лидерами.
Но лидер общины при этом не должен превращаться в заменителя индивидуального гражданина.
Полиция не должна обращаться к человеку только через «его этнического представителя».
Иначе снова создаётся коллективизация личности.
Специализированная конфликтология
Если государство содержит специалистов по экономике, эпидемиологии, военной безопасности и чрезвычайным ситуациям, межэтнические конфликты также требуют профессиональной конфликтологии.
Не в форме общего лозунга:
«давайте жить дружно».
А как отдельная компетенция.
Специалист должен понимать:
теорию конфликтов;
этническую психологию;
историческую память;
медиацию;
сетевую радикализацию;
работу слухов;
групповую динамику;
механизмы эскалации;
методы деэскалации.
Особенно важна способность отличать содержание конфликта от его этнической оболочки.
Например, конфликт на рынке может выглядеть этническим.
Но его ядром является борьба экономических групп.
Или коррупция.
Или нелегальный труд.
Если государство ответит только культурным диалогом, проблема останется.
И наоборот.
Экономический спор может постепенно приобрести реальную этническую динамику, если участники начали коллективизировать противника.
Тогда одной экономической реформы уже недостаточно.
Нужна работа с идентичностью.
Специализированная конфликтология именно поэтому должна быть междисциплинарной.
Медиация
Одним из главных инструментов раннего вмешательства является медиация.
Медиатор не выносит приговор.
Его задача — помочь сторонам увидеть:
где находится реальный конфликт;
какие интересы можно согласовать;
что является недопониманием;
что — принципиальным разногласием;
какие гарантии нужны сторонам.
В межэтнических конфликтах медиация особенно важна потому, что стороны часто спорят не только о текущем событии.
За ним быстро появляется огромный исторический багаж.
Небольшой спор может включить:
воспоминание о депортации;
войне;
дискриминации;
предыдущих столкновениях.
В результате настоящий предмет конфликта исчезает под слоями коллективной памяти.
Хороший медиатор должен уметь сказать:
«исторический контекст важен, но давайте отделим его от конкретной задачи, которую необходимо решить сейчас».
Это не отменяет память.
Это предотвращает превращение каждого бытового спора в исторический суд над народами.
Медиация до появления насилия
Самый эффективный медиатор — тот, который появился раньше массового конфликта.
Например, школа замечает повторяющуюся этническую травлю.
Вместо ожидания драки подключается специалист.
Проводится:
разбор ситуации;
работа с детьми;
работа с родителями;
анализ цифровой среды;
индивидуальная помощь.
Или район сталкивается с напряжением вокруг миграционного общежития.
До протеста можно выяснить:
есть ли проблемы с инфраструктурой;
шумом;
занятостью;
транспортом;
правонарушениями;
информацией.
Часть «этнической проблемы» может оказаться обычной проблемой плохо организованного города.
Именно это и означает раннее предотвращение.
Не закрывать рот недовольным.
А переводить проблему в решаемую форму, пока она не стала идентичностной войной.
Антидискриминационное право
Нооэтническое общество не может рассчитывать только на добрую волю.
Необходимы правовые механизмы защиты.
Особенно там, где дискриминация имеет материальные последствия.
Работа.
Жильё.
Образование.
Доступ к услугам.
При этом антидискриминационное право должно быть достаточно точным.
Если любая неприятная ситуация автоматически интерпретируется как этническая дискриминация, институт потеряет доверие.
Поэтому необходима процедура установления:
был ли этнический признак реально значимым;
существуют ли сопоставимые случаи;
каково объяснение другой стороны;
есть ли системная практика.
Особенно перспективным здесь может быть анализ паттернов.
Один отказ в трудоустройстве почти невозможно интерпретировать без контекста.
Но если организация годами систематически не принимает людей определённой группы при сопоставимой квалификации, возникает статистически значимый сигнал.
НЭИИ способен помогать обнаруживать такие паттерны.
Но окончательное решение снова должно оставаться за человеком и правовой процедурой.
Иначе статистическая корреляция превратится в автоматическое обвинение.
Антиэкстремистская система
Особое место занимает борьба с политическим экстремизмом.
Здесь существует опасный выбор между двумя ошибками.
Первая — недооценивать радикальные сети до момента насилия.
Вторая — называть экстремизмом любую неудобную критику национальной политики.
Обе разрушительны.
Нооэтническая антиэкстремистская система должна концентрироваться прежде всего на поведении и структуре угрозы.
Прямое подстрекательство к насилию.
Организация насильственных действий.
Систематическая дегуманизация, сопряжённая с подготовкой исключения или насилия.
Создание вооружённых или иных противоправных структур.
Финансирование насильственной деятельности.
При этом сама по себе:
резкая критика государства;
защита национальной культуры;
неприятное историческое мнение;
требование реформы;
не должны автоматически квалифицироваться как фашизм или экстремизм.
Иначе государство само уничтожает политический плюрализм, который Нооэтнизм должен защищать.
Главный принцип:
опасной является не этничность идеи, а переход к лишению других субъектности и к противоправному насилию.
Антиэкстремизм без этнической стигматизации
Особенно важно не переносить свойства экстремистской группы на весь народ.
Если экстремистская организация использует исламскую риторику, объектом противодействия должна быть организация и её действия.
Не мусульмане вообще.
Если существует русский ультранационалистический кружок, это не создаёт презумпции в отношении русских национальных организаций в целом.
Если радикальный сепаратист принадлежит к определённому народу, его этнос не становится субъектом преступления.
Именно здесь правоохранительная система должна реализовывать фундаментальный принцип, сформулированный ещё в первой части:
организационная квалификация не переносится на этническую категорию.
Превентивное вмешательство
Предотвращение конфликта требует градации мер.
Нельзя реагировать на слабый ранний сигнал так, как на массовое насилие.
Иначе сама реакция станет фактором эскалации.
Можно представить лестницу превенции.
Первый уровень — наблюдение.
Выявляется необычная динамика, но ещё нет ясного конфликта.
Второй — исследование.
Проверяется, существует ли реальная проблема.
Третий — информационное и институциональное исправление.
Например, изменение плохой процедуры, которая вызывает напряжение.
Четвёртый — медиация.
Пятый — усиленная правовая защита конкретных людей, если появилась дискриминация или угрозы.
Шестой — правоохранительное вмешательство при противоправных действиях.
Таким образом, сила реакции должна соответствовать стадии процесса.
Это крайне важно.
Слишком позднее вмешательство бессильно.
Слишком раннее силовое вмешательство способно само создать конфликт.
Нооэтническая профилактика должна быть точной и пропорциональной.
Ранние индикаторы
Какие признаки могут потребовать внимания?
Не этническая активность сама по себе.
Не рост интереса к языку.
Не создание культурной организации.
Эти процессы могут быть совершенно здоровыми.
Более значимы другие признаки:
быстрое увеличение коллективной дегуманизации;
систематическое распространение идеи наследственной вины;
рост призывов к изгнанию групп;
появление устойчивых моделей дискриминации;
значительное сокращение межгрупповых контактов;
серия локальных конфликтов с одинаковой структурой;
возникновение организованных сетей политического насилия;
переход от критики к отрицанию равной человеческой субъектности.
То есть объект наблюдения — механизм фашизации, а не культурная жизнь этноса.
Это принципиально.
Система раннего предупреждения должна уметь отличить:
сильную идентичность
от
враждебной идентичности.
Иначе она начнёт подавлять именно ту культурную субъектность, которую призвана защищать.
Различение преступления человека и коллективной характеристики группы
Здесь мы подходим к одному из важнейших операционных правил всей системы.
Произошло преступление.
Первый вопрос:
кто его совершил?
Не:
«какой народ совершил?»
Человек.
Группа людей.
Организация.
Если этническая или религиозная мотивация имеет доказанное значение, она учитывается.
Но субъектом ответственности остаются конкретные лица и организации.
Эта норма кажется элементарной.
Но в массовой информационной среде она постоянно нарушается.
Если преступник относится к группе большинства, СМИ часто способны описывать его просто как человека.
Если принадлежит к заметному меньшинству, появляется соблазн вынести этничность в заголовок.
Тогда один преступник превращается в репрезентанта миллионов людей.
Следовательно, информационная этика должна задавать простой вопрос:
имеет ли этнический признак реальное отношение к пониманию события?
Если нет — его акцентирование может только искусственно этнизировать преступление.
Если имеет — его нужно сообщать точно, не переносив характеристику на группу.
Формула:
«представитель группы совершил преступление»
никогда не должна превращаться в:
«группа совершила преступление».
Именно это и есть защита общества от микрофашизации через новости.
Работа с коллективной реакцией после преступления
Особенно важны первые часы после резонансного события.
В этот момент существует информационный вакуум.
Появляются слухи.
Ошибочные имена.
Видео без контекста.
Предположения об этничности.
Именно тогда локальный инцидент может стать этническим кризисом.
Следовательно, раннее предотвращение включает и быструю достоверную коммуникацию.
Что известно?
Что не известно?
Есть ли этнический мотив?
Кто задержан?
Какова стадия расследования?
Чем меньше информационный вакуум, тем меньше пространство для радикальной мифологии.
Нооэтническая государственная коммуникация должна уметь говорить:
«мы пока не знаем».
Это значительно лучше, чем преждевременно выдавать политически удобную версию, которая затем разрушит доверие.
Гармонию необходимо производить раньше, чем возникает конфликт
Теперь можно сформулировать главный принцип главы.
Большинство государственных систем относится к гармонии как к естественному состоянию, которое иногда нарушают плохие люди.
Нооэтнизм исходит из более сложной картины.
В многоэтническом обществе гармония не возникает автоматически.
Потому что постоянно действуют:
различия;
конкуренция;
историческая память;
экономическое неравенство;
миграция;
пространственная сегрегация;
информационные искажения;
политические предприниматели идентичности.
Следовательно, мирное взаимодействие необходимо производить институционально.
Не в смысле искусственной дружбы.
А в смысле постоянного поддержания условий, при которых конфликты остаются локальными и разрешимыми.
Нужны:
равное право;
понятные процедуры;
быстрый перевод;
сильная школа;
медиация;
доверие к полиции;
антидискриминационные механизмы;
точная информационная коммуникация;
раннее обнаружение негативной динамики.
Тогда напряжение получает выход до того, как превратится в ненависть.
Можно представить два контура.
Первый — реактивный:
проблема ; накопление обиды ; стереотип ; конфликт ; насилие ; силовое вмешательство ; временное подавление ; сохранённая причина ; новый конфликт.
Второй — нооэтнический:
слабый сигнал ; исследование ; выявление причины ; мягкое институциональное исправление ; медиация ; восстановление взаимодействия ; обратная связь.
Разница принципиальна.
Первый управляет последствиями.
Второй — динамикой возникновения проблемы.
Раннее предотвращение как инфраструктура доверия
Именно поэтому конечная задача институтов раннего предотвращения — не добиться нулевого количества конфликтов.
Это невозможно.
И даже нежелательно, если под «нулём» понимать запрет несогласия.
Задача — создать общество, где конфликт не разрушает доверие к общему пространству.
Русский и татарин могут спорить.
Мусульманин и атеист.
Местный житель и мигрант.
Регион и федеральный центр.
Но стороны должны сохранять базовое ожидание:
существует процедура;
существует право;
существует возможность быть услышанным;
конфликт не требует уничтожения другой стороны.
Именно это отличает устойчивое сложное общество от системы, постоянно приближающейся к взаимной фашизации.
Таким образом, институты раннего предотвращения образуют ещё один фундаментальный контур Эконооэтнизма:
наблюдение процессов ; профессиональная конфликтология ; медиация ; антидискриминационная защита ; точечное правоприменение ; деэтнизация индивидуального преступления ; восстановление доверия ; институциональное обучение.
Языковая инфраструктура делает людей взаимопонятными.
Ноокультурная — делает культуры взаимодоступными.
НЭИИ помогает обществу работать со сложностью.
Институты раннего предотвращения не дают локальным противоречиям превращаться в этнические войны.
Но этого всё ещё недостаточно.
Остаётся одна из наиболее конфликтогенных сфер современного многоэтнического общества — миграция.
Если человек физически входит в новую страну быстрее, чем социальная система способна включить его в правовые, языковые, экономические и культурные отношения, образуется пространство сегрегации.
Следовательно, следующая задача Эконооэтнизма — перейти от миграции как потока людей к новой архитектуре управляемой интеграции, в которой интересы государства, принимающего общества и самого мигранта перестают рассматриваться как взаимоисключающие.
*****
ГЛАВА 43. НОВАЯ МИГРАЦИОННАЯ АРХИТЕКТУРА
Миграционная политика слишком часто рассматривает человека фрагментарно.
Пограничная служба видит факт въезда.
Работодатель — рабочую силу.
Муниципалитет — дополнительную нагрузку на инфраструктуру.
Школа — ребёнка, который иногда плохо знает язык.
Полиция — соблюдение закона.
Жилищный рынок — арендатора.
Миграционный орган — набор документов и сроков.
Каждый институт видит свой участок.
Но сам мигрант проходит через все эти системы одновременно.
Именно поэтому миграционная политика, разделённая между ведомствами без общей логики, способна производить парадоксальный результат: каждый институт формально выполняет собственную функцию, а общая интеграция не происходит.
Возникают:
теневая занятость;
переполненное жильё;
неформальные посредники;
слабое знание языка;
социальная изоляция;
недоверие местного населения;
зависимость мигранта от этнических сетей;
слабый контакт с государственными институтами.
А затем последствия этого институционального разрыва начинают ошибочно объясняться «культурной природой мигрантов».
Эконооэтнизм предлагает изменить саму единицу управления.
Миграция должна рассматриваться не как момент пересечения границы, а как полный жизненный цикл включения человека в новое социальное пространство.
Это означает:
отбор ; въезд ; первичная ориентация ; языковая адаптация ; правовая адаптация ; трудовая интеграция ; жилищная интеграция ; включение в городскую среду ; устойчивое взаимодействие с обществом ; возможное долгосрочное проживание или гражданская интеграция.
На каждой стадии существуют собственные риски.
И на каждой должна существовать собственная институциональная ответственность.
Миграция как полный жизненный цикл
Самая слабая миграционная система устроена реактивно.
Она регулирует въезд, а затем начинает реагировать на последствия.
Самая сильная — проектирует весь маршрут заранее.
До въезда человек должен понимать:
на каких основаниях он приезжает;
какую работу имеет право выполнять;
какие документы необходимы;
каковы базовые обязанности;
какие требования существуют к языку;
где он будет жить;
какие правила действуют для его семьи;
каков путь продления статуса;
каковы последствия нарушения закона.
После въезда должен существовать понятный маршрут интеграции.
Не набор разрозненных окон, а единая последовательность.
Эконооэтнизм рассматривает именно переходы между институтами как потенциально слабые места.
Человек получил разрешение на работу, но не имеет легального жилья.
Есть жильё, но нет регистрации.
Есть работа, но работодатель удерживает документы.
Ребёнок посещает школу, но родитель не понимает административных требований.
Каждый раз возникает пространство неформального посредника.
А посредник часто превращается в фактического хозяина положения.
Следовательно, качество миграционной системы определяется не только тем, насколько строго она контролирует въезд, но и тем, насколько мало в ней институциональных разрывов.
Отбор
Государство имеет право определять критерии въезда.
Это непосредственно следует из его ответственности за:
безопасность;
рынок труда;
социальную инфраструктуру;
демографическую политику;
качество интеграции.
Но отбор должен быть связан с реальными целями.
Если экономике нужны определённые специалисты, миграционная система должна это учитывать.
Если регион испытывает инфраструктурную перегрузку, поток может требовать ограничения или перераспределения.
Если человек планирует длительное проживание, языковые и интеграционные требования могут быть выше, чем для краткосрочного работника.
То есть миграция не должна управляться одной универсальной категорией «мигрант».
Необходимо различать:
краткосрочную трудовую миграцию;
долгосрочную;
образовательную;
семейную;
гуманитарную;
высококвалифицированную;
сезонную;
иные формы.
Каждая предполагает свой жизненный цикл.
Особенно важен принцип предсказуемости отбора.
Человек должен заранее понимать критерии.
Если решение непрозрачно, появляется рынок коррупции и посредников.
А непрозрачная миграционная система одновременно унижает мигранта и снижает контроль государства.
Следовательно, гуманность и эффективность здесь не противоположны.
Прозрачная процедура выгодна обеим сторонам.
Въезд
Момент въезда должен быть не только контрольной точкой, но и точкой начала интеграции.
Сегодня человек может пройти границу, получить формальный статус и ещё долго почти ничего не знать о том, как устроено принимающее общество.
Эконооэтническая модель предполагает предоставление базового пакета информации сразу.
На понятном человеку языке.
Он должен знать:
свои права;
обязанности;
экстренные номера;
основные правила трудоустройства;
порядок получения медицинской помощи;
правила регистрации;
ответственность за нарушения;
возможности языкового обучения;
контакты официальных служб.
Здесь особенно полезны миграционные агенты НЭИИ и НооКоммуникатор.
Важно, чтобы первый институциональный контакт человека с государством происходил не через случайного посредника, а через понятный официальный интерфейс.
Это снижает зависимость от теневых сетей уже в первые дни пребывания.
Языковая адаптация
Язык является главным инструментом самостоятельности мигранта.
Человек, не понимающий языка государства, зависит от посредника практически во всём.
При устройстве на работу.
В больнице.
В полиции.
При подписании договора.
При взаимодействии со школой.
Следовательно, слабое знание языка — не только культурная проблема.
Это проблема субъектности.
Чем хуже человек владеет общим языком, тем легче его:
обмануть;
эксплуатировать;
изолировать;
втянуть в теневую систему.
Поэтому языковая адаптация должна начинаться до въезда или сразу после него.
Но система должна учитывать реальные жизненные условия.
Работающий двенадцать часов человек редко способен посещать традиционные вечерние курсы.
Следовательно, НооЛингва становится здесь особенно важной.
Обучение может быть:
мобильным;
персонализированным;
связанным с профессией;
разбитым на короткие ежедневные модули.
Для строителя — одна лексика.
Для врача — другая.
Для родителя школьника — третья.
На первом этапе НооКоммуникатор помогает человеку взаимодействовать.
Но стратегическая цель — постепенное уменьшение зависимости от автоматического перевода.
Таким образом:
перевод обеспечивает немедленную функциональность; обучение создаёт долгосрочную автономию.
Для длительно проживающего мигранта владение русским языком становится не требованием культурного подчинения, а условием полноценного доступа к российской социальной системе.
Правовая адаптация
Знать язык недостаточно.
Необходимо понимать правила.
Человек может приехать из общества, где:
иначе устроена полиция;
иначе регулируется труд;
другие семейные нормы;
другие отношения между религией и государством;
иная бытовая практика.
Нооэтническая система не должна исходить из предположения, что мигрант автоматически знает всё необходимое.
Но и культурные различия не могут служить оправданием нарушения закона.
Следовательно, необходима правовая адаптация.
Она должна объяснять не абстрактную теорию государства, а конкретные ситуации.
Что представляет собой трудовой договор?
Какие действия работодателя незаконны?
Какие права имеет женщина?
Как регулируется образование детей?
Каковы правила регистрации?
Что считается насилием?
Что запрещено в общественном пространстве?
Какие действия полиции можно обжаловать?
Правовая адаптация имеет двойную функцию.
Она сообщает человеку:
«ты обязан соблюдать общие правила».
И одновременно:
«ты находишься под защитой этих правил».
Последнее особенно важно.
Если закон воспринимается только как система запретов, государство остаётся внешней силой.
Если человек видит, что закон защищает его от эксплуатации и насилия, появляется элемент лояльности.
Так правовая интеграция становится частью гражданской интеграции.
Трудовая интеграция
Работа является одним из главных пространств включения мигранта.
И одновременно одной из наиболее опасных зон эксплуатации.
Особенно слабая модель возникает, когда миграционная экономика строится на скрытом предположении:
мигрант нужен именно потому, что его можно использовать дешевле гражданина.
Тогда государство само создаёт конфликт интересов.
Работодатель получает дешёвую рабочую силу.
Мигрант оказывается зависимым.
Местный работник воспринимает мигранта как человека, снижающего стоимость труда.
Из экономического механизма рождается этнический конфликт.
Поэтому Нооэтническая миграционная система должна стремиться минимизировать этническую ренту эксплуатации.
Одинаковая работа должна регулироваться одинаковыми базовыми нормами.
Работодатель не должен получать устойчивое преимущество только потому, что мигрант:
не знает закона;
зависит от разрешения;
боится обращения в государственные органы.
Именно правовая нормализация рынка труда способна уменьшить часть мигрантофобии значительно эффективнее моральных кампаний.
Потому что исчезает реальная экономическая причина недовольства.
Жильё
Жильё является критическим элементом миграционного цикла.
Если человек работает в городе, но не может легально и экономически устойчиво жить в нём, возникают:
перенаселённые квартиры;
общежития сомнительного качества;
теневая аренда;
пространственная концентрация;
санитарные и инфраструктурные проблемы.
А затем окружающее население интерпретирует последствия плохой жилищной системы как культурное свойство мигрантов.
Эконооэтнизм должен разрывать эту ложную причинность.
Если государство или экономика привлекают большое количество работников, вопрос их размещения нельзя оставлять полностью стихийному рынку.
Особенно при крупных проектах.
Жильё — часть стоимости миграционного решения.
Работодатель, муниципалитет и государство не должны действовать так, будто человек исчезает после окончания рабочей смены.
При этом задача не заключается в создании специальных постоянных «этнических районов».
Наоборот.
Чрезмерная концентрация одной группы увеличивает риск сегрегации.
Поэтому жилищная политика должна соединять:
доступность;
законность;
достойные условия;
пространственную интеграцию.
Городская среда
Миграция происходит не только в государство.
Она происходит в конкретный город.
Именно там человек:
ездит в транспорте;
покупает продукты;
гуляет;
работает;
водит ребёнка в школу;
встречается с соседями.
Следовательно, город является одним из главных операторов интеграции.
Плохо устроенная городская среда может быстро производить разделение.
Один район становится «их».
Другой — «наш».
Одни школы получают почти исключительно детей мигрантов.
Другие — местных.
Разделяются магазины.
Социальные сети.
Места отдыха.
Тогда физическая близость не создаёт интеграции.
Люди находятся рядом, но живут в параллельных городах.
Нооэтнический город должен стремиться увеличивать количество пространств естественного совместного использования.
Школы.
Парки.
Спортивные площадки.
Транспорт.
Библиотеки.
Культурные центры.
Городское пространство становится не нейтральным фоном, а инфраструктурой социального смешения.
Важно именно естественного.
Не административно принудительного.
Люди не должны участвовать в «межнациональном мероприятии» для каждого контакта.
Интеграция становится устойчивой, когда обычная жизнь сама регулярно пересекает социальные границы.
Ответственность работодателя
Работодатель является одним из ключевых субъектов миграционной системы.
Но традиционная политика часто рассматривает его только как получателя рабочей силы.
Эконооэтнизм расширяет ответственность.
Если компания массово привлекает людей из другой страны или региона, она становится одним из операторов интеграции.
Она должна нести ответственность за:
законность найма;
понятность договора;
своевременную оплату;
безопасность труда;
недопущение изъятия документов;
достоверность миграционного статуса;
в ряде моделей — участие в языковой и первичной правовой адаптации;
достойную организацию проживания, если жильё предоставляется работодателем.
Особенно важно устранить модель, при которой выгода приватизируется, а социальные издержки миграции полностью передаются городу и государству.
Если предприятие привезло тысячи работников, оно не может сказать:
«после проходной они уже не наша проблема».
Это разрушает интеграционную логику.
Следовательно, часть стоимости адаптации должна быть включена в экономику работодателя, а не финансироваться исключительно обществом.
Ответственность посредников
Там, где процедура сложна, возникает посредник.
Посредник может быть полезен.
Помочь заполнить документы.
Найти работу.
Организовать жильё.
Перевести.
Но именно посреднические структуры часто получают огромную власть над человеком.
Особенно если обладают одновременно контролем над:
работой;
жильём;
документами;
транспортом;
информацией.
Тогда формально свободный работник может оказаться в фактически зависимом положении.
Поэтому Эконооэтнизм должен стремиться к разукрупнению зависимости.
Человек не должен быть вынужден получать все жизненно важные услуги через одного посредника.
Государственный цифровой интерфейс способен значительно уменьшить эту проблему.
Человек самостоятельно видит:
статус документов;
условия разрешения;
официальные вакансии;
права;
договор;
варианты обращения.
Посредник остаётся сервисом.
Но перестаёт быть владельцем информации.
Это пример того, как цифровизация способна увеличивать субъектность мигранта и одновременно усиливать контроль государства.
Предотвращение этнических анклавов и теневых систем
Понятие этнического анклава требует осторожности.
Само по себе компактное проживание людей одной культуры не является проблемой.
Люди естественно стремятся жить рядом с:
родственниками;
знакомыми;
своей религиозной общиной;
привычными магазинами;
языковой средой.
Проблема начинается, когда компактность превращается в институциональную автономию от общего общества.
Когда человек может годами:
не знать общего языка;
работать только внутри этнической сети;
получать жильё только через неё;
решать конфликты только через неформального лидера;
практически не взаимодействовать с государством.
Тогда возникает не просто культурный район.
Возникает параллельная социальная система.
Особенно опасно, если она тенёвая.
Собственный рынок труда.
Неформальное кредитование.
Незаконная регистрация.
Зависимость от посредников.
Неофициальное урегулирование преступлений.
Такая система плохо защищает самого мигранта и одновременно усиливает страх принимающего общества.
Следовательно, задача состоит не в запрете этнических сообществ.
Наоборот, культурные сети могут облегчать адаптацию.
Но они должны быть проницаемыми.
Диаспора должна помогать человеку войти в общее общество, а не заменять его.
Нооэтнический критерий прост:
сеть поддержки хороша, если увеличивает автономию человека; опасна, если делает человека навсегда зависимым от собственной группы.
Вся новая миграционная архитектура поэтому строится вокруг одной цели:
превратить перемещение человека через границу в последовательное расширение его самостоятельности внутри принимающего общества.
Сенсограмма выглядит так:
прозрачный отбор ; понятный въезд ; быстрый доступ к языку ; знание права ; легальная работа ; нормальное жильё ; включённая городская среда ; горизонтальные социальные связи ; снижение зависимости от закрытых этнических сетей ; устойчивая интеграция.
Такая миграционная политика значительно строже стихийной.
Но одновременно значительно гуманнее.
Потому что её главный продукт — не дешёвая рабочая сила.
А человек, способный самостоятельно жить в общей правовой и социальной системе.
И ключевым институтом, который способен наиболее глубоко изменить этот процесс уже на уровне следующего поколения, является образование.
ГЛАВА 44. ОБРАЗОВАНИЕ КАК ГЛАВНЫЙ ИНТЕГРАЦИОННЫЙ ИНСТИТУТ
Если необходимо выбрать один институт, воздействующий на межэтнические отношения наиболее длительно, таким институтом будет образование.
Полиция работает с конфликтом.
Медиа — с информацией.
Миграционная система — с перемещением людей.
Но школа и детский сад работают с человеком в тот момент, когда его представления о:
«своих»;
«чужих»;
нормальном;
допустимом;
справедливом
ещё только формируются.
Именно поэтому образование может как воспроизводить микрофашизацию, так и создавать одну из самых сильных систем сопротивления ей.
Речь не должна идти об идеологическом программировании ребёнка.
Нооэтническая школа не обязана учить:
«все культуры прекрасны».
Такое утверждение было бы столь же примитивным, как противоположное.
Она должна научить значительно более сложному:
человек обладает равным достоинством независимо от происхождения; культуры различаются и могут критиковаться; коллективная вина недопустима; идентичности могут быть множественными; конфликт необходимо разбирать по причинам, а не переносить на целые народы.
Это уже не пропаганда дружбы.
Это обучение работе со сложностью.
Детский сад
Нооэтническая социализация начинается значительно раньше, чем ребёнок способен понять слово «этничность».
В детском саду формируются базовые социальные реакции.
Можно ли играть с любым ребёнком?
Как взрослый реагирует на необычное имя?
Акцент?
Внешность?
Еду?
Одежду?
Ребёнок внимательно наблюдает не только за прямыми словами взрослого, но и за интонацией.
Именно поэтому воспитатель должен уметь не драматизировать различие и не игнорировать его.
Если ребёнок спрашивает:
«Почему он говорит дома по-другому?»
слабая реакция:
«Не обращай внимания, все одинаковые».
Но дети очевидно видят, что люди не одинаковы.
Более сильный ответ:
«люди могут говорить на разных языках; здесь мы понимаем друг друга на общем языке, а знать ещё один язык интересно и полезно».
То есть различие признаётся, но не превращается в иерархию.
Особенно важна реакция на этническую кличку.
На раннем этапе ребёнок может повторять слово, не понимая его значения.
Именно тогда необходима спокойная, но ясная норма:
имя другого человека важнее уничижительного ярлыка.
Так формируется первая защита индивидуальной субъектности.
Школа
Школа является гораздо более мощным интеграционным пространством.
Здесь ребёнок встречает людей, которых не выбирала его семья.
Именно это делает школу уникальной.
Домашняя среда может быть культурно однородной.
Школа способна стать первым реальным пространством многообразия.
Но физического совместного присутствия недостаточно.
Если дети сидят в одном здании, но постоянно разделены:
по языку;
доходу;
району;
социальным группам,
интеграционный эффект слаб.
Поэтому особенно важны совместные действия.
Учебные проекты.
Спорт.
Исследования.
Творчество.
Командные задачи.
Человек лучше перестаёт быть категорией тогда, когда от него зависит общий результат.
Именно поэтому школа должна создавать не только совместное пространство, но и совместную деятельность.
Университет
Университет играет другую роль.
К этому моменту идентичность человека уже значительно более сформирована.
Но именно университет создаёт массовое пересечение:
регионов;
этносов;
языков;
социальных классов;
международных студентов.
Это делает его естественной Панкультурной лабораторией.
Особенно важна мобильность.
Студент, выросший в относительно однородном регионе, впервые попадает в среду, где его привычные нормы перестают быть единственными.
Именно здесь может возникнуть когнитивная децентрация.
Но университет должен давать не только контакт.
Он должен учить методам:
исторического анализа;
сравнительной культуры;
конфликтологии;
работы с источниками;
различения факта и интерпретации.
Особенно важны университеты для подготовки будущих:
учителей;
чиновников;
полицейских;
юристов;
врачей;
журналистов.
Именно эти профессии ежедневно принимают решения, способные либо уменьшать, либо увеличивать этническую дистанцию.
Следовательно, межкультурная компетентность должна становиться не факультативным украшением, а частью профессионализма там, где работа предполагает постоянное взаимодействие с разнообразием.
Совместное обучение
Сам принцип совместного обучения имеет особое значение.
Сегрегированная школа способна непреднамеренно создавать несколько параллельных гражданских миров.
При этом важно не стремиться к механическому перемешиванию любой ценой.
Существуют языковые школы.
Религиозные.
Национально-культурные.
Их существование может иметь легитимные основания.
Проблема возникает, если ребёнок получает образование почти исключительно внутри собственной группы и практически не вступает в равноправное взаимодействие с остальным обществом.
Нооэтническая система должна поэтому обеспечить минимально необходимую инфраструктуру общности.
Общие образовательные пространства.
Совместные проекты.
Межшкольные программы.
Цифровые команды.
Обмены между регионами.
Не обязательно все дети должны учиться в идентичной школе.
Но каждый должен получить реальный опыт сотрудничества с людьми, не совпадающими с его исходной культурой.
Это и есть образовательное создание перекрёстных связей.
История народов России
История является одним из самых сложных предметов Нооэтнического образования.
Потому что один и тот же процесс может обладать разным смыслом для разных групп.
Расширение государства.
Присоединение территории.
Завоевание.
Восстание.
Подавление.
Война.
Депортация.
Один учебник легко превращается в оружие, если требует от всех детей чувствовать прошлое одинаково.
Нооэтническая история должна разделять несколько уровней.
Первый — установленные факты.
Что произошло?
Когда?
Какие документы существуют?
Второй — историографические интерпретации.
Как исследователи объясняют событие?
Третий — историческая память групп.
Как событие переживается потомками?
Эти уровни могут не совпадать.
Важно, чтобы ребёнок научился понимать:
различная память не обязательно означает различный факт;
эмоциональная значимость события может быть неодинаковой;
признание чужой травмы не требует отказаться от собственной идентичности.
Особенно необходимо исключить этническое наследование вины.
Ученик должен знать о преступлении.
Но не должен выходить из урока с мыслью:
«значит, дети этого народа виноваты сегодня».
Так историческое образование становится не фабрикой национального самооправдания и не фабрикой национального самоунижения, а школой сложного исторического сознания.
Многоязычное образование
Языковая система школы должна соединять общее и особенное.
Русский язык необходим для общего образовательного пространства страны.
Но владение им не должно автоматически вытеснять родной или региональный язык.
Здесь особенно важна персонализация.
Дети приходят с различным уровнем.
Для одного региональный язык родной.
Для другого — язык семьи, который понимается пассивно.
Для третьего — совершенно новый.
НооЛингва позволяет создать разные образовательные маршруты.
Это существенно уменьшает старое противоречие.
Раньше дополнительный язык означал дополнительное количество часов, учителей и нагрузку на школьную программу.
ИИ позволяет часть обучения переносить в индивидуальную среду.
Таким образом, многоязычие становится значительно более масштабируемым.
Но технология не отменяет живого преподавателя.
Школа должна соединять:
ИИ-персонализацию;
живую речь;
литературу;
культурный контекст;
реальные проекты.
Тогда язык становится не предметом ради оценки, а способом входа в другую культурную систему.
Межкультурная компетентность
Одной толерантности недостаточно.
Человек может быть убеждён:
«я не расист»,
и при этом совершенно не уметь взаимодействовать в культурно сложной среде.
Межкультурная компетентность — это практическая способность работать с различием.
Она включает умение:
задавать вопрос без унижения;
отличать индивидуальное поведение от коллективной характеристики;
понимать, что одинаковый жест может иметь разный смысл;
различать религиозную норму и личный выбор;
не делать вывод о человеке только по имени или внешности;
критиковать практику, не дегуманизируя носителей;
распознавать собственный стереотип.
Особенно важна способность сказать:
«я могу ошибаться в интерпретации поведения другого».
Это один из признаков интеллектуальной зрелости.
Фашизирующая логика уверена, что категория всё объясняет.
Нооэтническая компетентность начинается с признания, что реальный человек сложнее категории.
Образовательная профилактика ксенофобии
Слабая профилактика ксенофобии строится на лозунгах.
«Мы все братья».
«Все культуры прекрасны».
Подросток быстро замечает, что реальность сложнее.
В разных культурах есть:
конфликты;
негативные практики;
исторические преступления;
радикальные движения.
Если школа всё это замалчивает, альтернативное объяснение подросток получает из радикального интернета.
Поэтому сильная профилактика должна быть интеллектуально честной.
Она учит:
разговаривать о преступности без коллективизации;
обсуждать миграционные проблемы без мигрантофобии;
критиковать религию без ненависти к верующим;
обсуждать войны без наследственной вины;
изучать фашистские организации конкретного народа, не превращая народ в фашистский.
То есть школа должна обучать точности категорий.
Именно неточность является одним из главных интеллектуальных двигателей ксенофобии.
Один преступник превращается в народ.
Одна экстремистская группа — в религию.
Один исторический период — в вечную сущность.
Разрушение таких переходов является мощным антифашистским навыком.
Нооэтническая социализация нового поколения
В конечном счёте школа и семья должны сформировать поколение, для которого многоуровневая идентичность является нормой, а не интеллектуальной проблемой.
Ребёнок может спокойно сказать:
я русский и россиянин;
татарин и россиянин;
якут и россиянин;
мусульманин и гражданин России;
из смешанной семьи;
говорю на нескольких языках;
интересуюсь другими культурами.
Ни одна из этих формул не должна вызывать подозрения в недостаточной лояльности.
Нооэтническая социализация не уничтожает различия.
Она меняет отношение к различию.
Не:
«другой — угроза».
И не:
«различий вообще нет».
А:
«различия существуют; часть из них важна; с ними необходимо уметь жить, сотрудничать и создавать новое».
Это существенно более зрелая модель.
Её конечный результат — человек, способный одновременно:
иметь сильную собственную идентичность;
признавать равную субъектность другого;
сотрудничать через культурные границы;
критически относиться к своей культуре;
не превращать критику другой культуры в ненависть;
осваивать новые языки и коды;
создавать смешанные культурные формы.
Именно такое поколение становится человеческой основой Эконооэтнизма.
Но образование не может выполнить эту задачу в одиночку.
Если школа говорит о равном достоинстве, а работодатель дискриминирует по фамилии, ребёнок быстро увидит противоречие.
Если университет учит проницаемости, а город разделён на закрытые анклавы, образовательная норма проигрывает опыту.
Следовательно, всё общество должно стать распределённым оператором гармонизации.
ГЛАВА 45. ОБЩЕСТВО КАК РАСПРЕДЕЛЁННЫЙ ОПЕРАТОР ГАРМОНИЗАЦИИ
Ни один государственный орган не управляет всей системой межэтнических отношений.
Именно это необходимо признать принципиально.
Реальное отношение человека к другим группам формируется не только государственной политикой.
На него влияют:
семья;
школа;
работодатель;
друзья;
религиозная община;
соседи;
социальные сети;
медиа;
городская среда;
культурные организации.
Следовательно, гармонизация не может быть отдельной отраслью государственного управления.
Она является распределённой функцией общества.
Это не означает, что каждый гражданин должен превратиться в профессионального конфликтолога.
Смысл другой.
Каждый институт, способный систематически увеличивать или уменьшать этническую дистанцию, фактически уже является участником национальной политики — даже если не осознаёт этого.
Эконооэтнизм делает такую роль видимой.
Работодатель
Рабочее место является одним из важнейших пространств повседневного контакта.
Именно там человек ежедневно взаимодействует с теми, кого не обязательно выбрал бы в личной жизни.
Следовательно, работодатель способен либо укреплять сегрегацию, либо создавать реальное сотрудничество.
Опасны две крайности.
Первая — этническая дискриминация:
«таких не берём».
Вторая — неформальная этническая специализация:
«эти работают только здесь, те — только там».
Если определённые профессии постепенно связываются с конкретной этнической группой, возникает социальная маркировка.
Работодатель должен оценивать:
квалификацию;
результат;
соблюдение правил.
Не предполагаемую ценность происхождения.
Но его роль шире антидискриминации.
Смешанная профессиональная команда может становиться одним из сильнейших механизмов этнической проницаемости.
Люди совместно решают реальные задачи.
Возникает взаимная зависимость.
Категория другого насыщается личным опытом.
В этом смысле нормальный рынок труда является институтом повседневной интеграции.
Диаспора
Диаспора способна выполнять две противоположные функции.
Первая — мост.
Она помогает человеку:
освоиться;
найти легальную помощь;
сохранить культуру;
общаться с государством;
получить язык;
войти в общество.
Вторая — замкнутая система.
Она контролирует:
работу;
информацию;
социальные связи;
разрешение конфликтов;
иногда личную жизнь.
Тогда человек получает защиту ценой зависимости.
Нооэтническая диаспора должна стремиться к первому типу.
Её успех измеряется не количеством людей, навсегда зависящих от её посредничества, а тем, насколько хорошо она помогает человеку стать самостоятельным участником общего общества.
То есть:
поддержка ; интеграция ; автономия.
А не:
поддержка ; зависимость ; изоляция.
При этом диаспора имеет полное право сохранять культурные функции.
Язык.
Праздники.
Образование.
Связь с исторической родиной.
Но культурная консолидация не должна автоматически становиться политической изоляцией.
Религиозная организация
Религия способна быть сильнейшим источником:
этики;
солидарности;
взаимопомощи;
семейной поддержки;
смысла.
Но способна и усиливать границы, если религиозная идентичность превращается в критерий человеческой полноценности.
Нооэтническая религиозная организация действует внутри двух принципов.
Она имеет право:
проповедовать свою веру;
сохранять традицию;
формировать общину;
критиковать другие мировоззрения.
Но не получает права:
принуждать человека к вере;
оправдывать насилие;
отрицать гражданское равенство другого;
удерживать человека внутри общины против его воли.
Особенно важна роль религиозных организаций в раннем предотвращении конфликтов.
Священнослужитель часто узнаёт о напряжённости раньше государственного института.
Он слышит:
страхи;
обиды;
слухи.
Следовательно, религиозные лидеры могут быть частью сети раннего предупреждения — не как государственные информаторы о верующих, а как общественные медиаторы, способные остановить перенос конфликта на религиозную группу.
Семья
Семья является самым ранним оператором этнической социализации.
Именно там ребёнок впервые слышит:
кто «наш»;
какие народы считаются хорошими;
кого нельзя брать в супруги;
кто «опасен»;
кто «смешной».
Государство не может и не должно контролировать семейные разговоры.
Но образование и культура способны влиять на качество семейного языка.
Особенно важна межэтническая семья.
Она может быть естественной лабораторией совместимых идентичностей.
Но только если общество не заставляет её постоянно выбирать одну сторону.
Система должна предоставить такой семье инструменты:
многоязычное образование;
культурные материалы;
отсутствие дискриминации смешанной идентичности;
возможность ребёнку не выбирать один этнос как единственно истинный.
Нооэтническая семья не обязана быть смешанной.
Главное, чтобы любая семья могла сохранять собственную культуру, не воспитывая ребёнка в логике человеческой иерархии.
Муниципалитет
Муниципальный уровень особенно важен потому, что именно здесь национальная политика становится повседневностью.
Федеральное государство устанавливает общие нормы.
Но конфликт возникает:
в конкретной школе;
дворе;
рынке;
районе;
общежитии.
Муниципалитет способен быстрее увидеть:
рост сегрегации;
конфликты вокруг инфраструктуры;
школьные проблемы;
напряжение вокруг миграции.
Поэтому Эконооэтнизм должен усиливать местную конфликтологическую и интеграционную компетентность.
Не обязательно создавать громоздкий аппарат.
Нужна сеть:
медиаторов;
социальных работников;
образовательных специалистов;
аналитиков;
общественных контактов.
Муниципалитет становится местом, где слабый сигнал может быть переведён в конкретное решение до того, как он станет национальной политической проблемой.
Мегаполис
Мегаполис — особая нооэтническая система.
Здесь одновременно существуют:
высокая мобильность;
миграция;
анонимность;
культурное многообразие;
экономические возможности;
пространственная сегрегация.
В одном городе могут сосуществовать десятки культурных миров.
Поэтому мегаполис способен стать либо:
машиной рекомбинации,
либо:
машиной параллельной сегрегации.
В первом случае разные группы:
учатся вместе;
работают вместе;
создают бизнес;
вступают в семьи;
создают общие городские культуры.
Во втором — живут отдельными районами, школами, рынками и информационными сетями.
Именно поэтому городская политика должна измерять не только численность различных групп, но и структуру их взаимодействия.
Многообразный город не обязательно интегрированный.
Интегрированный город — тот, где существует большое количество перекрывающихся социальных сетей.
Медиа
Медиа способны в течение нескольких часов превратить индивидуальное событие в этнический конфликт.
Самый чувствительный элемент — заголовок.
Если этничность несущественна для события, её вынесение вперёд способно изменить его восприятие.
«Мужчина совершил преступление».
Или:
«представитель народа X совершил преступление».
Во втором случае читатель начинает связывать поступок с категорией.
Следовательно, профессиональная медиаэтика должна задавать вопрос:
зачем аудитории нужна информация об этничности в данном конкретном случае?
Если мотив преступления этнический — информация релевантна.
Если речь идёт об организованной этнической группировке — может быть релевантна.
Но если происхождение случайно, его акцентирование создаёт ненужную коллективизацию.
В то же время Эконооэтнизм не должен требовать от медиа скрывать неудобные факты.
Если существует реальная проблема в определённой социальной среде, её необходимо обсуждать.
Но обсуждать точно.
Не:
«этот народ такой».
А:
«в данной социальной и институциональной среде обнаружена такая проблема; вот её масштаб, причины и данные».
Это принцип перехода от этнической сенсации к аналитической журналистике.
Социальные сети
Социальные сети являются ещё более распределённым оператором.
У них нет единой редакции в традиционном смысле.
Миллионы пользователей сами производят интерпретации.
Поэтому именно здесь особенно быстро работает цепь:
инцидент ; этническая маркировка ; эмоциональная реакция ; массовое распространение ; радикальная интерпретация ; контрреакция другой группы.
Эконооэтнизм не должен требовать тотальной цензуры социальных сетей.
Такая система сама была бы опасна.
Но возможны другие механизмы.
Повышение цифровой грамотности.
Контекстуальные пояснения.
Быстрое опровержение ложной информации.
Уменьшение алгоритмического поощрения прямой дегуманизации.
Инструменты пользовательского контроля.
Особенно важно развитие эпистемической культуры.
Пользователь должен уметь спрашивать:
откуда информация?
кто источник?
полное ли видео?
есть ли подтверждение?
имеет ли этничность отношение к событию?
Это уже часть образования нового типа.
Культурные организации
Национально-культурные организации традиционно воспринимаются как хранители идентичности.
Эта функция необходима.
Но Нооэтнизм расширяет её.
Организация должна не только сохранять собственную культуру, но и создавать интерфейсы выхода наружу.
Переводы.
Открытые курсы.
Совместные проекты.
Панкультурные лаборатории.
Цифровые архивы.
То есть сильная культура не только говорит:
«сохраните нас».
Она способна сказать:
«вот что мы можем добавить в общую систему».
Это принципиально меняет положение этнической культуры.
Из просителя государственной поддержки она превращается в производителя общего культурного капитала.
Международный уровень
Этнические системы давно выходят за государственные границы.
Существуют:
диаспоры;
родственные государства;
религиозные сети;
университеты;
международные культурные организации.
Эти связи не должны автоматически рассматриваться как угроза.
Напротив, они способны быть ресурсом.
Языковые проекты.
Академический обмен.
Совместная цифровизация наследия.
Культурные маршруты.
Международные Панкультурные лаборатории.
Но международное взаимодействие требует сохранения того же принципа, который был сформулирован в третьей части:
культурная связь не должна превращаться в механизм внешнего управления внутренней политической лояльностью.
То есть трансграничная открытость совместима с суверенитетом, если она строится через прозрачные институты и свободных субъектов.
Почему ни одно ведомство не способно в одиночку «отвечать за дружбу народов»
Теперь становится понятно, почему идея единственного органа, «ответственного за межнациональное согласие», концептуально недостаточна.
Потому что такой орган не:
воспитывает ребёнка дома;
не принимает решение о найме;
не управляет каждой школой;
не пишет каждый заголовок;
не модерирует каждую социальную сеть;
не создаёт каждую семью;
не проектирует каждый двор.
Он может координировать.
Создавать стандарты.
Собирать данные.
Финансировать программы.
Но гармония производится миллионами ежедневных взаимодействий.
Следовательно, Эконооэтнизм меняет саму модель управления.
Не:
центр ; приказ ; гармония.
А:
общие принципы ; распределённые институты ; множество локальных действий ; измерение результата ; координация ; обучение всей системы.
Общество становится распределённым оператором гармонизации именно потому, что конфликт также распределён.
У него нет одного источника.
Значит, не может быть одного ответственного.
Но возникает новый вопрос.
Если система распределена между тысячами институтов, как понять, что она вообще работает?
Как отличить реальное улучшение от красивой риторики?
Как измерить:
доверие;
этническую дистанцию;
сегрегацию;
проницаемость?
Именно здесь Эконооэтнизму необходима собственная измерительная система.
ГЛАВА 46. ИЗМЕРЕНИЕ ЭТНИЧЕСКОГО КЛИМАТА
То, что общество не измеряет, оно часто замечает слишком поздно.
Экономика имеет показатели.
Безработица.
Инфляция.
Рост.
Бюджет.
Демография имеет:
рождаемость;
смертность;
миграцию;
возрастную структуру.
Здравоохранение — заболеваемость.
Но этническая устойчивость часто оценивается фразами:
«ситуация стабильная»;
«межнациональные отношения гармоничны»;
«конфликтов не зарегистрировано».
Это слишком грубый уровень.
Открытого насилия действительно может не быть.
Но одновременно способны расти:
недоверие;
сегрегация;
дискриминация;
закрытость социальных сетей;
дегуманизирующая интернет-риторика.
Если система видит только массовый конфликт, она узнаёт о болезни на поздней стадии.
Поэтому Эконооэтнизму необходима система измерения этнического климата.
Но здесь возникает огромная этическая опасность.
Измерение межэтнических процессов не должно превращаться в измерение ценности этносов или благонадёжности конкретных людей.
Объектом являются:
отношения;
структуры;
тенденции;
институты.
Не «качество народа».
И не «этнический рейтинг гражданина».
Именно этот принцип должен быть встроен в саму методологию.
Этническая дистанция как измеряемый параметр
В теоретической части была введена категория этнической дистанции.
Теперь она становится практическим параметром.
Но измерять её одним числом нельзя.
Дистанция многомерна.
Можно отдельно исследовать:
готовность работать вместе;
учиться;
жить по соседству;
дружить;
создавать семью;
доверять профессионально;
участвовать в общей организации.
При этом ответы должны интерпретироваться осторожно.
Например, нежелание вступать в межэтнический брак не обязательно означает ненависть.
Человек может предпочитать близкую культурную или религиозную среду.
Но если одновременно наблюдаются:
нежелание работать;
жить рядом;
учиться;
общаться;
доверять,
это уже говорит о значительно более высокой дистанции отчуждения.
Следовательно, нужна не одна шкала, а профиль дистанции.
Особенно важно отслеживать динамику.
Само значение сегодня менее информативно, чем изменение.
Если за два года резко снизилась готовность к соседству или совместной работе, это уже ранний сигнал.
НЭИИ способен обнаруживать подобные сдвиги задолго до открытого конфликта.
Доверие
Доверие — один из самых важных показателей.
Необходимо измерять несколько уровней.
Межличностное.
Межгрупповое.
Институциональное.
Гражданин может хорошо относиться к соседям другой национальности, но не доверять государственным институтам в этническом споре.
Или наоборот.
Особенно важны вопросы:
считает ли человек, что закон защитит его независимо от национальности?
полагает ли, что полиция отнесётся к нему объективно?
считает ли людей других групп способными соблюдать общие правила?
готов ли совместно работать?
Доверие не должно интерпретироваться как обязанность любить всех.
Речь идёт о более практическом ожидании:
другой в основном предсказуем и признаёт общие правила.
Именно такое доверие является инфраструктурой сложной системы.
Дискриминация
Измерять дискриминацию особенно трудно.
Одних жалоб недостаточно.
Низкое число жалоб может означать:
малое количество дискриминации;
или
отсутствие доверия к механизму жалоб.
Поэтому необходимо сочетать несколько источников.
Опросы.
Обращения.
Контрольные исследования.
Анализ трудовых и жилищных паттернов.
Судебную и административную практику.
Особенно важны повторяющиеся статистические структуры.
Если люди определённых фамилий систематически получают меньше приглашений при сопоставимой квалификации, появляется основание для исследования.
Но статистическая асимметрия ещё не доказывает конкретную вину.
Она является сигналом, а не приговором.
Именно это различие особенно важно при использовании НЭИИ.
Машина обнаруживает паттерн.
Человек и правовая процедура устанавливают причину.
Сегрегация
Сегрегация может быть:
пространственной;
образовательной;
профессиональной;
информационной.
Группа может жить компактно, но активно взаимодействовать с остальным городом.
Тогда территориальная концентрация не равна социальной изоляции.
Поэтому необходимо измерять не только:
где люди живут,
но и:
с кем они взаимодействуют.
Можно иметь смешанный район, где социальные сети полностью разделены.
И наоборот, компактный культурный район с высокой внешней проницаемостью.
Именно поэтому ключевой показатель — не смешанность сама по себе, а структурная проницаемость.
Эконооэтнизм не ставит целью растворить все локальные сообщества.
Он стремится предотвратить превращение локальной концентрации в герметичную социальную систему.
Языковая доступность
Язык также должен измеряться не только количеством носителей.
Важны:
число активных пользователей;
передача детям;
доступность обучения;
количество цифрового контента;
качество машинного перевода;
наличие речевых технологий;
использование языка в современных сферах.
Так появляется показатель технологической жизнеспособности языка.
Например, язык может иметь относительно много носителей, но почти отсутствовать в цифровой среде.
Это сигнал будущего риска.
Другой язык может иметь небольшое число носителей, но мощный цифровой корпус и высокий интерес молодёжи к изучению.
Тогда прогноз устойчивости иной.
Следовательно, Эконооэтнизм должен измерять язык динамически, а не музейно.
Межгрупповые связи
Количество реальных связей между группами — один из сильнейших показателей устойчивости.
Дружба.
Совместная работа.
Обучение.
Соседство.
Общественные организации.
Особенно важны связи, которые не создавались специально как «межнациональные».
Если русский и татарин работают над инженерным проектом, это межэтническая связь даже без обсуждения этничности.
Такие связи особенно ценны.
Потому что они создают неидеологическую интеграцию.
Человек видит другого не как представителя национальной политики, а как коллегу.
Именно поэтому Эконооэтнизм должен ценить не только специальные культурные мероприятия, но и обычную социальную инфраструктуру, которая постоянно пересекает группы.
Смешанные социальные сети
Следующий показатель ещё глубже.
Важно не только наличие отдельных контактов, но и структура сети.
Представим два общества.
В первом почти каждый имеет несколько знакомых из другой группы, но дружеские и семейные сети в основном раздельны.
Во втором люди включены в многочисленные смешанные профессиональные, дружеские и семейные сообщества.
Формально количество контактов может быть похоже.
Но устойчивость различается.
Во втором случае проведение линии:
«мы против них»
становится намного труднее.
Потому что «они» находятся внутри собственной социальной сети человека.
Это важный антифашистский эффект.
Фашистская мобилизация требует сравнительно ясной границы между коллективами.
Смешанные сети делают границу социально дорогой.
Если политик требует исключить группу, человек сталкивается не с абстрактной категорией, а с:
другом;
коллегой;
родственником;
партнёром.
Следовательно, плотность перекрёстных сетей является одним из важнейших параметров системной устойчивости.
Карта конфликтогенности
Отдельные показатели необходимо соединять.
Так возникает карта конфликтогенности.
Она не должна выглядеть как:
«этот народ опасен на 73 процента».
Это прямо противоречило бы Нооэтнизму.
Карта должна отображать территории и социальные среды, где одновременно наблюдается несколько структурных рисков.
Например:
высокая пространственная сегрегация;
низкое межгрупповое доверие;
рост дискриминационных жалоб;
ухудшение экономической ситуации;
активизация сетевой дегуманизации;
серия локальных конфликтов.
Ни один показатель не доказывает будущий конфликт.
Но их сочетание создаёт основание для более глубокого исследования.
Таким образом, карта показывает не опасных людей, а опасные комбинации процессов.
Это фундаментально.
Объектом профилактики становится не этнос.
А система отношений.
Раннее предупреждение
Измерение имеет смысл только тогда, когда позволяет действовать раньше.
Представим, что система обнаружила:
в одном районе быстро растёт негативное отношение между двумя группами.
Следующий шаг не должен автоматически состоять в полицейской операции.
Сначала нужно понять причину.
Что изменилось?
Появился новый миграционный поток?
Закрылось предприятие?
Произошло несколько преступлений?
Распространяется ложный слух?
Перегружена школа?
Возник конфликт вокруг религиозного объекта?
Только после диагностики выбирается инструмент.
Иногда нужен:
муниципальный ремонт;
дополнительный транспорт;
языковой курс;
медиация;
проверка работодателя;
информационное опровержение;
правоохранительное расследование.
То есть раннее предупреждение имеет ценность именно потому, что позволяет использовать мягкое и точное вмешательство.
Чем позже обнаружена проблема, тем выше вероятность необходимости жёстких мер.
Это один из главных принципов Эконооэтнизма:
ранняя точность дешевле поздней силы.
Опасность ложноположительных сигналов
Но всякая система раннего предупреждения способна ошибаться.
Алгоритм может увидеть корреляцию там, где нет реальной угрозы.
Обычный культурный подъём может быть ошибочно принят за радикализацию.
Рост использования национального языка — за сепаратизм.
Интенсивная историческая дискуссия — за конфликтогенность.
Именно поэтому НЭИИ не должен автоматически превращать сигнал в действие.
Необходим многоступенчатый процесс:
алгоритмический сигнал ; человеческая проверка ; контекстуальный анализ ; решение о необходимости вмешательства.
Это защищает общество от новой формы технократической репрессии.
Нооэтнизм должен быть особенно чувствителен к ложноположительному этническому подозрению.
Потому что сама ошибочная профилактика способна породить тот конфликт, который якобы пыталась предотвратить.
Измерение без этнического тоталитаризма
Чем больше данных получает система, тем сильнее искушение знать всё.
Кто с кем дружит.
Кто на каком языке говорит.
Какие сайты читает.
К какой религии относится.
С кем вступает в брак.
Так можно построить невероятно точную модель общества.
И одновременно уничтожить свободу.
Поэтому Нооэтническая измерительная система должна быть построена по принципу минимально достаточных данных.
Собирать только то, что действительно необходимо.
Использовать агрегирование.
Анонимизацию.
Независимый аудит.
Ограничение сроков хранения.
Прозрачные цели.
Возможность обжалования решений.
Нооцентрическая система должна помнить:
мы измеряем общество ради расширения субъектности, а не субъектность ради расширения измерения.
Если аналитическая эффективность требует уничтожить приватность и свободу, система перестаёт соответствовать Нооэтнизму.
Эконооэтнизм как самообучающаяся ноостема
Теперь можно собрать всю пятую часть в единый контур.
В рамках рабочей модели суперкомпендиума самообучающейся ноостемой будем называть такую общественную систему, которая способна осознавать собственные процессы, измерять результаты институциональных действий, сравнивать альтернативные решения и изменять свою организацию на основании накопленного знания, не уничтожая свободу субъектов, из которых она состоит.
Эконооэтнизм должен стремиться именно к такому состоянию.
Не к созданию однажды идеального института.
А к созданию способности общества постоянно улучшать собственную организацию многообразия.
Это принципиально более сильная задача.
Представим полный цикл.
Возникает проблема.
Например, сокращается использование малого языка.
Система фиксирует динамику.
Исследует причины.
Оказывается, проблема не в отсутствии желания, а в слабой цифровой инфраструктуре.
Создаётся корпус.
НооЛингва.
Машинный перевод.
Через несколько лет снова измеряется использование.
Если результат положительный — практику расширяют.
Если нет — ищут другой механизм.
Или:
растёт межэтническая напряжённость в районе.
Карта конфликтогенности фиксирует одновременно:
сегрегацию;
жилищную перегрузку;
теневой труд;
негативную сетевую риторику.
Вместо кампании «за дружбу» меняются:
миграционная система;
работа работодателей;
жилищная инфраструктура;
медиация.
Затем измеряется результат.
Так общество начинает учиться на собственных этнических процессах.
Это и есть переход от традиционной национальной политики к ноостеме.
Принцип непрерывного цикла
Эконооэтнизм как самообучающаяся ноостема действует не по схеме:
разработали программу ; внедрили ; отчитались ; забыли.
А по циклу:
наблюдение ; измерение ; объяснение ; гипотеза ; эксперимент ; оценка ; коррекция ; масштабирование или отказ ; новое наблюдение.
Этот цикл никогда не заканчивается окончательно.
Потому что общество постоянно изменяется.
Появляются новые технологии.
Новые миграционные потоки.
Новые культурные формы.
Новые идентичности.
Новые конфликты.
Следовательно, успешная система будущего — не та, которая однажды решила национальный вопрос.
А та, которая обладает высокой способностью постоянно решать новые версии национального вопроса, не переходя к насилию и принудительной унификации.
Это и есть институциональная разумность.
От гармонизации к Суперразвитию
На этом завершается первая большая задача Эконооэтнизма — гармонизация.
Но если остановиться здесь, система всё ещё будет преимущественно оборонительной.
Она научилась:
лучше интегрировать миграцию;
поддерживать языки;
предотвращать конфликты;
снижать дискриминацию;
создавать культурную проницаемость.
Это уже огромный результат.
Но исходная гипотеза Нооэтнизма сильнее.
Многообразие должно стать не только безопасным.
Оно должно стать продуктивным.
Языковая инфраструктура может создавать новый интеллектуальный ресурс.
Ноокультурная система — новые формы культуры.
Смешанные социальные сети — новые предпринимательские связи.
Панкультурные лаборатории — инновации.
Многоуровневые идентичности — новую цивилизационную устойчивость.
Следовательно, возникает следующий переход:
гармонизация ; проницаемость ; рекомбинация ; коэволюция ; дополнительное качество ; Суперразвитие.
Именно здесь Эконооэтнизм перестаёт быть только системой предотвращения распада.
Он становится двигателем развития.
Так заканчивается пятая часть.
Мы начали её с вопроса:
как превратить Нооэтнизм из идеи в работающую институциональную реальность?
Ответ теперь можно представить как единую архитектуру:
самообучающаяся экосистема ; языковая революция ; НооЛингва ; НооКоммуникатор ; ноокультурная инфраструктура ; НЭИИ ; раннее предотвращение конфликтов ; новая миграционная архитектура ; нооэтническое образование ; распределённое общественное участие ; измерение этнического климата ; самообучающаяся ноостема.
Но институциональная система является только средством.
Следующий вопрос — ради чего она создаётся.
Не просто:
как сделать Россию устойчивой?
А:
что произойдёт, если страна научится не только сохранять собственную сложность, но систематически превращать её в интеллектуальную, культурную, экономическую и технологическую производительную силу?
Именно с этого вопроса начинается следующая часть суперкомпендиума — Нооэтническое Суперразвитие России.
******
ЧАСТЬ VI. НООЭТНИЧЕСКОЕ СУПЕРРАЗВИТИЕ РОССИИ
Первые пять частей суперкомпендиума последовательно меняли постановку вопроса.
Сначала исследовался механизм фашизации.
Затем — его исторические фенотипы.
Далее — потенциальные механизмы российского саморазрушения.
После этого был сформулирован Нооэтнизм как теоретическая альтернатива.
Наконец, Эконооэтнизм превратил эту альтернативу в институциональную систему.
Но даже этого недостаточно.
Можно построить общество, в котором:
ни одна этническая группа не подвергается системной дискриминации;
сохраняются языки;
работают механизмы медиации;
миграция регулируется рационально;
этническая дистанция уменьшается;
культуры свободно взаимодействуют.
Это уже огромное достижение.
Но такая система всё ещё может оставаться экономически посредственной, технологически зависимой и интеллектуально инерционной.
Следовательно, гармонизация сама по себе ещё не является конечной целью.
Она должна стать условием следующего перехода.
Если различия перестают расходовать энергию общества на конфликт, их можно использовать для производства нового.
Если человек не вынужден защищать идентичность от постоянной угрозы, часть энергии высвобождается для творчества.
Если язык не изолирует, а соединяет, он становится дополнительным каналом знаний.
Если региональная специфика не противопоставляется общему государству, она превращается в пространство эксперимента.
Если культуры не замыкаются, на их границах возникает рекомбинация.
Именно здесь Нооэтнизм переходит от задачи сохранения сложной России к задаче использования российской сложности как источника исторического преимущества.
Так возникает понятие Суперразвития.
ГЛАВА 47. ОТ РАЗВИТИЯ К СУПЕРРАЗВИТИЮ
Почему экономический рост ещё не означает развитие
Экономический рост измерить сравнительно просто.
Увеличивается производство.
Доход.
Инвестиции.
Потребление.
Экспорт.
Но рост и развитие не тождественны.
Экономика способна расти за счёт интенсивной эксплуатации ограниченного ресурса и одновременно ухудшать собственные долгосрочные основания.
Доходы могут увеличиваться, а образование — деградировать.
Производство — расширяться, а технологическая зависимость — усиливаться.
Численность населения — расти, а человеческий капитал — не увеличиваться.
Можно построить больше инфраструктуры, но сохранить низкое качество институтов.
Можно получить высокий темп роста при слабой способности создавать собственное новое знание.
Следовательно, развитие необходимо понимать шире.
Развитие — это рост способности системы создавать более сложные, продуктивные и устойчивые формы деятельности.
Если экономика стала больше, но способна производить только те же типы продукции, мы наблюдаем масштабирование.
Если общество научилось создавать то, чего раньше создать не могло, — появляется развитие.
В этом смысле увеличение количества ресурсов отличается от увеличения пространства возможностей.
Представим две страны.
Первая получила дополнительные сырьевые доходы.
Уровень потребления вырос.
Но наука, образование, институты и технологии почти не изменились.
Вторая использовала меньший объём ресурсов для создания новой системы образования, исследовательских центров, технологических компаний, городской инфраструктуры и высокодоверительного общества.
Формально первая в определённый период может иметь более высокий экономический рост.
Но вторая получила более высокий эволюционный потенциал.
Она способна производить новые траектории.
Именно это различие важно для всей последующей теории.
Суперразвитие не может определяться только темпом роста.
Иначе любой краткосрочный экономический бум пришлось бы называть суперразвитием.
Необходим значительно более строгий критерий.
Определение Суперразвития
В рамках предлагаемой концепции Суперразвитие — это устойчивое ускоренное увеличение пространства человеческих и общественных возможностей, возникающее благодаря согласованному усилению человеческого, интеллектуального, культурного, организационного и технологического потенциалов и их продуктивной рекомбинации.
В этом определении принципиальны четыре элемента.
Первый — ускорение.
Обычное развитие может быть медленным.
Суперразвитие предполагает, что система начинает создавать новые возможности быстрее, чем раньше.
Второй — устойчивость.
Разовый скачок не является Суперразвитием.
Необходима воспроизводимая способность к ускоренному созданию нового.
Третий — многомерность.
Рост одного показателя недостаточен.
Экономика, культура, технология, институты и человеческий потенциал должны усиливать друг друга.
Четвёртый — рекомбинационность.
Суперразвитие возникает не просто от накопления большего количества ресурсов, а от увеличения числа продуктивных связей между ними.
В этом состоит центральная идея.
Можно иметь:
сильную науку;
сильное образование;
богатую культуру;
крупный рынок;
развитые технологии,
но если эти сферы плохо связаны, их суммарный эффект ограничен.
Система становится значительно мощнее, когда:
университет соединяется с бизнесом;
региональные знания — с современной инженерией;
несколько языков — с международными рынками;
культурное наследие — с дизайном и цифровой индустрией;
ИИ — с человеческой экспертизой;
разные регионы — с общей инновационной сетью.
То есть Суперразвитие следует искать не только внутри элементов, но и между элементами.
Именно там появляется дополнительное качество.
Суперразвитие не означает бесконечного ускорения
Термин легко понять неправильно.
Суперразвитие не означает, что общество должно постоянно жить в режиме максимальной скорости.
Человек не является машиной.
У него есть:
физиологические ограничения;
семья;
необходимость отдыха;
культурная жизнь;
потребность в устойчивости.
Система, которая максимизирует скорость ценой истощения людей, может быстро расти и столь же быстро разрушить собственный человеческий капитал.
Следовательно, ускорение должно быть качественным, а не просто темпоральным.
Не делать человека быстрее.
А сокращать:
бессмысленные транзакции;
бюрократические задержки;
коммуникационные барьеры;
стоимость поиска знаний;
стоимость межкультурного взаимодействия;
стоимость образования;
стоимость эксперимента.
Если человек раньше тратил десять лет, чтобы получить доступ к определённой компетенции, а новая образовательная система позволяет сделать это за три года без потери качества, произошло ускорение.
Если исследователь раньше месяцами искал редкий культурный источник, а ноокультурная инфраструктура даёт его за минуты, ускорилось производство знания.
Если предпринимателю раньше нужен был отдельный посредник для каждой культурной и языковой среды, а НооКоммуникатор позволяет работать напрямую, снижаются транзакционные издержки.
Таким образом, суперускорение означает прежде всего снижение стоимости переходов между возможностями.
Гармонизация и ускорение
На первый взгляд гармонизация и ускорение принадлежат разным областям.
Первая — социальной политике.
Второе — экономике и технологиям.
Но в сложной системе они непосредственно связаны.
Конфликт дорог.
Недоверие дорого.
Сегрегация дорога.
Дискриминация дорога.
Языковая непроницаемость дорога.
Каждая из этих проблем увеличивает количество энергии, которую общество тратит не на создание нового, а на преодоление внутреннего сопротивления.
Представим предпринимательскую сеть, разделённую этническим недоверием.
Люди работают преимущественно со «своими».
Информация циркулирует внутри закрытых групп.
Перспективный партнёр другой культуры исключается не из-за компетенции, а из-за происхождения.
Формально рынок существует.
Фактически его пространство меньше.
Гармонизация увеличивает количество потенциальных связей.
То же происходит в образовании.
Ребёнок, который постоянно испытывает этническое унижение, расходует психологические ресурсы на защиту.
Страх.
Обида.
Доказательство принадлежности.
В гармоничной среде эта энергия может быть направлена на:
обучение;
исследование;
творчество.
Поэтому гармонизация — не только этическая цель.
Она является способом снижения внутренних транзакционных потерь общества.
Именно здесь появляется первая связь между Нооэтнизмом и Суперразвитием:
меньше энергии на взаимное отрицание ; больше энергии на совместное создание.
Но этого мало.
Следующая ступень:
лучше организованное взаимодействие ; больше возможных комбинаций ; выше вероятность инноваций.
Таким образом, гармонизация сначала уменьшает потери, а затем начинает создавать положительный рекомбинационный эффект.
Человеческий потенциал
Главный ресурс любой системы — человек.
Не сырьё.
Не территория.
Не даже технология.
Технологию создаёт человек.
Осваивает.
Изменяет.
Комбинирует.
Следовательно, Суперразвитие начинается с расширения человеческого потенциала.
Под ним следует понимать не только здоровье или образование.
Это более широкая способность личности:
понимать;
учиться;
принимать решения;
создавать;
сотрудничать;
менять собственную траекторию;
работать с неопределённостью;
входить в новые культурные среды.
Нооэтнизм добавляет сюда особый параметр — способность человека действовать между идентичностями и культурами.
Многоуровневая личность потенциально получает более широкий социальный репертуар.
Но здесь необходимо вновь отказаться от автоматизма.
Смешанная идентичность не делает человека умнее сама по себе.
Многоязычный человек не автоматически продуктивнее одноязычного.
Решающим является превращение разнообразного опыта в компетентность.
Если несколько идентичностей переживаются как постоянный внутренний конфликт, они могут создавать дополнительную нагрузку.
Если общество признаёт их совместимыми, человек получает расширенную свободу действия.
Следовательно, задача Нооэтнизма — не увеличить число идентичностей механически, а повысить способность личности свободно ими пользоваться.
Человеческий потенциал тогда становится не суммой знаний, а количеством доступных траекторий.
Интеллектуальный потенциал
Интеллектуальный потенциал общества определяется не только количеством образованных людей.
Необходимы:
исследовательская культура;
свобода постановки вопросов;
доступ к знаниям;
междисциплинарность;
способность проверять гипотезы;
институциональная терпимость к ошибке.
Нооэтническая система добавляет к этому межкультурное интеллектуальное разнообразие.
Но опять необходимо сделать методологическую оговорку.
Нельзя утверждать, что каждый этнос обладает врождённым специфическим типом мышления.
Такая биологизация была бы научно слабой и опасной.
Речь идёт о другом.
Люди социализируются в различных:
языках;
образовательных традициях;
семейных нормах;
региональных условиях;
типах хозяйственной деятельности;
исторических средах.
Это способно создавать различия в опыте и в наборе привычных решений.
Следовательно, когнитивное разнообразие может возникать через культурную биографию, а не через этническую природу.
Если такие люди взаимодействуют, увеличивается вероятность, что один заметит предположение, которое другой считает самоочевидным.
Именно это особенно важно для сложных проблем.
Чем задача менее стандартна, тем более ценными могут становиться разные способы её постановки.
Поэтому интеллектуальный потенциал России — не только количество институтов науки.
Это ещё и способность соединять:
разные дисциплины;
регионы;
языки;
исторические школы;
международные интеллектуальные сети.
Культурный потенциал
Культура обычно рассматривается как сфера идентичности или досуга.
В модели Суперразвития она приобретает более фундаментальную роль.
Культура создаёт:
символы;
нарративы;
эстетические формы;
модели поведения;
способы воображать будущее.
Именно культура превращает техническую возможность в человечески значимый продукт.
Можно создать технологию.
Но то, как человек будет ей пользоваться, зависит от культурной среды.
Можно построить город.
Но качество городской жизни определяется не только инженерией, а представлениями о публичном пространстве, красоте, приватности, соседстве.
Культурное разнообразие увеличивает число возможных способов соединить функцию и смысл.
Поэтому ноокультурное наследие может становиться ресурсом:
архитектуры;
моды;
медиа;
туризма;
геймдизайна;
образования;
кинематографа;
брендинга;
цифровых интерфейсов.
Но здесь важен переход от эксплуатации культурного мотива к глубокой культурной компетенции.
Если дизайнер берёт орнамент исключительно как декоративную экзотику, рекомбинационный потенциал ограничен.
Если он понимает:
структуру;
символику;
историю;
технологию изготовления,
он получает значительно более богатый материал.
Таким образом, ноокультурная инфраструктура увеличивает не только доступ к наследию, но и глубину его возможного использования.
Организационный потенциал
Два общества могут обладать почти одинаковыми человеческими и материальными ресурсами и получать радикально разные результаты.
Причина — институты.
Организационный потенциал означает способность системы:
быстро соединять людей;
создавать команды;
координировать сложные проекты;
распределять ответственность;
выявлять ошибку;
масштабировать удачное решение.
Именно здесь Эконооэтнизм особенно важен.
Он создаёт модель распределённой самообучающейся системы.
Регион способен экспериментировать.
Результат измеряется.
Работающая практика передаётся другим.
Плохая — отбрасывается.
То есть многообразие регионов превращается в множество параллельных институциональных экспериментов.
Россия при таком устройстве перестаёт быть системой, где все обязаны ждать единственного решения центра.
Она может стать сетью лабораторий, объединённых общими правами и совместимой инфраструктурой.
Это не означает разрушения государства.
Наоборот.
Сильный центр в такой модели занимается тем, что действительно требует масштаба:
правом;
безопасностью;
общими стандартами;
инфраструктурой;
долгосрочными стратегическими проектами.
А локальные системы получают возможность экспериментировать там, где локальное знание лучше.
Так федеративная сложность превращается из административной трудности в организационный ресурс.
Технологический потенциал
Технология сама по себе не является гарантией развития.
Можно импортировать современное оборудование и остаться интеллектуально зависимым.
Настоящий технологический потенциал — это способность общества:
понимать технологию;
воспроизводить её;
изменять;
создавать собственную;
соединять её с другими областями.
В Нооэтнической модели особенно важны технологии, которые снижают старые издержки разнообразия.
ИИ-перевод снижает стоимость многоязычия.
НооЛингва — стоимость изучения языка.
НЭИИ — стоимость обработки сложного культурного контекста.
Цифровые корпуса — стоимость сохранения и использования малого языка.
Ноокультурная инфраструктура — стоимость доступа к наследию.
То есть технология начинает работать не просто внутри экономики, а на изменение самой архитектуры межэтнического взаимодействия.
Это важнейший эффект.
Некоторые политические конфликты сохраняются потому, что старые технологические ограничения делают компромисс дорогим.
Если перевод становится практически мгновенным, языковое разнообразие перестаёт создавать такую коммуникационную нагрузку, какую создавало раньше.
Если культурный архив доступен всем, малой культуре легче выйти за пределы собственного сообщества.
Следовательно, технологическое развитие может превращать ранее конфликтные дилеммы в решаемые задачи проектирования.
Комбинаторный ресурс многообразия
Теперь можно подойти к центральному понятию главы.
Почему именно многообразие способно стать ресурсом Суперразвития?
Потому что оно увеличивает комбинаторное пространство системы.
Представим общество, располагающее одним типом компетенции.
Количество способов решить проблему ограничено.
Добавим второй существенно отличающийся набор знаний.
Теперь возможны:
решения первого типа;
решения второго;
и их комбинации.
Добавим третий.
Число потенциальных комбинаций растёт ещё сильнее.
Разумеется, культуры и знания нельзя буквально считать как математические элементы.
Но общий принцип сохраняется:
чем больше действительно различающихся компетенций способны свободно взаимодействовать, тем больше пространство возможных решений.
Однако здесь существует важнейшее условие:
разнообразие является ресурсом только при проницаемости.
Если группы изолированы, потенциальные комбинации не реализуются.
Можно представить простую концептуальную модель:
комбинаторный потенциал = разнообразие ; доступность ; проницаемость ; качество взаимодействия.
Если проницаемость близка к нулю, огромная культурная сложность может почти не давать рекомбинационного эффекта.
Так Россия способна одновременно обладать десятками культур и использовать лишь небольшую долю этого потенциала.
Суперразвитие начинается тогда, когда множество ранее раздельных элементов входит в единую систему интенсивного обмена.
От линейного к рекомбинационному развитию
Традиционная модель развития часто линейна.
Больше образования ; больше специалистов.
Больше инвестиций ; больше производства.
Больше науки ; больше технологий.
Но в сложной экономике всё чаще решающим становится не только количество элементов, но их соединение.
Новая индустрия может возникнуть на пересечении:
биотехнологии;
ИИ;
медицины.
Новый образовательный продукт — на пересечении:
педагогики;
лингвистики;
нейронауки;
цифровых технологий.
Новый культурный рынок — на пересечении:
истории;
дизайна;
игровой индустрии;
туризма.
Нооэтнизм добавляет к этому ещё одну ось — культурное и региональное многообразие.
Именно поэтому Суперразвитие представляет собой переход:
от накопления элементов к ускоренному производству комбинаций между ними.
Это не отменяет необходимости сильной фундаментальной науки, промышленности или образования.
Наоборот.
Рекомбинировать можно только то, что действительно существует и развито.
Слабые элементы не создадут сильного результата только потому, что их много.
Следовательно:
качество элементов ; разнообразие элементов ; качество связей между ними — вот более точная логика Суперразвития.
Россия может получить особое преимущество именно в третьем параметре — если научится превращать свою историческую сложность в систему связей.
Именно этому посвящена следующая глава.
ГЛАВА 48. МНОГООБРАЗИЕ КАК ПРОИЗВОДИТЕЛЬНАЯ СИЛА
От затрат на «национальную политику» к инвестициям в сложность
Традиционная административная логика рассматривает национальную политику преимущественно как затратную сферу.
Нужно:
поддерживать малые языки;
финансировать культурные центры;
проводить межнациональные мероприятия;
разрешать конфликты;
интегрировать мигрантов.
То есть существует экономика, которая создаёт ресурсы, а затем небольшая часть этих ресурсов расходуется на поддержание межэтнической стабильности.
Эконооэтнизм предлагает изменить саму схему.
Некоторые расходы действительно остаются расходами.
Медиация требует средств.
Языковая программа требует инфраструктуры.
Но если правильно устроенная культурная и языковая система начинает создавать:
новые продукты;
новые рынки;
образовательные возможности;
инновационные команды;
международные связи;
предпринимательские сети,
часть «затрат на гармонизацию» превращается в инвестиции в человеческую сложность.
Например, цифровизация малого языка первоначально требует финансирования.
Но созданный корпус затем используется:
в образовании;
ИИ;
переводе;
исследованиях;
медиа.
Ноокультурный архив требует оцифровки.
Позднее он становится ресурсом:
дизайна;
туризма;
кино;
образования;
игровой индустрии.
Таким образом, одни и те же институты одновременно:
защищают культуру;
и создают экономическую инфраструктуру.
Это принципиально новая логика.
Многообразие перестаёт быть только объектом социальной поддержки.
Оно становится активом, требующим капитализации.
Но слово «капитализация» здесь не должно означать превращение всего культурного наследия в коммерческий товар.
Часть ценностей имеет смысл независимо от прибыли.
Речь идёт о другом:
то, что общество сохраняет как культурную ценность, может одновременно увеличивать его образовательные, интеллектуальные и творческие возможности.
Многоязычие
Многоязычие — первый очевидный пример.
В старой модели языковое разнообразие создаёт издержки.
Перевод.
Дополнительное образование.
Различные медиасреды.
В новой модели человек, владеющий несколькими языками, представляет собой узел нескольких информационных пространств.
Он может:
работать с большим количеством источников;
выходить на внешние рынки;
участвовать в международных командах;
переводить культурный контекст;
соединять деловые сети.
Особенно ценными становятся языки, связывающие Россию с крупными внешними культурными пространствами.
Тюркскими.
Кавказскими.
Азиатскими.
Европейскими.
Иными.
Но здесь важно избежать геополитической подозрительности.
Человек, знающий язык другой страны или родственного народа, не становится от этого менее лояльным России.
При правильной системе он превращается в дополнительный канал российской внешней компетентности.
Это фундаментальное отличие сильного общества от слабого.
Слабое боится международных культурных связей граждан.
Сильное умеет использовать их.
Представим десятки тысяч российских граждан, свободно владеющих несколькими языками и глубоко понимающих разные культурные среды.
Это:
дипломатический ресурс;
торговый ресурс;
научный ресурс;
информационный ресурс;
образовательный ресурс.
Следовательно, многоязычие может рассматриваться как часть национального человеческого капитала.
Культурные интерфейсы
Но знание языка недостаточно.
Необходимо понимать, как действует культурная среда.
Что считается вежливым?
Как строится доверие?
Как принимаются решения?
Какие темы чувствительны?
Как работает семейная или корпоративная репутация?
Именно такой человек становится культурным интерфейсом.
Его ценность особенно высока в международном предпринимательстве.
Технически великолепный продукт может провалиться на рынке из-за непонимания местной культуры.
А продукт, адаптированный культурно, получает преимущество.
Поэтому культурная компетентность не является декоративным знанием.
Она способна снижать транзакционные издержки входа в другую среду.
Особенно важны люди со смешанной или трансэтнической биографией.
Не потому, что они автоматически лучше остальных.
А потому, что при развитой компетентности они могут свободно переключаться между несколькими культурными кодами.
То, что этнонационалистическая система способна воспринимать как «размытость», экономика сложных связей может оценить как многоинтерфейсность.
Это яркий пример того, как Нооэтнизм меняет саму шкалу ценности.
Различные когнитивные традиции
Особенно осторожно необходимо говорить о различных когнитивных традициях.
Нельзя утверждать, что русские, татары, якуты, чеченцы или любые другие народы обладают врождёнными коллективными типами интеллекта.
Подобный эссенциализм слишком легко превращается в расовую иерархию.
Но культурные и профессиональные среды действительно способны воспитывать разные наборы навыков и привычных перспектив.
Например:
городская и сельская среда;
кочевая и оседлая историческая традиция;
морская и континентальная;
различные образовательные школы;
различные системы хозяйствования;
разные языковые и литературные культуры.
Исторический опыт может сохранять знания, которые в другой среде развивались слабее.
Локальное экологическое знание.
Навигация в специфическом ландшафте.
Технологии адаптации к климату.
Способы коллективной самоорганизации.
Устные методы передачи информации.
Это не означает, что современный носитель культуры автоматически владеет всеми знаниями предков.
Но культура может сохранять архив альтернативных решений.
Именно поэтому цифровизация и ноокультурная инфраструктура важны для Суперразвития.
Они позволяют извлекать из локального опыта элементы, которые могут оказаться полезными в совершенно новых технологических задачах.
Межрегиональные сети
Россия огромна не только территориально, но и регионально.
Разные регионы имеют различную специализацию.
Климат.
Историю.
Экономику.
Культурные связи.
Но большой размер превращается в ресурс только тогда, когда регионы интенсивно взаимодействуют.
Иначе масштаб становится пространственной разобщённостью.
Поэтому Суперразвитие требует межрегиональных сетей рекомбинации.
Не только вертикальных связей:
регион ; Москва ; регион.
Но горизонтальных:
Татарстан ; Якутия;
Урал ; Кавказ;
Сибирь ; Поволжье;
Север ; южные регионы;
Дальний Восток ; центральные научные центры.
Такие связи особенно важны в:
университетах;
технологических компаниях;
культурных проектах;
предпринимательстве.
Если каждый регион взаимодействует преимущественно с федеральным центром, страна остаётся централизованной сетью.
Если регионы напрямую соединяются друг с другом, появляется сетевая федерация возможностей.
Это значительно увеличивает устойчивость.
Отдельный центр больше не является единственным маршрутом движения идей и ресурсов.
Именно такая горизонтальная сложность способна стать одним из главных преимуществ большой федерации.
Пограничные области знания
Многие крупные инновации возникают не внутри устойчивой дисциплины, а на её границе.
Биоинформатика.
Когнитивная наука.
Цифровые гуманитарные исследования.
Нейроинженерия.
Именно здесь встречаются разные системы понятий.
Нооэтнизм добавляет ещё один тип границы — культурно-региональную.
Например, исследовательская задача может соединять:
современную экологию;
региональные знания коренных народов;
спутниковые данные;
ИИ-моделирование.
Или:
лингвистику;
малый язык;
машинное обучение;
образовательную технологию.
Или:
традиционную архитектуру;
климатическую адаптацию;
современные материалы;
энергоэффективность.
Пограничная область интересна именно тем, что ни одна исходная дисциплина не обладает полным набором решений.
На стыке появляется необходимость создать новый язык задачи.
Именно поэтому границы — не только зоны конфликта.
Они могут быть зонами интенсивного интеллектуального производства.
Это соответствует уже сформулированному принципу:
граница как интерфейс.
Новые комбинации компетенций
Современная экономика всё чаще требует не специалиста одной профессии, а человека или команды, способных соединить несколько компетенций.
Инженер + предприниматель.
Врач + специалист по данным.
Историк + разработчик цифровых сред.
Лингвист + специалист по ИИ.
Нооэтническое общество может добавить:
культурную компетентность как полноценный компонент сложной профессиональной комбинации.
Например, разработчик образовательной системы для национальных республик должен понимать не только программирование.
Ему полезны:
педагогика;
лингвистика;
местный культурный контекст.
Компания, выходящая на Центральную Азию, нуждается не только в маркетологе.
Нужен человек, понимающий:
язык;
деловую культуру;
исторические чувствительности;
региональные сети.
Таким образом, Суперразвитие требует не только увеличивать количество специалистов, но и выращивать редкие комбинации компетенций.
Именно редкость комбинации часто создаёт особую экономическую ценность.
Многообразие как экономический актив
Экономическим активом является то, что способно создавать будущий поток ценности.
В этом смысле многообразие становится активом, если оно позволяет систематически создавать:
новые знания;
продукты;
рынки;
связи;
инновации.
Само наличие десятков культур ещё не актив.
Это неиспользуемый потенциал.
Активом он становится после появления инфраструктуры.
Можно представить последовательность:
культурное различие ; оцифровка ; доступность ; образование ; межкультурная компетентность ; взаимодействие ; продукт ; экономическая ценность.
Именно поэтому расходы на языковые корпуса или Панкультурные лаборатории могут рассматриваться как долгосрочные инвестиции.
Но необходимо соблюдать этический баланс.
Культура не существует для того, чтобы экономика её использовала.
У неё есть самостоятельная ценность.
Экономическая ценность является дополнительным эффектом, а не единственным оправданием существования народа или языка.
Это важная граница.
Иначе малый народ можно было бы объявить «экономически неэффективным».
Нооэтнизм прямо отвергает такую постановку.
Равное достоинство не зависит от рыночной отдачи.
Но если культурное многообразие уже существует и имеет самостоятельную ценность, разумная система должна уметь раскрыть также его развивающий потенциал.
От политики сохранения к политике активации
Таким образом, национальная политика меняет функцию.
Старая:
сохранить;
не допустить конфликт;
поддержать уязвимое.
Новая добавляет:
активировать потенциал.
Не только сохранить татарский язык.
Сделать так, чтобы татароязычный человек мог создавать:
технологии;
контент;
бизнес;
исследования
с использованием дополнительной языковой компетенции.
Не только сохранить культуру Якутии.
Создать международные исследовательские и культурные маршруты, где её особый опыт взаимодействия с северной средой входит в новые проекты.
Не просто показывать культуры Кавказа на фестивале.
Включать их:
в дизайн;
туризм;
кино;
архитектуру;
международные предпринимательские сети.
Именно это превращает этническую сложность из объекта охраны в производительную силу.
Но главным механизмом такой производительности остаётся Панкультурный гетерозис.
Его необходимо теперь рассмотреть не как культурную гипотезу вообще, а непосредственно как двигатель инноваций.
ГЛАВА 49. ПАНКУЛЬТУРНЫЙ ГЕТЕРОЗИС КАК ДВИГАТЕЛЬ ИННОВАЦИЙ
Понятие Панкультурного гетерозиса уже было определено как социальная гипотеза о возможном возникновении дополнительного качества при продуктивной рекомбинации различающихся культурных и интеллектуальных систем.
Теперь необходимо сделать следующий шаг.
Если подобный эффект существует хотя бы в части областей, можно ли организовать институты так, чтобы вероятность его возникновения систематически увеличивалась?
Именно здесь культурная теория превращается в теорию инноваций.
Но необходимо ещё раз установить жёсткую границу.
Панкультурный гетерозис не является биологическим законом общества.
Он не утверждает, что любой культурный гибрид лучше исходных форм.
Не утверждает биологического превосходства смешанных людей.
Не оправдывает государственное стимулирование определённых браков.
Его предмет — комбинация знаний, компетенций, социальных сетей и культурных кодов.
Главная гипотеза значительно скромнее и одновременно продуктивнее:
системы, способные свободно соединять существенно различающиеся формы опыта, имеют более широкое пространство поиска новых решений, чем системы, где эти формы изолированы друг от друга.
Именно в этом смысле Панкультурный гетерозис может рассматриваться как двигатель инноваций.
Новые комбинации знаний
Большая часть нового знания не возникает из абсолютной пустоты.
Чаще происходит:
перенос метода;
новая постановка вопроса;
соединение дисциплин;
применение известного принципа в неожиданной области.
Следовательно, инновационная система зависит от способности перекомбинировать уже существующее.
Культурное многообразие расширяет исходный материал.
Одна среда может сохранять знания, мало представленные в другой.
Не обязательно «народную мудрость» в романтическом смысле.
Это может быть:
опыт взаимодействия с конкретным климатом;
особые способы организации коллективного труда;
семейные предпринимательские сети;
локальные ремесленные технологии;
языковые структуры;
эстетические формы.
Но локальное знание становится инновационным ресурсом только после прохождения нескольких стадий:
фиксация ; понимание ; перевод ; научная или технологическая проверка ; рекомбинация ; новый продукт.
Без этой последовательности призыв «использовать традиционное знание» легко превращается в фольклорную риторику.
Нооэтнизм требует значительно большей дисциплины.
Не всё традиционное полезно.
Не всё научно верно.
Не всё переносимо в современность.
Но всё достойно быть исследованным как потенциальный источник альтернативной гипотезы.
Это и есть рациональная форма уважения к культурному разнообразию.
Инновационная ценность несовпадения
Особенно важным является само несовпадение между системами.
Когда все участники команды учились одинаково, читали одинаковые книги, работали в одинаковых институтах и смотрят на проблему одинаково, коммуникация быстра.
Но существует риск общего слепого пятна.
Все исходят из одного предположения.
Никто его не замечает.
Человек с другой интеллектуальной биографией способен спросить:
«Почему это вообще считается обязательным условием?»
Такой вопрос иногда открывает новый путь.
Следовательно, инновационная команда должна одновременно иметь:
достаточно общего языка для координации;
и достаточно различий, чтобы не думать полностью одинаково.
Это практически та же модель, что была сформулирована для культуры:
устойчивость ядра + проницаемость границ.
В инновациях:
общая компетентность + различие перспектив.
Если общего недостаточно, команда не понимает друг друга.
Если различий недостаточно, она воспроизводит одни и те же решения.
Панкультурный гетерозис возникает именно в зоне продуктивного несовпадения.
Гибридные культурные формы
Культурная инновация особенно явно демонстрирует рекомбинационный эффект.
Музыка.
Кино.
Литература.
Архитектура.
Игры.
Мода.
Городская культура.
История искусства показывает, что новые формы регулярно возникают через взаимодействие ранее разделённых традиций.
Но Нооэтнизм интересует не случайный обмен сам по себе.
Его задача — создать инфраструктуру высокой плотности творческих встреч.
Панкультурные лаборатории.
Межрегиональные резиденции.
Совместные цифровые платформы.
Программы художественного обмена.
Особенно перспективна связь с цифровой индустрией.
Представим большую игровую или виртуальную среду, использующую культурный материал народов России.
Слабая модель:
взять несколько визуальных символов и создать «этническую экзотику».
Сильная:
привлечь:
историков;
лингвистов;
носителей культуры;
дизайнеров;
разработчиков;
композиторов.
Тогда культурное наследие становится не украшением, а глубоким генератором мира.
Результат может быть одновременно:
культурным;
образовательным;
экономическим.
Так Панкультурный гетерозис начинает создавать продукт, которого не существовало ни в исходной традиции, ни в технологической индустрии отдельно.
Инновации на границах традиций
Особенно интересно то, что наиболее продуктивное пространство часто находится не внутри устойчивого культурного ядра, а на его границе.
Граница заставляет сравнивать.
Сравнение делает собственное правило видимым.
То, что внутри культуры казалось естественным, рядом с другой культурой становится одним из вариантов.
Это уже интеллектуальный ресурс.
Представим две традиции организации жилого пространства.
Одна сильнее ориентирована на большую семейную совместность.
Другая — на индивидуальную приватность.
Современный архитектор может не выбирать одну против другой.
Он способен спросить:
можно ли построить пространство с изменяемой границей между коллективностью и приватностью?
Тогда культурное различие превращается в проектную задачу.
Именно так граница становится инновационным интерфейсом.
Подобные переходы возможны в:
педагогике;
организации городской среды;
сервисах;
медицине;
дизайне;
туризме;
коммуникационных системах.
Не потому, что традиция автоматически содержит готовый современный ответ.
А потому, что она предоставляет другую постановку проблемы.
Иногда именно постановка является самым ценным ресурсом.
Межэтническое предпринимательство
Предпринимательство особенно хорошо подходит для рекомбинации, потому что постоянно ищет неиспользуемые связи.
Человек, включённый в несколько культурных сетей, способен видеть:
спрос, невидимый для других;
товар, который можно перенести между регионами;
непереведённую услугу;
различия потребительских привычек;
возможность соединить нескольких поставщиков.
Так возникает межэтническое предпринимательство.
Но его не следует путать с закрытым этническим бизнесом.
Закрытая сеть может быть эффективной благодаря высокому внутригрупповому доверию.
Однако её масштаб ограничен.
Нооэтнический предприниматель действует иначе.
Он использует доверие нескольких сетей и соединяет их.
Его преимущество именно в переходе через границу.
Например:
предприниматель понимает локальный рынок одного региона и производственные возможности другого;
владеет несколькими языками;
знает особенности переговоров;
способен организовать команду из разных культурных сред.
Так трансэтническая компетентность превращается в прямой экономический ресурс.
Особенно важно, что подобная модель меняет отношение к смешанной идентичности.
То, что закрытая националистическая система считает «неполнотой», рынок сложных взаимодействий может превратить в двойную или тройную компетентность.
Это один из самых наглядных примеров нооэтнической переоценки человека.
От этнической сети к межэтнической сети
Этнические предпринимательские сети могут быть чрезвычайно эффективны.
Общее доверие снижает стоимость сделки.
Легче получить рекомендацию.
Найти сотрудника.
Предоставить неформальный кредит.
Но закрытость одновременно ограничивает потенциал.
Если все связи находятся внутри одной сети, информация циркулирует быстро, но остаётся сравнительно однородной.
Панкультурный гетерозис требует мостовых связей.
Человек или организация соединяют две сети, которые раньше почти не взаимодействовали.
Именно на таком мосту особенно высока вероятность увидеть комбинацию, которую ни одна сторона не замечала самостоятельно.
Следовательно, Эконооэтнизм должен не уничтожать этнические сети доверия, а увеличивать количество межсетевых мостов.
Это важное различие.
Не:
сломать внутреннюю солидарность группы.
А:
сделать её открытой для внешней кооперации.
Межрегиональная рекомбинация
Россия обладает ещё одним огромным комбинаторным ресурсом — региональными различиями.
Представим инновационную систему, где каждый регион пытается создать полный набор отраслей самостоятельно.
Это дорого и неэффективно.
Гораздо сильнее модель взаимодополняющей специализации.
Один регион имеет:
сильный университет;
другой — промышленную базу;
третий — уникальную культурную компетентность;
четвёртый — международные транспортные связи.
Совместный проект соединяет их.
Так возникает межрегиональная рекомбинация.
Особенно важна способность быстро формировать временные команды через территорию страны.
Не обязательно перевозить всех людей.
Цифровые среды позволяют собирать распределённые коллективы.
Но для этого нужны:
единые стандарты;
качественная связь;
финансовая инфраструктура;
взаимное признание квалификаций;
низкие административные барьеры.
То есть рекомбинация требует инфраструктуры совместимости.
Именно поэтому Суперразвитие невозможно создать исключительно культурной политикой.
Оно требует перестройки:
образования;
экономики;
федерализма;
цифровых платформ;
науки.
Нооэтнизм даёт лишь дополнительный принцип:
различия регионов не нужно устранять там, где они могут стать специализациями.
Не все территории должны выглядеть одинаково.
Важнее, чтобы различия были совместимы с общим государством и способны входить в общенациональную систему обмена.
Многоязычие и когнитивное разнообразие
Многоязычие особенно интересно как возможный источник когнитивной гибкости.
Но здесь необходимо быть точным.
Нельзя утверждать, что любое владение двумя языками автоматически делает человека интеллектуально сильнее.
Эффекты зависят от:
уровня владения;
возраста освоения;
частоты использования;
образовательной среды;
конкретной задачи.
Поэтому в рамках суперкомпендиума многоязычие рассматривается не как гарантированное биологическое преимущество, а как расширение культурно-информационного репертуара.
Человек получает:
несколько корпусов текстов;
несколько коммуникативных сред;
возможность сравнивать различные способы выражения мысли;
больше социальных связей.
Это создаёт дополнительный материал для рекомбинации.
Особенно если язык связан с полноценным культурным погружением, а не только со школьным знанием грамматики.
Тогда появляется способность замечать:
что одно понятие не имеет точного эквивалента;
что разные культуры группируют опыт неодинаково;
что один и тот же конфликт можно описать разными словами.
Именно такие различия способны стимулировать метакогнитивность — способность замечать сам способ, которым сформулирована проблема.
Для инновации это иногда важнее дополнительного факта.
Команда как рекомбинационная машина
Таким образом, одна из центральных единиц Панкультурного гетерозиса — не отдельный «смешанный человек», а команда.
Команда позволяет объединить различия без требования, чтобы каждый участник лично обладал всеми компетенциями.
Один человек знает технологию.
Второй — язык и рынок.
Третий — культурный контекст.
Четвёртый — научную область.
Пятый — организацию.
Именно координация превращает раздельные компетенции в новый продукт.
Поэтому задача государства и общества — не только выращивать универсальных людей, а создавать институции лёгкого образования разнородных команд.
Панкультурные лаборатории.
Межрегиональные акселераторы.
Исследовательские консорциумы.
Общие цифровые платформы.
Федеральная сложность становится активом тогда, когда между её элементами легко возникает проектная связь.
И наоборот, даже чрезвычайно талантливое население будет использовать лишь небольшую часть потенциала, если поиск партнёров и координация слишком дороги.
Таким образом, инновационная политика должна оптимизировать стоимость сборки команды.
Это ещё один важный смысл Суперразвития.
От культурного обмена к производству новой сложности
Обычный культурный обмен имеет огромную ценность.
Фестиваль.
Выставка.
Концерт.
Перевод книги.
Люди узнают друг друга.
Но Суперразвитие требует следующего уровня.
Не только:
А показывает себя Б.
А:
А и Б вместе создают С.
Именно С является центральным продуктом Панкультурного гетерозиса.
Новая:
технология;
компания;
образовательная модель;
теория;
музыкальная форма;
архитектурное решение;
городская практика;
цифровая платформа.
То, чего раньше не было.
Именно здесь культура перестаёт быть только объектом обмена и становится генератором сложности.
Можно представить несколько ступеней.
Первая — изоляция:
А | Б.
Вторая — знакомство:
А ; Б.
Третья — обмен:
А ; элементы Б; Б ; элементы А.
Четвёртая — рекомбинация:
А + Б ; С.
Пятая — коэволюция:
С изменяет А и Б, создавая новые возможности следующего цикла.
Именно пятая ступень особенно важна.
Новая форма не просто добавляется к культуре.
Она изменяет сами исходные культуры.
После появления нового музыкального жанра обе традиции могут начать развиваться иначе.
После успешного межрегионального бизнеса возникают новые сети доверия.
После нового образовательного проекта меняется школа.
То есть инновация возвращается в систему и увеличивает её будущую комбинаторную способность.
Возникает положительная обратная связь:
разнообразие ; рекомбинация ; инновация ; новые компетенции ; большее разнообразие возможностей ; следующая рекомбинация.
Вот здесь Панкультурный гетерозис становится возможным двигателем самоускоряющегося развития.
Условия Панкультурного гетерозиса
Однако нельзя просто собрать людей разных национальностей в одном помещении и ожидать инновационного чуда.
Разнообразие способно не только усиливать команду, но и увеличивать:
непонимание;
конфликты;
стоимость координации.
Поэтому гетерозис требует институциональных условий.
Первое — равная субъектность.
Если одна группа считается декоративным участником, её знание не будет реально использоваться.
Второе — общий язык взаимодействия.
Это может быть русский, иной рабочий язык или технология перевода.
Третье — доверие.
Без него участники скрывают знания и избегают риска.
Четвёртое — профессиональная компетентность.
Различие не заменяет качества.
Пятое — психологическая безопасность несогласия.
Новые идеи часто появляются именно из конфликта подходов.
Шестое — право на эксперимент и ошибку.
Большинство рекомбинаций не обязательно окажутся успешными.
Седьмое — институциональный отбор.
Удачные комбинации должны масштабироваться.
Неудачные — прекращаться без идеологической драмы.
Следовательно:
Панкультурный гетерозис = разнообразие не само по себе, а разнообразие, включённое в высококачественную систему кооперации.
Именно это отличие делает концепцию практически осмысленной.
Суперразвитие как производство всё более сложных возможностей
Теперь понятие Суперразвития можно уточнить.
Обычное развитие создаёт новые возможности.
Суперразвитие возникает тогда, когда новые возможности сами становятся инструментами ускоренного производства следующих возможностей.
НооЛингва создаёт больше многоязычных людей.
Они создают больше межкультурных проектов.
Эти проекты расширяют культурные сети.
Новые сети создают больше рекомбинационных возможностей.
НЭИИ снижает стоимость анализа сложных систем.
Это позволяет запускать больше экспериментов.
Отбор успешных практик ускоряется.
Ноокультурная инфраструктура открывает наследие.
Из него создаются новые продукты.
Новые продукты стимулируют цифровизацию следующего слоя наследия.
Система начинает усиливать собственную способность развиваться.
Именно это отличает Суперразвитие от обычного накопительного роста.
Можно выразить предельно кратко:
развитие увеличивает результат; Суперразвитие увеличивает способность производить новые результаты.
И в этом смысле многообразие способно стать одним из его двигателей.
Но только если Россия перестроит отношение к собственной сложности.
Не как к неудобному наследию огромной территории.
Не как к постоянной угрозе сепаратизма.
Не как к набору фольклорных различий.
А как к распределённому банку человеческих, культурных, языковых, региональных и интеллектуальных возможностей, который необходимо соединить в единую рекомбинационную систему.
Так возникает центральная формула шестой части:
многообразие ; проницаемость ; сеть ; рекомбинация ; инновация ; коэволюция ; рост пространства возможностей ; Суперразвитие.
Но пока это общая модель.
Следующий вопрос значительно конкретнее.
Почему именно Россия может стать лабораторией такого перехода?
Какие особенности её территории, федеративной структуры, культурной истории, национальных республик, мегаполисов и огромного пространства могут превратиться из управленческой сложности в уникальную экспериментальную среду?
Иными словами:
может ли Россия сделать собственную историческую многоэтничность не просто совместимой с модернизацией, а главным материалом нового типа модернизации?
Именно этот вопрос открывает следующую главу — о России как лаборатории Нооэтнического Суперразвития.
********
ГЛАВА 50. РОССИЯ КАК ЛАБОРАТОРИЯ НООЭТНИЗМА
Нооэтнизм можно было бы сформулировать для любой многоэтнической страны.
Но Россия обладает особой конфигурацией сложности, которая делает её не просто одним из возможных объектов применения этой теории, а потенциальной лабораторией Нооэтнического Суперразвития.
Именно лабораторией — не образцом, которому остальные должны подчиняться.
Не цивилизационным учителем мира.
Не центром новой унификации.
Лаборатория означает другое.
Это пространство, где можно проверять:
институты;
модели взаимодействия;
языковые технологии;
образовательные практики;
федеративные решения;
Панкультурную рекомбинацию;
механизмы раннего предотвращения конфликтов;
способы превращения многообразия в производительную силу.
Россия подходит для такой роли именно потому, что её сложность невозможно решить простым способом.
Она слишком велика для модели небольшого национального государства.
Слишком многообразна для полной культурной унификации.
Слишком территориально сложна для механической централизации.
Слишком исторически взаимосвязана, чтобы без огромных потерь разделить множество культурных и региональных пространств.
Следовательно, Россия вынуждена искать форму единства, которая работает не вопреки сложности, а посредством сложности.
Это и создаёт уникальную экспериментальную ситуацию.
Если Россия научится организовывать собственное многообразие разумно, она получит не только механизм предотвращения распада.
Она сможет получить системное преимущество, недоступное более однородным обществам в том же масштабе.
Но если многообразие организовано плохо, те же свойства будут создавать дополнительные линии напряжения.
Именно поэтому Россия одновременно имеет повышенный риск и повышенный потенциал.
Эта двойственность и делает её лабораторией.
Почему российская сложность создаёт особые возможности
Российская сложность имеет несколько измерений одновременно.
Территориальное.
Этническое.
Языковое.
Религиозное.
Климатическое.
Экономическое.
Историческое.
Региональное.
Россия включает пространства, радикально различающиеся по условиям жизни.
Арктические территории.
Лесную зону.
Степь.
Горные регионы.
Тихоокеанское побережье.
Крупнейшие мегаполисы.
Малые города.
Сельские территории.
Регионы с высокой плотностью населения.
Территории с огромными расстояниями между населёнными пунктами.
Одна и та же административная формула не может оптимально работать во всех этих пространствах.
Это создаёт сложность управления.
Но одновременно создаёт множество естественных экспериментальных сред.
Если новая образовательная технология работает в мегаполисе, это ещё ничего не говорит о её эффективности в удалённом северном поселении.
Если определённая миграционная модель работает в крупном промышленном городе, она не обязательно подходит национальной республике.
Именно поэтому Россия может развивать распределённое институциональное экспериментирование.
Разные регионы проверяют различные решения.
Удачные практики анализируются.
Сравниваются.
Масштабируются там, где условия действительно сходны.
То есть федеративная сложность превращается в своего рода портфель социальных экспериментов.
Это фундаментально отличается от модели, в которой один центр разрабатывает универсальное решение и затем механически распространяет его на всю страну.
Нооэтническая Россия должна учиться не унифицировать всё, а различать то, что требует единства, и то, где разнообразие решений является преимуществом.
Общее право необходимо.
Общий язык межрегиональной коммуникации необходим.
Общее гражданство необходимо.
Но способы:
языкового образования;
поддержки локальной культуры;
организации городских пространств;
регионального предпринимательства;
культурной цифровизации
могут различаться.
Это и есть организационное использование сложности.
Федеративное многообразие
Федерализм в традиционной политике часто понимается как компромисс между центром и регионами.
Центр хочет единства.
Регионы — самостоятельности.
Необходимо найти баланс.
Нооэтнический подход предлагает более сильную интерпретацию.
Федерализм может быть не только механизмом распределения власти, но и машиной институционального разнообразия.
Если федерация хорошо устроена, каждый регион способен создавать решения, соответствующие собственным условиям, не разрушая общего правового пространства.
Это особенно важно для большой страны.
Единая модель управления культурой, образованием или локальным развитием неизбежно либо слишком груба, либо слишком сложна.
Федеративная система позволяет распределить процесс принятия решений.
Но для этого необходимо избежать двух крайностей.
Первая — гиперцентрализация.
Регион формально существует, но почти не способен адаптировать политику к собственной специфике.
Тогда федерализм превращается преимущественно в административное деление.
Вторая — фрагментация.
Региональная субъектность начинает строиться как противоположность общегосударственной.
Тогда федерализм становится инфраструктурой потенциального выхода.
Нооэтническая модель должна находиться между ними.
Регион должен быть достаточно субъектным, чтобы создавать, но достаточно интегрированным, чтобы созданное увеличивало потенциал общей системы.
Это можно сформулировать так:
федерализм Суперразвития — это распределение пространства эксперимента при сохранении общего пространства совместимости.
Именно поэтому федеральный центр должен заниматься прежде всего теми задачами, где масштаб создаёт преимущество:
общими правами;
базовой инфраструктурой;
научными платформами;
цифровыми стандартами;
федеральными транспортными сетями;
единым рынком;
общей безопасностью.
А регион получает более широкое пространство для поиска способов реализации этих целей в собственной среде.
Так разнообразие управления становится не хаосом, а распределённым поиском решений.
Национальные республики
Национальные республики занимают в Нооэтнической модели особое место.
В традиционном политическом дискурсе они часто рассматриваются через две противоположные оптики.
Первая:
как необходимая форма сохранения этнической субъектности.
Вторая:
как потенциальная инфраструктура сепаратизма.
Обе отражают часть реальности, но обе недостаточны.
Нооэтнизм предлагает третью перспективу:
национальная республика как лаборатория совместимости этнической, региональной и общегражданской идентичности.
Именно здесь можно наиболее глубоко проверить главный тезис Нооэтнизма.
Может ли сильная региональная культура усиливаться, не ослабляя общероссийскую принадлежность?
Может ли региональный язык развиваться одновременно с русским?
Может ли республика создавать собственную метакультуру, соединяющую несколько групп?
Может ли её институциональная субъектность стать ресурсом общей России, а не предварительной формой отделения?
Если ответ положительный, национальная республика превращается из потенциальной линии разлома в полигон сложной интеграции.
Особенно важна внутренняя многоэтничность самих республик.
Почти ни одна реальная национальная территория не является абсолютно этнически однородной.
Следовательно, республика не должна воспроизводить на региональном уровне ту же ошибку, против которой Нооэтнизм выступает на федеральном.
Если федеральный этноцентризм опасен, региональный этноцентризм также опасен.
Нельзя защищать субъектность титульного народа ценой понижения субъектности остальных жителей.
Именно поэтому национальная республика является сильной Нооэтнической лабораторией только тогда, когда демонстрирует:
культурная субъектность без этнической монополии на территорию.
Это особенно важный принцип.
Республика может иметь выраженную историческую культуру.
Региональный язык.
Память.
Символы.
Но человек другой этничности должен ощущать эту республику столь же политически своей.
Если это удаётся, возникает миниатюрная модель всей России.
Мегаполисы
Если национальная республика является лабораторией исторически институционализированного многообразия, мегаполис — лаборатория ускоренной рекомбинации.
В крупный город люди приезжают:
из разных регионов;
стран;
социальных слоёв;
культур.
Здесь концентрация различий особенно высока.
Именно поэтому мегаполис способен производить как наиболее интенсивную Панкультурную рекомбинацию, так и наиболее выраженную сегрегацию.
Всё зависит от структуры города.
Если:
районы разделены;
школы различаются по этническому составу;
рынок труда сегментирован;
социальные сети закрыты,
мегаполис становится территорией параллельных обществ.
Но если работают:
общие университеты;
смешанные профессиональные среды;
общественный транспорт;
культурные пространства;
предпринимательские сети;
городские проекты,
возникает высокая плотность случайных и намеренных межгрупповых контактов.
Именно в мегаполисе особенно быстро появляются:
смешанные семьи;
новые кухни;
музыкальные стили;
языковые заимствования;
новые типы бизнеса;
метакультурные формы.
Следовательно, большой город является естественной рекомбинационной машиной.
Но для того чтобы эта машина работала, требуется городская политика.
Доступное жильё.
Качественные школы.
Антидискриминационные механизмы.
Управляемая миграция.
Безопасное общественное пространство.
Возможность малого предпринимательства.
То есть культурная рекомбинация зависит от очень материальных институтов.
Нооэтнизм не отделяет культуру от инфраструктуры.
Панкультурный гетерозис возникает не потому, что люди произнесли правильные слова о дружбе.
Он возникает потому, что разные компетенции получили возможность регулярно встречаться и совместно действовать.
Малые города
В дискуссии о будущем часто доминируют мегаполисы.
Но для Нооэтнического Суперразвития малые города не менее важны.
Их социальная структура иная.
Меньше анонимности.
Выше плотность устойчивых знакомств.
Сильнее локальная идентичность.
Иногда выше сопротивление резким культурным изменениям.
Именно поэтому миграция или появление новой этнической группы может восприниматься здесь значительно острее, чем в крупном городе.
Но у малого города есть и преимущество.
Социальные связи более обозримы.
Локальный конфликт легче понять в конкретных деталях.
Медиатор знает:
школу;
работодателя;
семьи;
муниципальные структуры.
Следовательно, малый город может стать идеальным пространством для проверки локального Эконооэтнизма.
Например:
городской языковой клуб;
межкультурная школа;
цифровой культурный архив;
совместный предпринимательский проект;
механизм ранней медиации.
В мегаполисе эффект может потеряться в огромном масштабе.
В малом городе результаты заметны быстрее.
Особенно важна роль местной истории.
Малый город часто обладает собственной культурой, которая не полностью совпадает ни с федеральной, ни с этнической идентичностью.
Именно локальная идентичность способна стать дополнительным метауровнем.
«Мы разные по происхождению, но мы жители одного города».
Так возникает ещё одна форма перекрывающей идентичности.
Не только:
этнос ; Россия.
Но:
этнос ; город ; регион ; Россия.
Чем больше таких уровней, тем труднее свести человека к одной политически мобилизуемой категории.
Сибирь
Сибирь особенно важна для Нооэтнической модели по нескольким причинам.
Во-первых, это огромное пространство с низкой плотностью населения на значительной части территории.
Во-вторых, здесь взаимодействуют:
русские;
коренные народы;
различные волны внутренней и внешней миграции;
индустриальные города;
малые населённые пункты;
традиционные формы хозяйства.
В-третьих, Сибирь содержит чрезвычайно разнообразные климатические и экологические среды.
Поэтому здесь особенно перспективно соединение:
современной науки;
инженерии;
локальных знаний;
экологических практик.
Например, знания северных и сибирских народов о:
ландшафте;
животных;
сезонных циклах;
условиях экстремального климата
могут рассматриваться не как романтическое «древнее знание», которому нужно верить без проверки, а как массив наблюдений, достойный научного исследования и возможной рекомбинации с современными технологиями.
Это принципиальное различие.
Нооэтнизм не сакрализирует традиционное знание.
Он вводит его в общий исследовательский оборот.
Фиксирует.
Сопоставляет.
Проверяет.
То, что работает, может быть интегрировано в современные решения.
Именно так культурное наследие превращается в интеллектуальный ресурс без антинаучной романтизации.
Сибирь также может стать пространством экспериментов с цифровой связностью удалённых территорий.
Если география делает физическое взаимодействие дорогим, цифровая инфраструктура должна компенсировать расстояние.
Дистанционная медицина.
Образование.
НооЛингва.
Цифровые культурные архивы.
Исследовательские сети.
То есть Сибирь способна стать лабораторией того, как технологическая проницаемость компенсирует географическую дистанцию.
Кавказ
Кавказ представляет противоположный тип сложности.
Высокая плотность исторических идентичностей.
Множество языков.
Религий.
Локальных традиций.
Родственных связей.
Сильная историческая память.
Здесь небольшое географическое расстояние способно разделять очень разные культурные системы.
Именно поэтому Кавказ особенно важен для проверки гипотезы интенсивной многоуровневой совместимости.
Как создать общее пространство, не уничтожая локальную плотность?
Как сделать так, чтобы сильная семейная, религиозная и этническая идентичность не блокировала гражданскую?
Как превратить культурное богатство в:
туризм;
образование;
предпринимательство;
исследования;
креативную экономику?
Особенно важно, чтобы Нооэтнизм не воспринимал Кавказ исключительно как «регион конфликтов».
Такое восприятие само является редукцией.
Конфликты реальны.
Но реальна и огромная плотность:
языков;
музыки;
архитектуры;
семейных культур;
ремёсел;
торговых традиций.
Следовательно, Кавказ представляет собой одновременно высокий уровень потенциальной конфликтогенности и высокий уровень рекомбинационного культурного капитала.
В нооэтнической модели задача состоит не просто в стабилизации региона.
Она значительно амбициознее:
превратить высокую плотность различий из источника взаимной закрытости в источник интеллектуальной и экономической плотности взаимодействия.
Именно здесь могут особенно хорошо работать:
НооЛингва;
НооКоммуникатор;
межрегиональные образовательные программы;
Панкультурные лаборатории;
туристические культурные маршруты;
совместные университетские проекты.
Поволжье
Поволжье может быть одним из наиболее естественных пространств Нооэтнического эксперимента.
Здесь исторически переплетаются:
русские;
татары;
башкиры;
чуваши;
марийцы;
мордва;
удмурты;
другие народы и культурные традиции.
Это пространство, где этнические, языковые и религиозные границы на протяжении долгого времени сосуществуют с общей экономической и городской жизнью.
Именно поэтому Поволжье особенно интересно как лаборатория Метакультуры.
Вопрос здесь не только в сохранении каждой отдельной традиции.
Гораздо интереснее:
какие формы уже возникли в результате столетий взаимодействия?
Какие новые формы могут быть созданы сознательно?
Особенно перспективны:
многоязычное образование;
культурные индустрии;
межрегиональный туризм;
ИТ;
языковые технологии;
университетские сети.
Если условно представить регион только как сумму:
русской культуры;
татарской;
чувашской;
марийской,
мы потеряем огромный слой общего исторически созданного пространства между ними.
Именно этот слой особенно интересен для Нооэтнизма.
Потому что он показывает:
Метакультура — не абстрактный проект будущего.
Она может естественно возникать там, где различные культуры долго и интенсивно взаимодействуют.
Задача нового этапа — сделать такой процесс более осознанным, свободным и продуктивным.
Дальний Восток
Дальний Восток имеет другую стратегическую ценность.
Он соединяет российское пространство с Тихоокеанским регионом.
Здесь особенно важны:
географическая дистанция от европейской части страны;
азиатские экономические связи;
малые и коренные народы;
трансграничная торговля;
высокая стоимость инфраструктуры.
Для Нооэтнизма это естественная лаборатория внешней культурной проницаемости без внутренней дезидентификации.
Человек может интенсивно взаимодействовать с:
Китаем;
Кореей;
Японией;
другими странами Азиатско-Тихоокеанского пространства,
не превращая эту связь в ослабление российской политической принадлежности.
Напротив, знание языков и культур соседей способно стать одним из главных экономических преимуществ региона.
Именно здесь особенно хорошо видна ошибка изоляционистского мышления.
Если внешний контакт рассматривается прежде всего как угроза, регион теряет часть собственного географического преимущества.
Если же внешняя открытость сопровождается внутренней экономической слабостью и дезидентификацией, возникает зависимость.
Следовательно, сильная модель должна соединять:
внутреннюю развитость + российскую гражданскую устойчивость + высокую внешнюю культурно-экономическую проницаемость.
Так Дальний Восток становится не периферией России рядом с Азией, а российским интерфейсом с Азией.
Это принципиально другой образ.
Не край.
А интерфейс.
Россия как мост цивилизаций
Именно региональное положение России позволяет сформулировать более общую гипотезу.
Россия соприкасается с различными цивилизационными пространствами.
Европейским.
Тюркским.
Исламским.
Кавказским.
Центральноазиатским.
Восточноазиатским.
Арктическим.
В традиционной геополитике такое положение часто рассматривается через конкуренцию.
Между Востоком и Западом.
Между Европой и Азией.
Между разными центрами силы.
Нооэтнизм предлагает иной тип использования географии.
Не выбирать одну цивилизацию против другой.
А повышать способность работать сразу с несколькими культурными системами.
Это не означает нейтралитета по всем политическим вопросам.
У государства есть интересы.
Союзы.
Конфликты.
Но культурная компетентность значительно шире текущей геополитики.
Страна, располагающая миллионами граждан, способных глубоко понимать разные культурные пространства, получает огромный ресурс.
Переводческий.
Научный.
Экономический.
Дипломатический.
Именно здесь Россия может стать мостом цивилизаций не в риторическом, а в операциональном смысле.
Мост — это не тот, кто объявил себя посредником.
Мост — это тот, через кого действительно дешевле и эффективнее взаимодействовать.
Следовательно, для выполнения такой функции России нужны:
многоязычные специалисты;
международные университетские программы;
исследовательские центры;
НооКоммуникатор;
культурологические агенты НЭИИ;
международные предпринимательские сети;
сильные региональные культурные интерфейсы.
Тогда цивилизационное положение превращается в инфраструктурное преимущество.
Мост не означает растворение
Однако идея «моста» имеет собственную опасность.
Мост может восприниматься как пространство без собственной идентичности.
Только соединитель других.
Нооэтническая Россия должна избежать этого.
Для высококачественного взаимодействия необходимо иметь собственный устойчивый центр.
Общее государство.
Общее право.
Общий коммуникационный язык.
Собственную науку.
Культуру.
Экономическую субъектность.
Иначе посредник превращается в территорию внешнего влияния.
Поэтому формула должна выглядеть не так:
Россия между цивилизациями,
а:
Россия как самостоятельная сложная цивилизационная система, способная глубоко взаимодействовать с несколькими внешними мирами.
Самостоятельность и проницаемость не противоречат друг другу.
Наоборот.
Уверенная идентичность легче выдерживает контакт.
Именно слабая система вынуждена строить стену, потому что боится растворения.
Единое цифровое пространство
Но огромная территория и культурное разнообразие создают одну фундаментальную проблему — расстояние.
Чтобы российское многообразие стало производительной силой, одного физического соседства недостаточно.
Якутский исследователь должен иметь возможность легко работать с татарстанским университетом.
Кавказский предприниматель — с дальневосточной сетью.
Носитель малого языка — с лингвистом из другого региона.
Школьник малого города — с образовательной программой крупнейшего университета.
Для этого необходимо единое цифровое пространство России.
Но не в смысле единой централизованной информационной системы, контролирующей всё.
Речь идёт о совместимой инфраструктуре:
идентификации;
образования;
науки;
культуры;
перевода;
проектной кооперации;
доступа к данным;
цифровых культурных архивов.
Если физическая география разделяет, цифровая инфраструктура должна снижать цену расстояния.
Особенно важны единые стандарты.
Если каждый регион создаёт полностью несовместимые платформы, федеративное разнообразие превращается в цифровую фрагментацию.
Следовательно, необходимо различать:
разнообразие содержания;
и
единство интерфейсов.
Это тот же принцип, который применялся к языку.
Различные культуры.
Но совместимая коммуникационная среда.
Различные региональные институты.
Но совместимые цифровые протоколы.
Так единое цифровое пространство превращается в нервную систему федеративной сложности.
Цифровая федерация возможностей
В наиболее развитой модели цифровое пространство позволяет человеку видеть всю страну как поле возможностей.
Не только собственный город.
Не только регион.
Можно:
учиться в другом регионе дистанционно;
входить в межрегиональную проектную команду;
получать доступ к культурным архивам;
учить другой язык;
создавать бизнес;
участвовать в исследовании.
Тогда федерация перестаёт восприниматься только как административная карта.
Она становится единым рынком человеческих и интеллектуальных возможностей.
Это особенно важно для небольших народов и удалённых территорий.
Раньше ограниченный локальный рынок мог практически блокировать развитие специализированной культурной или научной инициативы.
В цифровой системе аудитория становится общероссийской и потенциально международной.
Малый язык может получить пользователя за тысячи километров.
Локальный культурный проект — найти партнёра в другом регионе.
Так цифровое пространство увеличивает масштаб малой культуры, не увеличивая её физическую численность.
Это один из наиболее сильных инструментов Нооэтнического Суперразвития.
Россия как сеть лабораторий
Если собрать все элементы вместе, появляется новая модель страны.
Не одна лаборатория.
А сеть лабораторий.
Национальные республики исследуют совместимость этнической и гражданской субъектности.
Мегаполисы — Панкультурную рекомбинацию высокой плотности.
Малые города — локальные механизмы доверия и медиации.
Сибирь — связь локального знания, экстремальной географии и цифровой инфраструктуры.
Кавказ — совместимость высокой культурной плотности и общего пространства.
Поволжье — Метакультуру длительного сосуществования.
Дальний Восток — взаимодействие внутренней устойчивости с внешней цивилизационной проницаемостью.
А единое цифровое пространство связывает результаты.
Так федерация начинает работать как распределённая система поиска.
Один регион нашёл эффективную языковую модель.
Она изучается.
Другой — способ интеграции миграции.
Третий — инновационную образовательную практику.
Четвёртый — культурный продукт.
Эконооэтнизм собирает обратную связь.
Сравнивает.
Масштабирует.
Отбрасывает неудачное.
Именно так Россия может превратить огромную внутреннюю неоднородность из проблемы стандартизации в механизм ускоренного социального обучения.
Условие лаборатории: право на неудачу
Но настоящая лаборатория предполагает не только эксперименты.
Она предполагает возможность ошибки.
Это принципиально.
Если каждый региональный эксперимент должен заранее гарантировать политический успех, никто не станет экспериментировать.
Следовательно, необходимо различать:
ошибку институционального поиска
и
нарушение фундаментального права.
Первое допустимо.
Второе — нет.
Можно попробовать новую модель языкового курса и обнаружить, что она неэффективна.
Можно протестировать новый формат городской интеграции и отказаться от него.
Но нельзя ради эксперимента лишать людей равного достоинства, свободы идентичности или правовой защиты.
Так возникает принцип безопасного институционального эксперимента.
Экспериментировать можно с механизмом.
Не с человеческой ценностью.
Россия как лаборатория, а не как хозяин модели
Необходимо сделать ещё одну важную оговорку.
Если Россия когда-либо создаст успешную Нооэтническую систему, из этого не следует право навязывать её другим обществам.
Нооэтнизм сам противоречил бы себе, если бы превратился в новый универсалистский империализм.
Разные страны обладают:
собственной историей;
разной структурой населения;
разными правовыми традициями;
различными культурными проблемами.
Поэтому российский опыт может быть:
изучен;
адаптирован;
использован частично;
отвергнут.
Лаборатория производит знание, а не обязательное подчинение.
Это особенно важно для будущего цивилизационного лидерства.
Высшая форма влияния в Нооэтнической модели — не власть над другими, а создание институтов, которыми другие хотят пользоваться добровольно, потому что они работают.
Если НооЛингва действительно эффективна, её могут адаптировать другие страны.
Если НЭИИ помогает предотвращать конфликты без этнического профилирования, он становится экспортируемой институциональной технологией.
Если Панкультурные лаборатории производят инновации, их модель могут копировать.
Так возникает совершенно другой тип лидерства:
не экспансия территории, а масштабирование эффективной сложности.
От лаборатории к цивилизационной системе развития
Россия как лаборатория Нооэтнизма — только переходный образ.
Конечная цель состоит не в вечном экспериментировании.
Эксперимент должен постепенно создавать работающую систему.
В ней:
федеративное разнообразие становится пространством институционального поиска;
национальные республики — лабораториями сложной совместимости;
мегаполисы — рекомбинационными центрами;
малые города — пространствами локального доверия;
Сибирь — зоной соединения территории, локального знания и технологии;
Кавказ — примером управления высокой культурной плотностью;
Поволжье — производителем Метакультуры;
Дальний Восток — интерфейсом России с Азией;
цифровое пространство — общей нервной системой.
Тогда сложность перестаёт быть только характеристикой России.
Она становится её способом развития.
Можно выразить этот переход следующей цепью:
федеративное многообразие ; региональное экспериментирование ; горизонтальные сети ; цифровая совместимость ; сравнительный отбор практик ; межрегиональная рекомбинация ; ускоренное институциональное обучение ; Нооэтническое Суперразвитие.
Это и есть главное преимущество лабораторной модели.
Россия не должна искать единственную формулу, которая раз и навсегда решит все вопросы многообразия.
Она должна стать системой, которая быстрее учится находить новые решения, чем появляются новые формы сложности.
В этом случае сама историческая неоднородность страны получает совершенно иной смысл.
То, что в модели распада выступало как:
множество потенциальных линий разлома,
в модели Суперразвития становится:
множеством источников опыта, специализации и рекомбинации.
Это зеркальное превращение является одним из центральных тезисов всего суперкомпендиума.
Одна и та же Россия может быть организована как пространство конкурирующих идентичностей.
Или как пространство взаимно усиливающихся субъектностей.
Один и тот же Кавказ может стать линией конфликта или зоной культурной плотности.
Одна и та же Сибирь — далёкой периферией или полигоном цифровой и экологической инновации.
Одно и то же Поволжье — набором конкурирующих национальных историй или пространством Метакультуры.
Один и тот же Дальний Восток — слабой периферией возле мощной Азии или российским интерфейсом с Тихоокеанским миром.
Различие находится не только в географии.
Оно находится в качестве организации.
Именно поэтому Суперразвитие является не чудом и не исторической судьбой.
Это проект институциональной сборки.
Следующий шаг состоит в том, чтобы перенести эту логику непосредственно в экономику.
Если регионы, языки, культуры, цифровые сети и трансэтнические компетенции действительно являются активами, необходимо понять:
какие отрасли могут из них возникнуть;
как должна измениться региональная специализация;
что такое нооэтническая экономика;
как использовать культурные индустрии, образовательный экспорт, языковые технологии, туризм и международные сети;
и каким образом многообразие может создавать не только культурное, но и измеримое экономическое преимущество.
Именно здесь начинается экономическая архитектура Нооэтнического Суперразвития России.
****
ГЛАВА 51. ЭКОНОМИКА НООЭТНИЧЕСКОГО СУПЕРРАЗВИТИЯ
Если Нооэтнизм действительно претендует на роль модели Суперразвития, его экономическое содержание не может ограничиваться финансированием национально-культурных программ.
Экономика Нооэтнического Суперразвития начинается с более сильного предположения:
культурное, языковое, региональное и социальное многообразие при высокой проницаемости способно превращаться в производительный капитал.
Но это не происходит автоматически.
Многообразие само по себе ничего не производит.
Изолированные культуры могут десятилетиями существовать рядом, почти не увеличивая экономические возможности друг друга.
Различия становятся производительной силой только после того, как появляются:
коммуникация;
доверие;
правовая совместимость;
мобильность;
цифровые интерфейсы;
образование;
предпринимательские мосты;
инфраструктура рекомбинации.
Поэтому экономика Нооэтнического Суперразвития — это не «этническая экономика».
И не экономика, где производство распределяется между народами.
Она представляет собой систему, в которой различные компетенции, культуры, территории и социальные сети легче соединяются друг с другом и благодаря этому создают больше новых комбинаций.
Главным объектом экономической политики становится не этнос как хозяйственная единица, а качество связей между различными человеческими потенциалами.
Региональная специализация
Большая страна сталкивается с постоянным соблазном унификации.
Каждый регион хочет иметь:
университет;
промышленность;
туризм;
технологический сектор;
культурную индустрию;
логистику.
Но невозможно сделать все территории одинаково сильными во всём.
И это не нужно.
Нооэтническое Суперразвитие предполагает переход от идеи одинаковости регионов к системе взаимодополняющей специализации.
Региональная специализация может складываться из:
географии;
ресурсов;
человеческого капитала;
исторических компетенций;
научных школ;
культурных особенностей;
положения относительно международных рынков.
Важно, чтобы специализация не превращалась в ловушку.
Сырьевой регион не должен быть навсегда обречён только добывать сырьё.
Туристический — только обслуживать туристов.
Национальная республика — только демонстрировать фольклор.
Специализация должна быть развивающейся.
Например, регион с сильной культурной традицией способен постепенно создавать цепочку:
культурное наследие ; цифровизация ; дизайн ; образование ; туризм ; медиа ; креативная индустрия ; международный культурный экспорт.
Регион с сильной инженерной базой:
промышленность ; инженерное образование ; исследовательские центры ; технологические компании ; экспорт компетенций.
Особая задача федеральной системы — соединять такие специализации.
Потому что отдельный регион почти никогда не обладает всеми необходимыми элементами.
Один имеет научную школу.
Другой — промышленную инфраструктуру.
Третий — международные связи.
Четвёртый — уникальную культурную компетенцию.
Суперразвитие начинается тогда, когда эти элементы быстро собираются в общую проектную сеть.
Следовательно, территориальная политика должна оптимизировать не только развитие каждого региона, но и плотность экономических связей между различающимися регионами.
Культурные индустрии
Культурное наследие часто воспринимается как противоположность экономике.
Экономика производит новое.
Культура сохраняет старое.
Это ложная дихотомия.
Музыка.
Кино.
Архитектура.
Игровая индустрия.
Мода.
Дизайн.
Литература.
Цифровые медиа.
Гастрономия.
Все они способны соединять исторический культурный материал с современными технологиями.
Следовательно, культурное разнообразие России может стать основой значительно более крупных культурных индустрий.
Но для этого необходимо перейти от простого экспонирования к производству.
Не только показать традиционный орнамент.
А создать современную дизайнерскую школу, глубоко понимающую его структуру.
Не только сохранить эпос.
А перевести, исследовать и при необходимости использовать его как материал литературы, кино, театра или игровой среды.
Не только оцифровать музыкальный архив.
А дать современным музыкантам возможность работать с ним.
При этом культурная индустрия должна соблюдать принцип происхождения.
Она не должна превращать малые культуры в бесплатный склад образов, которыми более сильный коммерческий субъект распоряжается без участия носителей.
Нооэтническая экономика требует прозрачности:
кто создал продукт;
какие элементы использованы;
кому принадлежат права;
как распределяется экономическая выгода.
Так культурное взаимодействие соединяется с экономической справедливостью.
Туризм
Туризм особенно хорошо показывает различие между поверхностной и глубокой культурной экономикой.
Слабая модель продаёт экзотику.
Костюм.
Блюдо.
Танец.
Сувенир.
Человек приезжает, фотографирует и уезжает практически с теми же представлениями о культуре, с которыми приехал.
Сильная модель превращает путешествие в культурный маршрут понимания.
История места.
Язык.
Ландшафт.
Религиозная традиция.
Архитектура.
Музыка.
Местная экономика.
Связи с соседними культурами.
Так туристический продукт становится одновременно:
образовательным;
культурным;
экономическим.
Особенно перспективны сравнительные маршруты.
Не только:
«культура одного народа».
Но:
«культуры Волги»;
«цивилизации Северного Кавказа»;
«народы Арктики»;
«исторические торговые пути Евразии»;
«многоязычные города России».
Такая модель показывает не культуры как отдельные витрины, а историю их взаимодействия.
Именно это соответствует логике Нооэтнизма.
Туризм тогда становится не просто источником дохода.
Он превращается в массовый институт культурной проницаемости.
Образовательный экспорт
Если Россия создаст эффективную систему:
многоязычного образования;
ИИ-обучения;
культурной цифровизации;
межэтнической конфликтологии;
миграционной интеграции,
это может стать отдельным направлением образовательного экспорта.
Мир сталкивается с теми же проблемами:
миграция;
культурная сегрегация;
исчезновение языков;
цифровое неравенство;
конфликты идентичностей.
Следовательно, знания о том, как организовывать сложное многообразие, потенциально обладают международной ценностью.
Университеты могут предлагать программы:
межкультурной коммуникации;
цифровой лингвистики;
конфликтологии;
управления многообразием;
этнокультурной цифровизации;
проектирования многоязычных систем.
При этом образовательный экспорт является гораздо более устойчивой формой международного влияния, чем культурное самоутверждение через лозунг.
Если иностранный студент приезжает потому, что университет действительно обладает сильной школой, влияние возникает из качества, а не из принуждения.
Это соответствует Нооэтнической модели цивилизационного лидерства.
Языковые технологии
Языковая инфраструктура способна стать отдельным технологическим сектором.
Машинный перевод.
Распознавание речи.
Синтез речи.
ИИ-преподаватели.
Автоматическая локализация.
Контекстуальный перевод.
Инструменты для языков с малым объёмом данных.
Такие технологии нужны не только внутри России.
Огромное количество языков мира находится в ситуации технологической периферии.
Коммерческий рынок естественно концентрируется на крупнейших языках.
Следовательно, способность эффективно строить цифровую инфраструктуру для малоресурсных языков может превратиться в самостоятельную компетенцию.
Если в России будет создана технологическая цепочка:
сбор корпуса ; разметка ; распознавание ; перевод ; обучение ; генерация контента,
она потенциально применима ко множеству языков мира.
Так задача сохранения языков становится источником:
лингвистической науки;
ИИ-технологий;
образовательных продуктов;
экспортных компетенций.
Это один из наиболее чистых примеров превращения затрат на сохранение многообразия в инвестицию в технологическое развитие.
Ноокультурные платформы
Цифровизация наследия создаёт следующий класс экономических институтов — ноокультурные платформы.
Они могут связывать:
архивы;
музеи;
библиотеки;
образовательные системы;
ИИ;
творческие индустрии;
туризм;
исследования.
Главное отличие от обычного архива — возможность интеллектуальной навигации.
Пользователь не просто ищет конкретный объект.
Он способен:
сравнивать;
переводить;
сопоставлять;
строить культурные маршруты;
обнаруживать связи.
Например, дизайнер может изучить определённый мотив сразу в нескольких культурах.
Композитор — сравнить музыкальные структуры разных регионов.
Исследователь — найти параллельные исторические источники.
Учитель — собрать многосторонний урок.
Так одна инфраструктура обслуживает сразу множество отраслей.
Именно это является признаком платформенной экономики сложности.
Платформа не производит все продукты сама.
Она увеличивает количество субъектов, способных их создавать.
Это полностью соответствует Нооцентризму.
Международные сети
Российская многоэтничность создаёт естественные связи с огромным внешним пространством.
Языковые.
Культурные.
Семейные.
Религиозные.
Исторические.
Эти связи можно воспринимать как угрозу и пытаться минимизировать.
Но можно превратить их в международную сетевую компетентность.
Российский гражданин, хорошо понимающий определённую внешнюю культурную среду, способен помогать:
торговле;
образованию;
научным связям;
переговорам;
туризму;
локализации технологий.
Это особенно важно там, где деловое доверие сильно зависит от культурной компетентности.
Нооэтническая экономика поэтому заинтересована не в изоляции диаспоральных и трансграничных связей, а в их прозрачной легализации и экономической активации.
При одном фундаментальном условии:
внешняя культурная связь не должна означать внешнего политического владения человеком.
Гражданская лояльность и культурная множественность должны оставаться совместимыми.
Тогда трансграничность становится не геополитической трещиной, а экономическим мостом.
Панкультурное предпринимательство
Следующая ступень — Панкультурное предпринимательство.
Обычное межэтническое предпринимательство соединяет несколько групп или рынков.
Панкультурное идёт дальше.
Оно сознательно строится на способности рекомбинировать:
культурные формы;
языковые компетенции;
региональные сети;
технологии;
различные модели потребления.
Продукт изначально создаётся не внутри одной закрытой культурной среды, а на пересечении нескольких.
Это могут быть:
образовательные платформы;
медиа;
архитектура;
дизайн;
туризм;
цифровые сервисы;
международная торговля;
игровая индустрия.
Именно здесь Панкультурная рекомбинация превращается из культурной концепции в предпринимательский метод.
Предприниматель спрашивает:
какие компетенции существуют отдельно?
какие рынки плохо связаны?
какую культурную границу можно превратить из барьера в интерфейс?
Так возникает новый тип хозяйственного субъекта — не этнический предприниматель, работающий только внутри своей сети, а оператор нескольких культурных и экономических пространств одновременно.
Экономическая цена доверия
Доверие часто воспринимается как моральная категория.
Но у него есть непосредственная экономическая функция.
Чем ниже доверие, тем больше требуется:
проверок;
гарантий;
контроля;
посредников;
формальных подтверждений;
юридических издержек.
Сделка становится дороже.
Сотрудничество медленнее.
Количество потенциальных партнёров уменьшается.
Особенно дорогим является категориальное недоверие.
Если человек заранее исключает партнёра из-за фамилии, религии или происхождения, рынок сужается независимо от реальной компетенции.
Это означает потерю экономически рациональных комбинаций.
Высокое межгрупповое доверие не требует наивности.
Контракты остаются.
Проверки остаются.
Но этническая принадлежность перестаёт создавать дополнительную премию за риск, не связанную с реальным поведением.
Следовательно, гармонизация способна создавать экономический эффект через снижение транзакционных потерь.
Можно выразить это просто:
чем больше круг людей, с которыми субъект способен рационально сотрудничать, тем больше его экономическое пространство.
Нооэтнизм стремится максимально расширить такой круг.
Экономическая цена этнического конфликта
Обратный процесс ещё заметнее.
Этнический конфликт дорого стоит даже тогда, когда не достигает стадии войны.
Он увеличивает:
затраты на безопасность;
расходы на правоприменение;
политические риски;
стоимость инвестиций;
отток квалифицированных людей;
сегрегацию рынка труда.
Предприниматель может отказаться от региона не потому, что там нет спроса, а потому, что конфликт делает будущее непредсказуемым.
Специалист может уехать, если ощущает происхождение как ограничение карьерной траектории.
Межрегиональные связи ослабевают.
Туризм сокращается.
Рынки разделяются по этническим сетям.
А при переходе к насилию цена резко возрастает.
Разрушается:
инфраструктура;
человеческий капитал;
доверие;
репутация территории.
Особенно важно то, что восстановление доверия часто занимает значительно больше времени, чем физическое восстановление зданий.
Следовательно, предотвращение этнического конфликта должно учитываться не только как гуманитарная, но и как экономическая инвестиция.
Можно сформулировать фундаментальную зависимость:
доверие расширяет число возможных связей; конфликт уничтожает их.
А поскольку Суперразвитие строится на высокой плотности рекомбинационных связей, этнический конфликт является прямым ударом по его основной производительной системе.
Таким образом, экономика Нооэтнического Суперразвития строится вокруг перехода:
многообразие ; инфраструктура совместимости ; доверие ; сетевое взаимодействие ; рекомбинация ; новые продукты и компетенции ; экономический рост нового качества.
Но такая экономика требует соответствующей политической архитектуры.
Если регионам запрещено экспериментировать, региональная специализация слабеет.
Если культурная субъектность воспринимается как угроза, исчезает часть рекомбинационного потенциала.
Если центр слаб, общее пространство распадается.
Следовательно, необходим федерализм, в котором сила центра и сила субъектов перестают считаться взаимоисключающими.
ГЛАВА 52. ФЕДЕРАЛИЗМ НОВОГО ТИПА
Федерализм обычно обсуждается как распределение власти.
Сколько полномочий должен иметь центр?
Сколько — регионы?
Что централизовать?
Что передать вниз?
Но Нооэтническое Суперразвитие требует посмотреть на федерализм значительно шире.
Федерация является не только системой вертикального распределения полномочий.
Она может стать архитектурой совместимости множества территориальных и культурных субъектностей.
В такой системе необходимо решить одновременно несколько задач.
Сохранить сильное общее государство.
Не уничтожить региональную инициативу.
Обеспечить одинаковое человеческое достоинство по всей территории страны.
Сохранить культурное разнообразие.
Предотвратить превращение региональной идентичности в сепаратистскую.
И одновременно не превращать всякую сильную региональную идентичность в подозрение.
Федерализм нового типа поэтому строится не вокруг выбора:
центр или регион.
Он должен решить более сложную задачу:
как сделать сильный центр условием сильных субъектов, а сильные субъекты — ресурсом сильного центра.
Сильный центр и сильные субъекты
В традиционной политической логике существует представление о фиксированном количестве власти.
Если центр получил больше, регионы получили меньше.
Если регионы усилились, центр ослаб.
В некоторых вопросах это действительно так.
Компетенция либо федеральная, либо региональная.
Но общий потенциал системы не является фиксированным.
Регион, получивший способность эффективнее развивать:
образование;
предпринимательство;
культуру;
инновации,
может стать сильнее и одновременно увеличить потенциал всей федерации.
Следовательно, необходимо различать власть над системой и способность системы действовать.
Нооцентрический федерализм стремится максимизировать второе.
Сильный центр необходим там, где нужны:
единое гражданство;
общая правовая рамка;
общая безопасность;
единый рынок;
базовые стандарты;
крупная инфраструктура;
межрегиональная связность.
Сильный субъект необходим там, где требуются:
локальное знание;
быстрое экспериментирование;
адаптация общих правил;
региональная культурная политика;
специализация;
местное развитие.
Таким образом, задача состоит не в максимальной централизации и не в максимальной децентрализации.
Она состоит в правильной локализации решения.
Решение должно приниматься на том уровне, где существует достаточная компетенция и где последствия не разрушают совместимость всей системы.
Это значительно более рациональный критерий, чем идеологическое предпочтение центра или автономии.
Симметрия гражданских прав
При всей возможной асимметрии региональных институтов гражданское достоинство должно оставаться симметричным.
Человек не должен становиться гражданином разной человеческой ценности в зависимости от этнической композиции региона.
Национальная республика может иметь:
собственный культурный профиль;
региональный язык;
особые институциональные программы.
Но это не создаёт права превращать человека нетитульной национальности в политически второстепенного жителя.
То же относится к регионам с преобладанием русских.
Большинство не получает права считать территорию своей этнической собственностью.
Основной принцип:
культура региона может быть выраженной; гражданское достоинство — только равным.
Это и есть различие между культурной асимметрией и политическим неравенством.
Первая может быть естественна.
Вторая разрушает федерацию.
Особенно важна межрегиональная переносимость гражданского статуса.
Человек, перемещаясь по России, должен сохранять фундаментальное ощущение:
«я нахожусь в своём государстве».
Не в чужой этнической территории.
Именно эта симметрия является одной из главных гарантий общего политического пространства.
Культурная автономия
Культурная автономия необходима потому, что этническая жизнь не всегда совпадает с административной территорией.
Люди мигрируют.
Живут в мегаполисах.
Создают смешанные семьи.
Поэтому невозможно организовать культурные права только территориально.
Нооэтническая система должна сочетать:
территориальные формы;
и
экстерриториальную культурную автономию.
Человек должен иметь возможность:
учить язык;
участвовать в культурных организациях;
получать цифровой доступ к наследию;
поддерживать связи с сообществом,
не проживая на территории «своего» региона.
Это особенно важно для предотвращения территориализации этничности.
Если культура может полноценно существовать только на собственной территории, политическая ценность территории резко возрастает.
Если значительная часть культурных функций переносима, давление уменьшается.
Цифровая инфраструктура усиливает этот эффект.
Она позволяет культуре существовать как сеть, а не только как территория.
Это не отменяет значение исторической земли.
Но снижает необходимость превращать каждую культурную границу в государственную.
Общая гражданская метаидентичность
Федерация не может быть устойчивой только как договор региональных интересов.
Нужна общая идентичность.
Но она должна находиться на метауровне, а не уничтожать нижние уровни.
Российская гражданская идентичность в Нооэтнической модели означает:
«мы можем принадлежать к разным народам, регионам и религиям и при этом рассматривать российское государство как общее политическое пространство».
Она не требует сказать:
«этничность не важна».
И не требует:
«все культурно одинаковы».
Её задача — обеспечить надстроенный уровень принадлежности.
Татарин не перестаёт быть татарином, чтобы стать россиянином.
Русский — русским.
Якут — якутом.
Именно поэтому гражданская идентичность должна быть добавочной, а не вычитающей.
Формула:
этническая идентичность + региональная идентичность + российская гражданская метаидентичность.
Каждый уровень выполняет свою функцию.
Этнический связывает с культурным наследием.
Региональный — с конкретным пространством.
Гражданский — с общей политической системой.
Чем совместимее эти уровни, тем устойчивее федерация.
Многоуровневая субъектность
Федерализм нового типа требует отказаться и от противоположной крайности — представления, что субъектом является только государство.
Субъектами являются:
человек;
семья;
муниципалитет;
регион;
этнокультурное сообщество;
гражданское общество;
федеральное государство.
Они обладают разными правами и компетенциями.
Проблема начинается тогда, когда один уровень претендует на полное поглощение остальных.
Этнос — человека.
Государство — общество.
Регион — муниципалитет.
Или наоборот.
Нооцентрическая модель стремится сохранять многоуровневую субъектность.
Человек способен выбирать.
Муниципалитет — решать локальные вопросы.
Регион — развивать собственную специализацию.
Центр — обеспечивать целостность системы.
Это делает федерацию более сложной.
Но сложность не является дефектом, если она хорошо организована.
Наоборот.
Она создаёт несколько уровней адаптации.
Если проблема не решается локально, существует регион.
Если регион не справляется — федеральный уровень.
Если федеральное решение слишком грубо — местный уровень способен адаптировать исполнение там, где это допустимо.
Так система становится многоконтурной.
Нооцентрическое принятие решений
Как выбирать между конфликтующими интересами?
Обычная политика часто сводит вопрос к большинству.
Кто имеет больше голосов, тот решает.
Демократический принцип важен, но в сложной многоэтнической системе он недостаточен.
Если устойчивое большинство всегда может отменять культурную субъектность меньшинства, формальное равенство голосов создаёт структурное неравенство.
С другой стороны, меньшинство не может получать абсолютное право блокировать любые решения большинства.
Поэтому Нооцентрическое принятие решений должно учитывать несколько критериев одновременно:
индивидуальные права;
масштаб затронутой группы;
обратимость решения;
риск долгосрочного ущерба;
влияние на общую связность;
сохранение культурной субъектности;
экономическую эффективность;
возможность компромисса.
Это и есть многокритериальное управление сложностью.
Особенно важен принцип обратимости.
Если решение можно легко изменить через два года, допустим больший эксперимент.
Если оно способно необратимо уничтожить язык или переселить население, требования к обоснованию должны быть значительно выше.
Таким образом, разумность измеряется не простотой решения, а глубиной учёта его последствий.
Государство как оператор совместимости, а не хозяин идентичностей
Это приводит к новому пониманию государства.
В этноцентрической модели государство может считать себя выразителем одной основной идентичности.
В крайней версии оно решает:
кто настоящий представитель народа;
какой образ прошлого обязателен;
какая культурная форма нормативна.
Нооэтническое государство должно отказаться от роли хозяина идентичностей.
Оно не определяет человеку, кем быть.
Его функция иная.
Оно создаёт условия, при которых разные идентичности способны:
сосуществовать;
взаимодействовать;
не уничтожать друг друга;
входить в общее правовое пространство.
Государство становится оператором совместимости.
Оно обеспечивает:
право;
общий язык коммуникации;
инфраструктуру;
безопасность;
механизмы разрешения конфликтов;
симметрию гражданского достоинства.
Но содержание идентичности создаёт сам человек и общество.
Это принципиальное ограничение государственной власти.
И одновременно источник её устойчивости.
Потому что государство перестаёт требовать от человека постоянного доказательства культурной правильности.
Лояльность становится политической и правовой, а не этнической.
Федерация как машина коэволюции
В предельно развитой форме федерализм нового типа становится механизмом коэволюции регионов.
Один субъект создаёт успешную технологию языкового образования.
Другой — миграционной интеграции.
Третий — культурной индустрии.
Четвёртый — городской политики.
Практики распространяются.
Но не механически.
Они адаптируются.
Так региональное разнообразие создаёт множество вариантов.
Федеральная система обеспечивает их сравнимость.
Эконооэтническая обратная связь — оценку.
Получается цикл:
региональная субъектность ; эксперимент ; измерение ; сравнение ; адаптация ; масштабирование ; рост общего потенциала.
Сильный центр в такой модели не подавляет разнообразие.
Он делает его совместимым и переносимым.
А сильный регион не использует субъектность против федерации.
Он увеличивает общую способность системы создавать новые решения.
Так снимается одна из центральных ложных дилемм российской политики:
либо сильная Россия, либо сильные регионы.
Нооэтнический ответ:
сильная Россия должна состоять из субъектных регионов, чья субъектность встроена в общую систему коэволюции.
Но никакая институциональная конструкция не гарантирована историей.
Она конкурирует с другими траекториями.
Поэтому теперь необходимо сопоставить шесть возможных сценариев российского будущего.
ГЛАВА 53. ШЕСТЬ СЦЕНАРИЕВ РОССИИ БУДУЩЕГО
Сценарный анализ не является пророчеством.
Ни один из следующих вариантов не утверждает:
«так обязательно будет».
Реальное будущее почти наверняка будет содержать элементы нескольких траекторий одновременно.
В одних сферах может происходить интеграция.
В других — фрагментация.
Одни регионы способны развиваться быстрее других.
Отдельные политические периоды могут менять направление движения.
Поэтому сценарий здесь является условной моделью причинной динамики.
Он отвечает не на вопрос:
«что случится?»
А:
«к какому типу системы ведёт устойчивое сочетание определённых процессов?»
Это позволяет сравнивать не только результаты, но и ранние признаки перехода между траекториями.
Инерционный сценарий
Первый сценарий — сохранение основной логики системы без радикального перехода ни к распаду, ни к Суперразвитию.
Межэтнические отношения регулируются преимущественно традиционными способами.
Существуют:
программы национальной политики;
культурная поддержка;
правоохранительные механизмы;
федеральное управление;
региональные проекты.
Крупных системных изменений не происходит.
Часть языков продолжает развиваться.
Часть — сокращает функциональное пространство.
Мегаполисы становятся всё более многоэтничными.
Миграционные конфликты периодически возникают и разрешаются.
Цифровая среда одновременно усиливает:
межкультурный контакт;
и сегментированную радикализацию.
Это не обязательно плохой сценарий.
Государство может десятилетиями оставаться устойчивым.
Но его главный недостаток — неиспользованный потенциал.
Многообразие преимущественно управляется как риск.
Редко — как производительная сила.
Национальная политика остаётся отдельной отраслью, а не частью стратегии развития.
Поэтому инерционный сценарий способен сохранять страну, но не обеспечивает перехода к Нооэтническому Суперразвитию.
Его основной риск — накопление проблем, которые отдельные традиционные институты начинают решать всё хуже по мере усложнения общества.
Сценарий фашизации
Второй сценарий начинается с превращения различия в политическую иерархию.
В рамках рабочей модели это не означает автоматического воспроизведения исторического итальянского или германского режима.
Речь идёт о процессе фашизации, определённом в первых частях книги.
Коллективная идентичность абсолютизируется.
Появляется идея подлинного ядра государства.
Другие группы начинают оцениваться по степени соответствия этому ядру.
Возрастает значение:
происхождения;
культурной правильности;
символической лояльности.
Политические проблемы всё чаще объясняются через внутреннего врага.
Система постепенно переходит:
от индивидуальной ответственности
к
категориальной подозрительности.
Особенно важна повседневная микрофашизация.
Если массовым становится убеждение:
«от этих людей всегда можно ожидать…»
или:
«настоящий гражданин должен быть культурно таким-то»,
политическая фашизация получает социальную инфраструктуру.
В ответ меньшинства могут усиливать собственную защитную этнизацию.
Таким образом, сценарий большинства не обязательно создаёт однородность.
Он способен породить встречные радикализмы.
Система, стремящаяся к монолитному единству, в конечном счёте может стать более фрагментированной.
Именно поэтому фашизация является не только этической, но и государственно-стратегической угрозой.
Сценарий этнической фрагментации
Третий сценарий возникает тогда, когда общая гражданская метаидентичность становится слабее региональных и этнополитических идентичностей.
Само усиление региональной культуры не означает фрагментации.
Проблема начинается при переходе:
«мы особенные» ; «наши интересы принципиально несовместимы с общими».
Затем возникает территориализация.
Этническая субъектность всё сильнее связывается с политическим суверенитетом.
Внутренние споры начинают интерпретироваться как отношения между почти внешними сторонами.
Центр воспринимает региональную субъектность как сепаратизм.
Регион — централизацию как угрозу существованию.
Возникает знакомая дилемма безопасности.
Защитное действие одной стороны читается другой как наступательное.
Если одновременно ослабевает доверие и общая идентичность, может появиться каскадная динамика.
Но этот сценарий не должен пониматься как неизбежное следствие федерализма или национальных республик.
Наоборот.
Хорошо устроенная субъектность способна снижать сепаратистский стимул, потому что культурные и региональные интересы реализуются внутри государства.
Фрагментация возникает, когда исчезает совместимость уровней принадлежности.
Сценарий внешней инструментализации
Четвёртый сценарий предполагает соединение внутренних линий напряжения с внешними центрами интереса.
Здесь необходимо сохранить ранее установленную шкалу доказательности.
Сам факт того, что внешний субъект потенциально заинтересован в ослаблении России, ещё ничего не доказывает о конкретном вмешательстве.
Культурная связь также не является доказательством политического управления.
Внешняя инструментализация становится существенным фактором тогда, когда существуют:
внутренняя дезидентификация;
местный конфликт;
организационная инфраструктура;
и подтверждаемая внешняя поддержка или координация.
Таким образом:
внутренняя уязвимость + внешний интерес + канал воздействия ; возможность усиления кризиса.
Не создание кризиса из пустоты.
А его ускорение.
Этот сценарий особенно опасен потому, что способен превратить внутренний конфликт в геополитический.
После этого компромисс становится труднее.
Каждая сторона получает внешние расчёты.
Возникают новые ресурсы и гарантии.
Именно поэтому лучшая защита от внешней инструментализации — не поиск внешнего врага в каждом несогласном.
А внутренняя привлекательность общего государства.
Человека значительно труднее превратить в инструмент внешнего центра, если собственное государство воспринимается им как:
справедливое;
своё;
дающее возможности;
уважающее его идентичность.
Нооэтнический сценарий
Пятый сценарий начинается с перехода от традиционной национальной политики к Нооэтнизму.
Основная задача ещё не состоит в ускоренном Суперразвитии.
Сначала необходимо перестроить систему совместимости.
Появляются:
НооЛингва;
НооКоммуникатор;
цифровые корпуса;
новая система многоязычного образования;
институты медиации;
НЭИИ;
измерение этнического климата;
миграционная архитектура жизненного цикла.
Этническая политика становится менее реактивной.
Система учится обнаруживать проблему до открытого конфликта.
Особенно меняется отношение к идентичности.
Сильная татарская, русская, якутская, чеченская или иная культурная принадлежность перестаёт автоматически рассматриваться как конкурент российской.
Критерием становится совместимость, а не интенсивность.
Человек может быть очень сильным носителем собственной культуры и одновременно иметь сильную гражданскую идентичность.
Это принципиальное изменение.
Нооэтнический сценарий создаёт прежде всего:
доверие;
проницаемость;
связность.
То есть он строит инфраструктуру будущего развития.
Но сам по себе ещё не гарантирует Суперразвития.
Для этого необходимо, чтобы созданная гармония стала производительной.
Сценарий Суперразвития
Шестой сценарий возникает тогда, когда Нооэтническая система начинает создавать положительную рекомбинационную отдачу.
Гармонизация снижает конфликтные потери.
Многоязычие создаёт новые международные и интеллектуальные связи.
Цифровая культура превращается в экономический ресурс.
Региональные эксперименты ускоряют институциональное обучение.
Панкультурные лаборатории создают новые продукты.
Межрегиональные сети объединяют различные специализации.
НЭИИ уменьшает стоимость работы со сложностью.
Именно здесь появляется самоускоряющийся эффект.
Успешная инновация создаёт новую компетенцию.
Новая компетенция увеличивает число возможных комбинаций.
Большее число комбинаций увеличивает вероятность следующей инновации.
Так возникает цикл:
рекомбинация ; новое качество ; расширение пространства возможностей ; новая рекомбинация.
Суперразвитие отличается от Нооэтнического сценария именно этим.
Нооэтнизм создаёт условия совместимости.
Суперразвитие превращает совместимость в механизм ускоренного производства возможностей.
В этом сценарии культурное многообразие перестаёт быть отдельной темой национальной политики.
Оно входит непосредственно в:
экономику;
науку;
образование;
технологию;
городское развитие;
международную специализацию.
То есть Нооэтнизм становится не отраслью.
Он превращается в один из принципов организации всей системы развития.
Сценарии способны сосуществовать
Важно не представлять шесть моделей как шесть полностью раздельных дорог.
В реальности страна может одновременно содержать:
инерционные регионы;
локальные процессы микрофашизации;
сильные Нооэтнические проекты;
успешные рекомбинационные мегаполисы;
отдельные зоны этнической фрагментации.
Поэтому задача стратегии — не «однажды выбрать сценарий».
Она состоит в том, чтобы изменять относительную силу различных контуров.
Уменьшать процессы, ведущие к:
замыканию;
иерархии;
фрагментации.
Усиливать:
субъектность;
проницаемость;
доверие;
коэволюцию.
Таким образом, сценарий понимается динамически.
Страна находится не в одной коробке.
Она постоянно движется между несколькими аттракторами.
Точки бифуркации между сценариями
Особенно важны моменты, когда сравнительно небольшое решение способно изменить дальнейшую траекторию.
Первая точка бифуркации — отношение к сильной этнической идентичности.
Если она автоматически объявляется угрозой, система толкает человека к защитной консолидации.
Если признаётся совместимой с гражданской, возникает Нооэтническая траектория.
Вторая — ответ на бытовую ксенофобию.
Игнорирование нормализует микрофашизацию.
Избыточная цензура создаёт ощущение запрета реальных проблем.
Интеллектуально точная работа сохраняет свободу обсуждения и ограничивает дегуманизацию.
Третья — миграционная политика.
Стихийный поток + теневая занятость + анклавизация повышают напряжение.
Управляемый жизненный цикл интеграции снижает его.
Четвёртая — реакция на региональную субъектность.
Автоматическая централизация может усиливать отчуждение.
Автоматическое расширение автономии без общего метауровня способно увеличивать фрагментацию.
Нужна совместимость.
Пятая — языковая политика.
Выбор «только общий язык» увеличивает ассимиляционное давление.
Выбор «каждый внутри своего языка» повышает сегрегацию.
Технологически поддержанное многоязычие позволяет искать положительную сумму.
Шестая — цифровизация этничности.
ИИ может стать:
инструментом этнического профилирования
или
инструментом языковой, культурной и конфликтологической совместимости.
Это фундаментальная развилка.
Седьмая — экономическое понимание многообразия.
Если культура остаётся только объектом бюджетных расходов, её развивающий потенциал ограничен.
Если она входит в образование, технологии, предпринимательство и международные сети, появляется путь к Суперразвитию.
Следовательно, крупные исторические сценарии складываются из множества малых точек выбора.
Именно поэтому будущее не предопределено.
Оно постепенно производится архитектурой решений.
Следующий вопрос становится практическим.
Если Россия действительно начинает Нооэтнический переход, что реалистично ожидать на первом длительном горизонте?
Не через сто лет.
А через десять лет систематической работы.
ГЛАВА 54. РОССИЯ ЧЕРЕЗ 10 ЛЕТ
Горизонт десяти лет в этой главе является проектным сценарием, а не прогнозом конкретного календарного будущего.
Отсчёт начинается не от даты написания книги, а от момента, когда Нооэтнические преобразования приобретают системный характер.
Следовательно, утверждение:
«через десять лет будет так»
следует понимать как:
«при последовательной реализации описанных институтов за десятилетие возможно выйти на следующий тип состояния».
Это важно потому, что социальная реальность не подчиняется календарному плану.
Экономический кризис.
Война.
Технологический скачок.
Смена политических условий.
Миграционные изменения.
Все они способны ускорять или замедлять процесс.
Поэтому десятилетний горизонт нужен не для пророчества.
Он необходим для постановки первой измеримой стратегической дистанции.
Сто лет слишком далеко.
Один год слишком мало.
За десять лет способно смениться почти целое школьное поколение.
Может сформироваться новая языковая инфраструктура.
Измениться цифровая среда.
Появиться несколько поколений институциональных экспериментов.
То есть становится возможным увидеть уже не отдельные программы, а структурные изменения системы.
Первичная деполяризация
Первая задача десятилетия — не Суперразвитие в полном смысле.
Она значительно фундаментальнее.
Необходимо снизить интенсивность самоподдерживающихся контуров взаимного этнического подозрения.
Это можно назвать первичной деполяризацией.
Деполяризация не означает:
прекращение политических споров;
отказ от национальных интересов;
исчезновение культурных конфликтов.
Она означает изменение формы.
Из:
«эта группа против нас»
в:
«существует конкретный спор, который можно разложить на причины и интересы».
Это огромное интеллектуальное изменение.
Миграционная проблема перестаёт автоматически означать мигрантофобию.
Проблема региональной идентичности — сепаратизм.
Критика религиозной практики — ненависть к верующим.
Защита малого языка — враждебность русскому.
Защита русского языка — обязательную ассимиляцию.
То есть общество постепенно учится разделять проблему и коллективную сущность.
Через десятилетие главным показателем успеха должен стать не нулевой уровень конфликтов.
А уменьшение количества случаев, когда конфликт быстро превращается в тотальную категориальную вражду.
Особенно важна молодёжь.
Если новое поколение значительно реже воспроизводит:
этнические клички;
коллективную вину;
жёсткие брачные табу;
идею человеческой иерархии,
формируется другой фундамент будущего.
Новая языковая инфраструктура
За десять лет возможно создать принципиально новую языковую среду.
Не идеальную.
Но структурно отличающуюся от прежней.
Русский язык сохраняет и усиливает функцию общего языка страны.
Одновременно создаются цифровые корпуса языков народов России.
Для значительной части из них становятся доступны:
качественное распознавание речи;
синтез речи;
машинный перевод;
ИИ-обучение;
поиск;
автоматические субтитры;
цифровые словари.
НооЛингва превращает изучение языка из редкой образовательной траектории в массово доступный сервис.
Особенно важен эффект для семей, где язык уже частично утрачен.
Человек получает возможность не только сохранить, но и восстановить связь.
Это изменяет саму логику языковой ассимиляции.
Она перестаёт быть практически необратимой.
Одновременно НоооКоммуникатор — нет, следует использовать правильное название НооКоммуникатор — снижает языковой барьер в:
медицине;
государственных услугах;
образовании;
туризме;
межрегиональном бизнесе.
Главное достижение десятилетия — изменение общественного восприятия языка.
Не:
«какой язык должен победить?»
А:
«какой набор языковых компетенций расширяет возможности человека и страны?»
Именно это будет означать, что языковая революция вышла из стадии эксперимента.
Нооэтническое образование
Десять лет — достаточный период, чтобы новое образование перестало быть отдельным учебным модулем и стало частью общей педагогической среды.
К этому времени Нооэтническая компетентность должна быть встроена в:
подготовку учителей;
историю;
обществознание;
языковое образование;
цифровую грамотность.
Ребёнок учится нескольким фундаментальным операциям.
Отделять человека от группы.
Группу — от организации.
Организацию — от народа.
Факт — от интерпретации.
Историческую ответственность — от наследственной вины.
Культурную критику — от дегуманизации.
Это может показаться небольшим образовательным изменением.
Но именно оно атакует один из главных интеллектуальных механизмов фашизации — категориальное упрощение.
Особенно меняется преподавание истории народов России.
Оно перестаёт быть соревнованием:
чья память правильнее.
Ученика знакомят с:
фактом;
историографией;
различными коллективными памятями.
Это не создаёт релятивизма.
Факт остаётся фактом.
Но ребёнок понимает, почему один и тот же факт способен занимать совершенно разное место в памяти разных групп.
За десятилетие должна появиться первая генерация граждан, для которых такая многоракурсность является нормальным интеллектуальным навыком.
НЭИИ
На первом десятилетнем горизонте НЭИИ не должен становиться централизованным интеллектуальным управляющим обществом.
Это было бы опасной ошибкой.
Его функция — встроиться в отдельные институциональные процессы.
Лингвистические агенты помогают учить и переводить.
Культурологические — понимать контекст.
Юридические — навигировать в праве.
Конфликтологические — структурировать споры.
Миграционные — проводить человека через законный жизненный цикл.
Этические — обнаруживать риск дискриминационной логики.
Особенно важно, чтобы за первое десятилетие были жёстко институционализированы запреты.
НЭИИ не должен создавать:
рейтинг этнической лояльности;
рейтинг человеческой ценности;
«процент правильной интеграции» гражданина;
генетические или расовые политические классификации.
Именно первые годы определят, в какую сторону пойдёт технология.
Если ИИ изначально войдёт в национальную политику как инструмент наблюдения за категориями людей, позднее изменить архитектуру будет трудно.
Если же он будет построен как инфраструктура субъектности и совместимости, появится совершенно другая траектория.
Поэтому первый десятилетний результат НЭИИ нужно оценивать не по количеству автоматизированных государственных решений.
Наоборот.
Главный показатель:
насколько технология увеличила способность людей самостоятельно понимать, взаимодействовать и защищать свои права.
Медиация
За десятилетие медиация должна перейти из периферийной практики в нормальный элемент управления сложным обществом.
Не каждый конфликт требует:
уголовного дела;
публичного скандала;
политического вмешательства.
Огромное количество проблем можно остановить значительно раньше.
Особенно важна муниципальная медиация.
Школа.
Рынок.
Предприятие.
Жилой район.
Именно здесь должны существовать специалисты, способные быстро отличить:
личный конфликт;
экономический;
религиозный;
этнический;
политически инструментализированный.
Через десять лет нормальной практикой должно стать не ожидание:
«пока ситуация не обострилась, вмешиваться не надо»,
а:
«если появилась устойчивая конфликтная динамика, необходимо понять её раньше, чем она станет насилием».
Это и есть институциональная культура раннего предотвращения.
Особенно важен накопительный эффект.
Каждая медиация создаёт данные о типах конфликтов.
Обезличенные закономерности поступают в общую систему.
НЭИИ помогает сравнивать регионы.
Система постепенно узнаёт:
какие конфликты повторяются;
какие меры работают;
какие вмешательства сами создают ухудшение.
Медиация превращается из искусства отдельного специалиста в часть самообучающейся ноостемы.
Миграционная реформа
На горизонте десяти лет миграционная политика должна полностью перейти от регулирования въезда к управлению жизненным циклом интеграции.
Человек ещё до приезда понимает:
условия;
работу;
права;
обязанности;
языковые требования;
маршрут легализации.
После въезда запускается связанная система:
документы ; язык ; право ; работа ; жильё ; городская интеграция.
Особенно важно изменение ответственности работодателя.
Если бизнес получает экономическую выгоду от миграционного труда, часть интеграционных издержек не должна автоматически перекладываться на город и государство.
Работодатель становится ответственным участником системы.
Параллельно сокращается власть непрозрачных посредников.
Официальные цифровые сервисы дают человеку прямой доступ к информации.
Это постепенно уменьшает теневой слой.
Но главным результатом реформы должно стать снижение риска анклавной зависимости.
Не уничтожение диаспор.
Не борьба с культурной общинностью.
А уменьшение ситуаций, где человек способен жить годами только через собственную этническую сеть и практически не взаимодействовать с общими институтами.
Через десятилетие успешная система должна значительно увеличить долю мигрантов, которые:
говорят по-русски на функциональном уровне;
работают легально;
понимают право;
имеют нормальные жилищные условия;
взаимодействуют с местным обществом.
Именно это уменьшает пространство как для эксплуатации мигрантов, так и для мигрантофобии.
Система измерения этнического климата
Самое важное институциональное изменение первого десятилетия — появление нормальной системы измерения.
Без неё невозможно понять, работают ли остальные реформы.
К десятому году должен существовать устойчивый мониторинг:
доверия;
этнической дистанции;
дискриминации;
сегрегации;
языковой жизнеспособности;
межгрупповых связей;
миграционной интеграции;
конфликтогенных процессов.
Но система должна измерять отношения, а не человеческую ценность.
Не создавать базы этнической подозрительности.
Не присваивать человеку балл лояльности.
Вместо этого она отвечает на вопросы:
где уменьшается доверие?
в каких районах усиливается сегрегация?
какие языки быстро теряют функциональные области?
где увеличивается число межгрупповых связей?
какая интеграционная практика действительно работает?
Через десять лет должна накопиться первая длинная серия сопоставимых данных.
Это чрезвычайно важно.
Потому что система получает возможность различать:
шум;
краткосрочную панику;
и
устойчивый структурный тренд.
Национальная политика перестаёт управляться только резонансными событиями.
Она начинает видеть собственную динамику.
Что должно измениться через десять лет
Если первые десять лет успешны, Россия ещё не становится полностью Ноооэтнической системой — правильнее: Нооэтнической системой — и тем более не достигает завершённого Суперразвития.
Но происходит нечто более фундаментальное.
Меняется направление причинных связей.
До реформы:
различие слишком часто требует дополнительного управления.
После первой декады:
часть различий уже начинает создавать дополнительные возможности.
Многоязычие становится доступнее.
Региональные культурные проекты получают цифровую аудиторию.
Снижается стоимость межкультурной коммуникации.
Университеты создают первые устойчивые Панкультурные лаборатории.
Региональные эксперименты начинают сравниваться и масштабироваться.
То есть система проходит точку, где Нооэтнизм перестаёт быть только философией.
Он становится институциональной реальностью.
Первый десятилетний результат можно выразить так:
меньше поляризации + больше совместимости + больше данных о реальных процессах + больше дешёвых инструментов взаимодействия + первые устойчивые контуры рекомбинации.
Но это только фундамент.
Через десять лет новые институты ещё во многом существуют рядом со старыми.
Следующий горизонт должен быть значительно амбициознее.
Не просто снизить конфликтогенность.
А изменить:
экономическую географию;
университетскую систему;
культурные индустрии;
региональные специализации;
международные сети;
характер федерализма.
Именно на следующем временном интервале становится возможен переход от первичной Нооэтнической стабилизации к настоящему ускорению рекомбинационного развития.
Тогда главный вопрос будет звучать уже не:
«научилась ли Россия безопасно жить со своим многообразием?»
А:
«научилась ли она систематически становиться сильнее именно благодаря ему?».
********
ГЛАВА 55. РОССИЯ ЧЕРЕЗ 25 ЛЕТ
Двадцатипятилетний горизонт принципиально отличается от десятилетнего.
За десять лет можно изменить институты.
Создать цифровую инфраструктуру.
Запустить новые образовательные модели.
Перестроить часть миграционных процедур.
Накопить данные.
Подготовить специалистов.
Но двадцать пять лет — это уже масштаб поколенческой смены.
Ребёнок, вошедший в детский сад в начале Нооэтнических преобразований, становится взрослым человеком.
Он успевает:
закончить школу;
получить образование;
войти в профессию;
создать семью;
стать родителем;
начать формировать социальную среду следующего поколения.
Следовательно, на горизонте двадцати пяти лет главный вопрос меняется.
Уже недостаточно спрашивать:
работают ли новые институты?
Необходимо спросить:
изменился ли тип человека, для которого эти институты являются естественной средой?
Двадцать пять лет — первый горизонт, на котором Нооэтнизм способен перестать восприниматься как новая программа.
Он может превратиться в социальную норму.
Но именно здесь необходимо сохранять сценарную дисциплину.
Ни одно описываемое далее состояние не является неизбежным.
Оно возможно только при условии, что предыдущие реформы:
не были свернуты;
не превратились в бюрократическую имитацию;
не были подчинены этническому профилированию;
сохранили свободу личности;
дали измеримые результаты.
Следовательно, речь идёт не о предсказании России середины или конца конкретного десятилетия, а о втором проектном горизонте после начала системной Нооэтнической трансформации.
Поколение нооэтнической социализации
Главное изменение двадцатипятилетнего горизонта происходит не в законе и не в технологии.
Оно происходит в социальной интуиции.
Первое поколение, прошедшее Нооэтническую социализацию, с детства живёт в другой системе понятий.
Для него относительно естественно различать:
человека и этническую категорию;
народ и политическую организацию;
религию и экстремистское движение;
культуру и отдельную критикуемую практику;
историческую ответственность и наследственную вину;
гражданскую принадлежность и этническую идентичность.
Это не означает исчезновения предрассудков.
Человеческая психология не становится совершенной из-за школьной программы.
Люди продолжают:
делить мир на группы;
предпочитать знакомое;
образовывать сообщества;
конкурировать;
испытывать страх перед быстрыми изменениями.
Но меняется интеллектуальная инфраструктура, через которую эти реакции интерпретируются.
Например, локальное преступление уже значительно труднее автоматически превращается в обвинение народа, если большая часть населения привыкла задавать вопрос:
«какое отношение происхождение преступника имеет к причинной структуре события?»
Конфликт вокруг миграции труднее свести к:
«они несовместимы с нами»,
если общество привыкло раскладывать миграционную проблему на:
язык;
занятость;
жильё;
право;
скорость потока;
городскую инфраструктуру;
степень интеграции.
Особенно важна способность нового поколения переносить этот навык из школьной среды в институты.
Учитель.
Журналист.
Полицейский.
Предприниматель.
Чиновник.
Разработчик ИИ.
Все они принимают решения иначе, если с детства воспринимают многоуровневую идентичность как нормальную человеческую форму.
Нооэтническая социализация поэтому означает не усвоение догмы:
«различия всегда хороши».
Она формирует более сложную установку:
«различия необходимо точно понимать, свободно обсуждать и разумно организовывать».
Это принципиально зрелее простой толерантности.
От воспитанника системы к её создателю
Особенность двадцатипятилетнего горизонта заключается в том, что человек, когда-то обучавшийся в новой системе, теперь сам её проектирует.
Это создаёт эффект второго порядка.
Первая генерация реформаторов создаёт Нооэтническое образование сознательно.
Вторая уже воспринимает часть его принципов как само собой разумеющееся основание.
Именно здесь происходит настоящая институционализация культуры.
Когда правило соблюдается только потому, что оно записано в инструкции, оно ещё внешнее.
Когда специалист автоматически замечает:
коллективизацию вины;
этническое профилирование;
искусственную несовместимость идентичностей,
это уже внутренняя профессиональная норма.
Следовательно, за двадцать пять лет успех должен проявиться в переходе:
от специальной Нооэтнической компетентности к обычной компетентности современного гражданина и специалиста.
Врач не проходит отдельную идеологическую проверку.
Он просто понимает культурные и языковые барьеры пациента.
Учитель не читает обязательную лекцию о дружбе народов.
Он умеет профессионально реагировать на этническую травлю.
Журналист не избегает сложных национальных тем.
Он точно различает индивидуальное действие и групповое обобщение.
Это значительно более глубокий результат, чем формальная институциональная реформа.
Массовое многоязычие
На двадцатипятилетнем горизонте языковая инфраструктура способна дать накопительный эффект.
Первое десятилетие создаёт:
корпуса;
НооЛингву;
НооКоммуникатор;
системы распознавания и синтеза речи;
цифровые образовательные материалы.
Следующие пятнадцать лет превращают их из новых технологий в повседневную среду.
В результате массовое многоязычие перестаёт означать, что каждый человек обязан свободно говорить на пяти языках.
Более реалистична многоуровневая система компетенций.
Человек может:
в совершенстве владеть русским;
хорошо знать семейный или региональный язык;
рабоче пользоваться одним международным;
иметь базовую коммуникативную компетенцию ещё в нескольких.
При необходимости ИИ расширяет доступ к остальным.
Таким образом, возникает не всеобщее полиглотство, а массовая языковая пластичность.
Особенно сильно меняется положение языков, которые ранее были вытеснены из высокотехнологичных областей.
Если на языке можно:
общаться с ИИ;
диктовать;
получать образование;
работать с медиа;
создавать цифровой контент;
быстро переводить его на русский и другие языки,
его функциональная ценность резко возрастает.
Это создаёт новый тип языкового равновесия.
Русский язык остаётся главным общенациональным коммуникационным пространством.
Но владение им уже не требует последовательного отказа от других языков из-за технологического неудобства.
Тем самым ослабевает один из исторических механизмов ассимиляции:
не запрет малого языка, а его функциональная неконкурентоспособность.
Если эта неконкурентоспособность существенно снижается, языковой выбор человека становится более свободным.
Многоязычный гражданин как инфраструктурный узел
На следующем уровне меняется экономическая и социальная ценность многоязычного человека.
Он больше не воспринимается только как носитель культурного наследия.
Он становится:
переводчиком контекстов;
оператором международных сетей;
специалистом по нескольким рынкам;
посредником между регионами;
участником Панкультурных проектов.
Это особенно важно для малых и средних городов, национальных республик и приграничных регионов.
Раньше знание регионального языка могло иметь ограниченную экономическую применимость.
Теперь оно соединяется с:
цифровыми платформами;
туризмом;
культурными индустриями;
образованием;
международными коммуникациями.
Возникает положительный цикл:
язык ; компетентность ; экономическая применимость ; рост мотивации к изучению ; больше носителей ; больше цифрового контента ; ещё большая применимость.
Так язык из объекта сохранения превращается в элемент человеческого капитала.
Рост смешанных идентичностей
Через двадцать пять лет особенно заметным становится рост числа людей, для которых одна этническая категория уже не описывает всю идентичность.
Причины различны.
Межэтнические семьи.
Региональная мобильность.
Миграция.
Мегаполисы.
Многоязычное образование.
Цифровые сообщества.
Трансрегиональные профессиональные сети.
Но важен не только количественный рост смешанных биографий.
Главное изменение — их нормализация.
Человек перестаёт чувствовать, что обязан выбрать:
«кто ты всё-таки на самом деле?»
Он может отвечать:
«обе принадлежности являются моими».
Или:
«одна культурно важнее, другая семейно».
Или:
«я не делаю этничность центральной частью своей личности».
Система принимает эту сложность.
Это имеет огромное политическое значение.
Жёсткий этнический национализм нуждается в сравнительно ясной границе.
Кто относится к группе?
Кто не относится?
Кому должна принадлежать политическая лояльность?
Смешанная идентичность делает такие границы сложнее.
Человек оказывается одновременно связан с несколькими культурными пространствами.
Попытка объявить одно из них врагом начинает разрушать его собственную внутреннюю социальную сеть.
Именно поэтому распространение совместимых смешанных идентичностей потенциально повышает устойчивость сложного государства.
Но необходимо повторить важнейшее ограничение.
Нооэтнизм не ставит задачей специально увеличивать число смешанных браков или смешанных людей.
Государственная политика такого рода была бы недопустимым вторжением в личную жизнь.
Речь идёт исключительно о том, чтобы убрать:
дискриминацию;
социальные запреты;
административные ограничения;
необходимость насильственного выбора одной принадлежности.
После этого действуют свободные человеческие траектории.
Смешанная идентичность как производитель новых культурных форм
На двадцатипятилетнем горизонте появляется ещё один эффект.
Человек, выросший внутри нескольких культур, способен не только посредничать между ними.
Он начинает создавать третьи формы естественно.
Для него рекомбинация не экспериментальная программа.
Она является частью биографии.
Музыка.
Литература.
Кухня.
Язык.
Предпринимательский продукт.
Городской стиль.
Так смешанные идентичности становятся одним из источников Метакультуры.
Но важно не романтизировать.
Не всякая смешанная биография создаёт творчество.
Иногда человек, наоборот, стремится выбрать одну идентичность и дистанцироваться от другой.
Это его право.
Панкультурная ценность возникает только там, где смешанная культурная компетентность реально используется.
Нооэтнизм создаёт возможность.
Но не предписывает результат.
Панкультурная экономика
К двадцатипятилетнему горизонту Панкультурное предпринимательство способно перестать быть нишевым явлением.
Рекомбинационные механизмы входят в нормальную экономику.
Особенно в сферы, где культурный контекст имеет большое значение:
образование;
медиа;
туризм;
дизайн;
игровая индустрия;
городские сервисы;
международная торговля;
языковые технологии;
ИИ-интерфейсы.
Возникают компании, которые изначально строятся не для одной культурной аудитории.
Они умеют работать с несколькими средами одновременно.
Не просто переводить готовый продукт.
А проектировать его с учётом культурной многослойности.
Это уже Панкультурная экономика.
Она использует различие как исходный материал продукта.
Например, образовательная платформа может объединять:
единое технологическое ядро;
русский язык общего доступа;
региональные языковые модули;
локальные культурные материалы;
международные языки.
Один продукт одновременно работает на интеграцию, сохранение языков и международный экспорт.
Или туристическая платформа соединяет несколько регионов в общий историко-культурный маршрут.
Так региональная раздельность превращается в совместную экономическую ценность.
От культурных индустрий к экономике Метакультуры
Со временем граница между «русской», «татарской», «якутской», «кавказской» и другими культурными индустриями становится более проницаемой.
Не потому, что исчезают исходные культуры.
А потому, что возникает большой сектор продуктов, которые создаются совместно и потребляются без жёсткой этнической маркировки.
Именно это является экономическим выражением Метакультуры.
Новый музыкальный жанр не обязательно принадлежит одному народу.
Городской дизайн использует несколько традиций.
Цифровая игра соединяет разные культурные миры.
Ресторанная культура создаёт новые сочетания.
Возникает рынок третьих культурных форм.
Это важный момент.
Панкультурная экономика не должна уничтожать специализированные этнические продукты.
Традиционная культура продолжает существовать.
Но поверх неё растёт новый слой.
Формула:
А + Б + В ; А; + Б; + В; + М.
Где М — уже не только культурный, но и экономически действующий метакультурный сектор.
Новые формы федеративной интеграции
Через двадцать пять лет федеративная система также может измениться глубже, чем за первое десятилетие.
Если региональные эксперименты действительно работают, отношения центра и субъектов перестают обсуждаться исключительно в логике:
«кто кому подчиняется».
Возникает другая категория — функциональная специализация федерации.
Один регион становится сильной платформой языковых технологий.
Другой — международного образования.
Третий — арктической инженерии.
Четвёртый — культурного туризма.
Пятый — агротехнологий.
Регионы получают дополнительную субъектность не через символическое дистанцирование от центра, а через незаменимую функцию в общей системе.
Это особенно важно политически.
Слабая интеграция строится на зависимости:
регион остаётся потому, что центр сильнее.
Более зрелая интеграция строится на взаимной выгоде:
регион остаётся, потому что участие в общей системе многократно расширяет его возможности.
Именно второй тип связи устойчивее.
Можно назвать его федерацией взаимного усиления.
Центр получает:
региональные инновации;
специализации;
налоговую и интеллектуальную базу;
географические интерфейсы.
Регион получает:
масштаб рынка;
общую инфраструктуру;
безопасность;
науку;
финансовую систему;
цифровое пространство.
Взаимная зависимость становится не слабостью, а архитектурой общей силы.
Горизонтальные федеративные связи
Особенно важным становится уменьшение чрезмерной зависимости от вертикальной коммуникации.
Если два региона хотят создать совместный проект, им не всегда требуется федеральный центр как обязательный посредник.
Возникают:
университетские альянсы;
межрегиональные инвестиционные программы;
культурные сети;
транспортные коридоры;
исследовательские консорциумы.
Так федерация постепенно приобретает сетевую форму.
Не:
центр и множество изолированных лучей,
а:
центр + плотная сеть горизонтальных связей между субъектами.
Это имеет и антидезинтеграционный эффект.
Регион связан со страной уже не только отношениями с Москвой.
Он связан:
с университетом в другом субъекте;
с производственной цепочкой в третьем;
с культурным рынком в четвёртом;
с туристическим маршрутом в пятом.
Отделение становится не разрывом одной вертикальной линии.
Оно требует разрушить множество перекрёстных связей.
Таким образом, экономическая и социальная сетевизация способна создавать очень глубокую интеграцию.
Снижение межэтнической дистанции
За двадцать пять лет можно ожидать не исчезновения этнической дистанции, а изменения её структуры.
Особенно важно различать:
дистанцию различия
и
дистанцию отчуждения.
Русский и якут могут оставаться значительно различающимися культурно.
Татарин и чеченец — также.
Но это не обязательно означает социальную удалённость.
Цель Нооэтнизма — не сделать культуры одинаковыми.
Она заключается в том, чтобы:
сохранять различие;
и одновременно снижать барьер взаимодействия.
На двадцатипятилетнем горизонте это можно измерять через:
доверие;
совместную работу;
образование;
дружеские сети;
семейные связи;
межрегиональную мобильность;
культурное потребление.
Особенно важна постепенная эрозия вопроса:
«что люди твоей национальности делают среди нас?»
Человек другого происхождения всё реже воспринимается как внешний элемент.
Не потому, что все различия исчезли.
А потому, что реальный опыт совместной жизни делает категорию менее тотальной.
Это и есть снижение дистанции отчуждения.
Новая норма принадлежности
Если двадцатипятилетняя трансформация успешна, происходит чрезвычайно важный сдвиг в понимании российской принадлежности.
Она всё меньше определяется вопросом:
«насколько ты похож на большинство?»
И всё больше:
«участвуешь ли ты в общей системе права, ответственности и совместного будущего?»
Это качественно новая гражданская логика.
Русский язык сохраняет центральную коммуникационную функцию.
Русская культура — огромную историческую и демографическую роль.
Но общероссийская идентичность перестаёт быть простым расширением одной этнической модели.
Она становится реальной метаидентичностью, внутри которой различия не считаются временной аномалией.
Именно это является одним из главных результатов первых двадцати пяти лет.
Не окончательное решение национального вопроса.
А изменение самого способа его постановки.
Первоначальная формула:
как удержать разные народы вместе?
постепенно заменяется:
как увеличить возможности общества через взаимодействие разных субъектностей?
И именно с этого момента начинается переход от успешного Нооэтнизма к более глубокой Нооэтнической цивилизации.
ГЛАВА 56. РОССИЯ ЧЕРЕЗ 50 ЛЕТ
Пятьдесят лет — масштаб, на котором изменяются не только поколения, но и культурные пласты.
Технологии, казавшиеся революционными в начале трансформации, становятся обыденными.
Новые институциональные нормы проходят несколько циклов критики и модернизации.
Дети первого Нооэтнического поколения сами становятся старшим поколением.
Именно здесь можно впервые говорить не просто об институтах Нооэтнизма, а о возможности формирования нового типа цивилизационной среды.
Но и этот горизонт нельзя описывать как пророчество.
Пятьдесят лет содержат слишком много неизвестных.
Технологические революции.
Климатические изменения.
Геополитические потрясения.
Экономические кризисы.
Новые формы государственности.
Следовательно, дальнейшее описание представляет собой дальнюю проектную экстраполяцию.
Мы спрашиваем:
если основные механизмы Нооэтнической коэволюции окажутся устойчивыми, к какому качеству они потенциально способны привести через несколько поколений?
Первый ответ связан с Метакультурой.
Метакультура России
На раннем этапе Нооэтнизма общая российская культура существует рядом с множеством этнических культур.
На пятидесятилетнем горизонте возможно более глубокое изменение.
Между ними возникает настолько плотный слой общих форм, что Метакультура России становится самостоятельной реальностью.
Она не является:
русской культурой, просто распространённой на всех;
суммой национальных фольклоров;
государственно утверждённым каноном;
культурой без этнических корней.
Метакультура возникает из миллионов процессов рекомбинации.
Смешанных городов.
Семей.
Школ.
Музыки.
Литературы.
Языков.
Цифровых сред.
Региональных проектов.
Она обладает собственными признаками, но её невозможно полностью отнести к одному исходному этносу.
Особенно важно, что Метакультура не должна вытеснять базовые культуры.
Она существует по формуле:
русская культура + татарская культура + якутская культура + чеченская культура + множество других культур + огромный слой новых совместно произведённых форм.
Поэтому Метакультура представляет собой дополнительный уровень, а не механизм унификации.
В ней человек может узнавать себя как россиянина без необходимости перестать узнавать себя русским, татарином или представителем иной культуры.
Это уже зрелая форма Метаэтнизма.
Как Метакультура становится устойчивой
Метакультура становится реальной не тогда, когда ей придумано название.
А когда возникает набор форм, которые граждане воспринимают как общие независимо от происхождения.
Общие произведения.
Городские практики.
Научные школы.
Языковые смешения.
Образовательные традиции.
Новые ритуалы гражданской жизни.
Особенно важна взаимная узнаваемость.
Человек одного региона видит в культуре другого не исключительно внешнюю экзотику.
Он воспринимает часть её уже как элемент общего российского пространства.
При этом локальное происхождение не стирается.
Можно одновременно сказать:
«это возникло в Татарстане»
и
«это часть российской Метакультуры».
Именно такая двойная принадлежность является признаком зрелой системы.
Не присвоение центра.
А расширение общего достояния при сохранении происхождения.
Нооэтническая цивилизация
Следующий уровень — понятие Нооэтнической цивилизации.
Оно не означает, что Россия перестаёт быть государством и становится исключительно культурной конструкцией.
Речь идёт о более глубокой характеристике.
Цивилизация отличается от набора институтов тем, что определённая логика воспроизводится во множестве сфер одновременно.
Образовании.
Праве.
Экономике.
Культуре.
Городе.
Технологии.
Если Нооэтнические принципы через пятьдесят лет встроены во все эти системы, можно говорить о качественно новом типе.
Его базовые нормы:
человек не исчерпывается этносом;
культурная субъектность совместима с гражданским единством;
различие не требует политической иерархии;
языковое разнообразие не препятствует общей коммуникации;
региональная субъектность не требует сепаратизма;
культура имеет право сохраняться и изменяться;
многообразие рассматривается как материал коэволюции и рекомбинации.
Это уже не отдельная национальная политика.
Это цивилизационная операционная логика.
Именно в таком смысле можно говорить о Нооэтнической цивилизации.
Цивилизация не как этническая сверхгруппа
Здесь необходимо особенно важно избежать ошибки.
Нооэтническая цивилизация не является новым сверхэтносом, который получает право подчинить меньшие культуры.
Если «Россия-цивилизация» превращается в формулу:
«существует одна высшая культура, внутрь которой остальные должны раствориться»,
мы возвращаемся к ассимиляционной модели.
Нооэтническая цивилизация принципиально метасистемна.
Её единство состоит не в одинаковом культурном содержании, а в общем способе организации разнообразия.
Можно сравнить с языком права.
Все граждане не обязаны вести одинаковую жизнь.
Но они действуют в совместимой правовой системе.
Так и Нооэтническая цивилизация создаёт общие правила сосуществования и рекомбинации, а не обязательный единый образ человека.
Институциональный экспорт
Если такая система демонстрирует устойчивость и производительность, возникает новый тип экспорта.
Не только товары.
Не только технологии.
Но и институциональные решения.
Например:
система цифровизации малых языков;
НооЛингва;
НооКоммуникатор;
многоагентные конфликтологические платформы;
модели многоязычного образования;
методы измерения межгрупповой дистанции;
архитектура интеграционного цикла миграции;
Панкультурные лаборатории.
Многие общества сталкиваются с аналогичными проблемами.
Следовательно, институт, действительно работающий в большой сложной России, может представлять международный интерес.
Но институциональный экспорт должен радикально отличаться от идеологического.
Идеологическая модель говорит:
«мы знаем правильный строй, вы должны его принять».
Нооэтническая:
«вот решение, показавшее определённый результат в конкретных условиях; проверьте, подходит ли оно вам».
Это уже логика научного и инженерного обмена.
Она признаёт:
контекст;
адаптацию;
право на отказ.
Именно поэтому институт распространяется через доказанную полезность, а не через политическое подчинение.
Россия как создатель тиражируемых решений
На этом горизонте меняется и само понимание цивилизационного лидерства.
Традиционное лидерство часто связывается с:
территориальным контролем;
военным превосходством;
финансовой зависимостью;
идеологическим влиянием.
Но существует другая форма силы.
Создать:
стандарт;
технологию;
образовательную систему;
институт,
которым миллионы людей пользуются добровольно.
Такое влияние чрезвычайно устойчиво.
Потому что человек получает выгоду от самой системы.
Если российская технология сохранения малых языков становится международным стандартом, Россия влияет через полезность.
Если университеты становятся глобальными центрами изучения управления многообразием — через знание.
Если НооКоммуникатор используется в разных странах — через инфраструктуру коммуникации.
Это иной образ сильного государства.
Не только защищающего собственные интересы.
Но создающего масштабируемые общественные технологии.
Так Суперразвитие начинает превращаться во внешнее цивилизационное преимущество.
Институциональная репутация
Особенно важно, что подобный экспорт требует доверия.
Невозможно успешно экспортировать инструмент межкультурной гармонизации, если собственное общество воспринимается как пространство системной этнической иерархии.
Следовательно, внешняя привлекательность оказывается зависимой от внутренней практики.
Это создаёт здоровую дисциплину.
Чтобы предложить другим решение, необходимо доказать его дома.
Так возникает принцип:
цивилизационная репутация является производной от качества внутренних институтов.
Не от количества заявлений о собственной исключительности.
Это особенно сильно отличает Нооэтническую модель от националистической.
Национализм может требовать признания величия.
Нооэтническое лидерство должно производить основания для признания.
Евразийское пространство нового типа
Пятидесятилетний горизонт позволяет поставить вопрос о более широком Евразийском пространстве.
Но здесь особенно важно не повторить старую имперскую формулу.
Евразийское пространство нового типа не должно означать:
центр и зависимую периферию;
унификацию культур;
обязательную политическую интеграцию;
восстановление прежних границ.
В Нооэтнической модели оно может строиться как сеть совместимых суверенных систем.
Общие языковые технологии.
Транспорт.
Образовательные программы.
Научные консорциумы.
Цифровая культурная инфраструктура.
Экономические сети.
Человек может жить в одном государстве, учиться в другом, работать в распределённой команде нескольких стран и сохранять устойчивую собственную гражданскую принадлежность.
То есть интеграция переносится:
от контроля над территорией
к
совместимости инфраструктур.
Это принципиальный поворот.
Чем лучше системы совместимы, тем меньше необходимость политически подчинять одну другой для получения эффекта большого пространства.
НооКоммуникатор снижает языковые барьеры.
Цифровые стандарты — административные.
Транспорт — физические.
Совместимое образование — профессиональные.
Так возникает пространство взаимодействия без обязательного создания единой сверхдержавной вертикали.
Евразия как сеть мостов
Особенно важна полицентричность.
Казань может быть связана с Центральной Азией по одним линиям.
Владивосток — с Восточной Азией.
Кавказ — с Ближним Востоком.
Санкт-Петербург — с Северной Европой.
Новосибирск — с научными сетями нескольких направлений.
Россия перестаёт функционировать как единственная труба:
всё внешнее проходит через один политический центр.
Она становится системой множества регулируемых интерфейсов, объединённых общим государством.
Это резко увеличивает её международную пластичность.
И одновременно требует ещё более сильной внутренней гражданской метаидентичности.
Потому что внешняя открытость безопасна там, где человек не вынужден выбирать:
международная связь
или
лояльность своей стране.
От геополитики контроля к геополитике привлекательности
Здесь происходит, возможно, самый глубокий переход пятидесятилетнего горизонта.
Классическая геополитика во многом думает категориями контроля.
Территория.
Буфер.
Сфера влияния.
Ресурс.
Военное присутствие.
Все эти категории сохранят значение.
Мир не становится автоматически безопасным.
Но Нооэтническая модель добавляет другой тип силы — привлекательность системы.
Люди хотят:
учиться в ней;
работать;
использовать её технологии;
входить в её культурные сети;
совместно создавать проекты.
Так появляется геополитика положительной суммы.
Не:
«мы усиливаемся, когда другой ослабевает».
А:
«другой получает выгоду от взаимодействия с нами, и именно поэтому наша сеть усиливается».
Это значительно более устойчивая форма влияния.
Военный контроль требует постоянных затрат.
Привлекательная система частично воспроизводит связь сама.
Студент приезжает добровольно.
Компания подключается к платформе, потому что она эффективна.
Регион другой страны использует языковую технологию, потому что она решает его проблему.
Так возникает геополитика функциональной привлекательности.
Она не отменяет оборону, дипломатию или государственные интересы.
Но перестаёт считать принуждение высшей формой силы.
От сильного государства к сильной системе связей
Через пятьдесят лет главным показателем российской силы в таком сценарии становится не только объём ресурсов, территория или армия.
Но и то, сколько высококачественных связей страна способна поддерживать.
Научных.
Образовательных.
Культурных.
Технологических.
Экономических.
Чем больше систем используют российскую инфраструктуру добровольно, тем выше её вес.
Это уже начало перехода от государства как главным образом контролирующей структуры к государству как организатору больших сетей совместимости.
Но этот переход подводит нас к следующему вопросу.
Если совместимые сети становятся всё более международными, а культурные и профессиональные идентичности всё более многоуровневыми, сохранится ли через сто лет современная национально-государственная архитектура в нынешнем виде?
Ответ нельзя знать.
Но его можно исследовать как сценарий.
ГЛАВА 57. РОССИЯ ЧЕРЕЗ 75–100 ЛЕТ
Горизонт от семидесяти пяти до ста лет является уже не стратегическим планом в обычном политическом смысле.
Невозможно достоверно спланировать конкретные институты на такой срок.
За столетие могут измениться:
технологическая основа экономики;
биология и медицина;
ИИ;
характер труда;
международная система;
сама форма государства.
Поэтому эта глава имеет другой статус.
Это сверхдолгая концептуальная экстраполяция.
Она исследует не то, что «обязательно произойдёт», а то, к каким формам может вести последовательное развитие принципов:
многоуровневой субъектности;
этнической проницаемости;
Метаэтнизма;
коэволюции;
Нооцентризма.
Именно здесь Нооэтнизм начинает приближаться к собственному пределу.
Потому что теория, созданная для разумной организации этнического многообразия, однажды должна спросить:
что произойдёт, если этническая форма перестанет быть главным уровнем коллективной организации человечества?
Это не отменяет этносы.
Но изменяет их место.
От национального государства к метаэтническим системам
Национальное государство было одной из наиболее мощных организационных форм последних столетий.
Оно соединяло:
территорию;
право;
гражданство;
массовое образование;
общий язык;
политическую идентичность.
Но национальное государство никогда не совпадало идеально с реальной культурной картой мира.
На одной территории живут различные группы.
Один народ может быть разделён границами.
Миллионы людей имеют смешанное происхождение.
Профессиональные и цифровые сети становятся трансграничными.
Поэтому на сверхдолгом горизонте возможно постепенное усиление метаэтнических систем.
Метаэтническая система не означает уничтожение национальных государств.
На первом этапе она скорее накладывается на них.
Человек одновременно включён в:
местное сообщество;
этнос;
регион;
государство;
цивилизационное пространство;
профессиональную сеть;
глобальную систему.
Вопрос постепенно меняется.
Не:
«к какой единственной политической общности ты принадлежишь?»
А:
«в каких системах субъектности ты участвуешь и какие функции выполняет каждая из них?»
Государство может сохранять:
право;
налогообложение;
безопасность;
территориальную инфраструктуру.
Но некоторые функции всё больше реализуются:
межгосударственными сетями;
городами;
цифровыми платформами;
международными научными системами;
новыми метаинститутами.
То есть государство перестаёт быть единственным возможным уровнем коллективной организации.
Метаэтнизм не означает постэтническое человечество
Необходимо избежать ложного вывода:
если возникают метаэтнические структуры, значит этносы должны исчезнуть.
Нооэтнизм не ставит такой цели.
Язык.
Семейная память.
Локальная культура.
Историческое происхождение.
Могут сохраняться очень долго.
Возможно — столько, сколько будет существовать само человечество.
Но их политическая функция может измениться.
Сегодня этнос иногда претендует на:
территорию;
суверенитет;
государственную монополию.
В метаэтнической системе культура способна оставаться сильной, не требуя полного политического совпадения:
один этнос = одно государство.
Цифровая культурная автономия дополнительно уменьшает зависимость культуры от территориальной монополии.
Язык можно поддерживать глобально.
Образование — распределённо.
Сообщество — сетевым образом.
Таким образом, этнос потенциально становится одним из уровней человеческой принадлежности, но не обязательно единственной основой политического устройства.
Это и есть следующий шаг Метаэтнизма.
Россия и планетарная кооперация
На столетнем горизонте часть проблем неизбежно имеет планетарный масштаб независимо от политических границ.
Климатические изменения.
Пандемические риски.
Космическая инфраструктура.
ИИ.
Глобальные технологические стандарты.
Океаны.
Биобезопасность.
Ни одно государство не способно эффективно управлять всеми такими рисками исключительно самостоятельно.
Следовательно, человечество будет вынуждено развивать формы планетарной кооперации — хотя их конкретный политический вид невозможно сегодня предсказать.
Это может быть:
сеть договоров;
международные организации нового типа;
глобальные научные платформы;
совместные технологические институты;
иные формы распределённого управления.
Нооэтническая Россия в таком сценарии подходит к планетарной кооперации не как государство, которому необходимо отказаться от собственной субъектности.
Наоборот.
Смысл заключается в создании совместимых уровней субъектности.
Россия остаётся субъектом.
Другие государства остаются субъектами.
Но для части задач создаётся метауровень, на котором коллективное действие эффективнее национального.
Это та же логика, которая раньше применялась внутри федерации.
Муниципалитет не исчезает из-за существования региона.
Регион — из-за федерации.
Федерация в принципе не обязана исчезать из-за существования планетарного института.
Каждый уровень решает собственный класс задач.
Это и есть многоуровневая субъектность, перенесённая на человечество.
Субсидиарность глобального уровня
Здесь особенно важен принцип ограничения.
Планетарная кооперация не должна автоматически означать максимальную централизацию.
Если вопрос может эффективно решаться городом, нет оснований передавать его человечеству.
Если государством — нет необходимости глобального управления.
Глобальный уровень оправдан там, где проблема действительно:
трансгранична;
неделима;
создаёт общую взаимозависимость.
Таким образом, сверхдолгая Нооэтническая модель должна строиться не вокруг идеи мирового сверхгосударства как обязательного финала, а вокруг функциональной многоуровневости.
Где каждое решение принимается на минимальном уровне, способном эффективно решить проблему без разрушения прав других уровней.
Это является глобальным продолжением федерализма нового типа.
Сверхдолгий горизонт субъектности
До сих пор развитие рассматривалось преимущественно через государство, общество и этнос.
Но на горизонте столетия центральным становится другой вопрос:
что вообще будет означать человеческая субъектность?
Искусственный интеллект способен взять на себя всё больше когнитивных функций.
Медицина может радикально увеличить продолжительность активной жизни.
Цифровая среда может изменить память, обучение и взаимодействие.
Возможно появление новых форм коллективного интеллекта.
В такой среде опасность утраты субъектности становится даже выше.
Не обязательно через фашизм классического типа.
Человек может раствориться:
в алгоритмической системе;
в информационной массе;
в сверхэффективной бюрократии;
в цифровом коллективном поведении.
Следовательно, принцип, сформулированный Нооэтнизмом для отношений человека и этноса, приобретает гораздо более широкий смысл:
никакая система более высокого уровня не должна превращать человека в собственность или полностью лишать его автономной субъектности.
Раньше объектом критики был этнос-сверхцелое.
На будущем горизонте таким сверхцелым может стать:
государство;
платформа;
ИИ-система;
планетарная сеть.
Поэтому Нооцентризм должен выйти за пределы этнической проблематики.
Он начинает спрашивать:
как усиливать коллективный интеллект так, чтобы не уничтожить отдельного субъекта?
Как создать кооперацию миллиардов людей, не сводя личность к функциональному элементу?
Это уже начало следующего теоретического уровня.
Субъектность как способность участвовать в нескольких масштабах
В сверхдолгой системе развитая субъектность означает не только личную автономию.
Она предполагает способность действовать на разных уровнях.
Человек способен быть:
членом семьи;
носителем культуры;
гражданином;
профессионалом;
участником глобального научного проекта;
членом планетарного сообщества
без необходимости полностью раствориться ни в одном из них.
Это можно назвать вертикальной множественностью субъектности.
Именно она является противоположностью тоталитарной логике.
Тоталитарная система требует одной высшей принадлежности, которая поглощает остальные.
Нооцентрическая метасистема строится иначе:
уровни вложены, но не поглощают друг друга полностью.
Это принцип, начавшийся с простой формулы:
«можно быть татарином и россиянином одновременно»,
на столетнем горизонте превращается в значительно более широкую архитектуру:
можно быть человеком локальной культуры, гражданином государства и участником планетарной кооперации одновременно.
Это и есть фундаментальная линия от Нооэтнизма к будущей организации человечества.
Переход от Нооэтнизма к следующему уровню организации
На определённом этапе понятие Нооэтнизма начинает становиться недостаточным.
Не потому, что его принципы оказались ошибочными.
А потому, что задача расширилась.
Первоначально он решал вопрос:
как разумно организовать этническое многообразие?
Затем:
как превратить многообразие в развитие?
Но если возникают метаэтнические системы, планетарные институты и новые технологические формы субъектности, вопрос становится другим:
как вообще организовать сложность множества человеческих и сверхиндивидуальных субъектов, не воспроизводя иерархию подавления?
Это уже теория не только этноса.
Не только государства.
И даже не только человечества в его нынешней форме.
Именно здесь Нооэтнизм выполняет функцию переходной нооформы.
Он учит:
не уничтожать различие;
не сакрализировать различие;
не строить из различия иерархию;
создавать метауровень совместимости;
увеличивать субъектность элементов;
превращать взаимодействие в коэволюцию.
Эти принципы могут затем быть перенесены на более широкие системы.
Таким образом, сверхдолгая траектория имеет форму:
этническая субъектность ; совместимые идентичности ; Метаэтнизм ; Нооэтническая цивилизация ; метаэтнические системы ; планетарная многоуровневая субъектность.
Это уже выводит нас за границы собственно Нооэтнизма.
Опасность нового сверхцелого
Но именно здесь необходимо вернуться к первой части книги.
История снова предупреждает.
Любая теория интеграции рискует породить новое сверхцелое.
Можно отказаться от национализма и создать:
планетарный централизм;
технологический тотализм;
цивилизационную иерархию.
То есть убрать старую границу и воспроизвести тот же механизм на более высоком уровне.
Раньше:
наш народ выше других.
Завтра:
наша цивилизация выше остальных.
Или:
планетарное целое важнее конкретного человека.
Следовательно, движение к метаэтническим структурам не является автоматически прогрессивным.
Оно должно проходить тот же тест, который Нооэтнизм предъявлял этносу.
Увеличивает ли новый уровень субъектность нижних уровней?
Или поглощает её?
Оставляет ли право выхода и критику?
Или требует абсолютной лояльности?
Создаёт ли совместимость?
Или новую иерархию?
Это принципиально важно для следующей части книги.
Потому что даже универсалистский проект способен воспроизвести структуру фашизации, если коллективное сверхцелое снова становится важнее человека.
Россия как один из центров третьей нооформации
Здесь появляется наиболее дальняя и наиболее гипотетическая идея всей шестой части — третья нооформация.
Это понятие относится уже к авторской сверхдолгой модели и не должно подаваться как установленная историческая закономерность или научно доказанная стадия будущего человечества.
В рамках суперкомпендиума оно используется как проектное обозначение возможного следующего типа организации разумной жизни, в котором человеческая кооперация достигает существенно более высокого уровня сложности, сохраняя при этом множественность субъектов.
Россия в этом сценарии не является:
единственным центром;
вождём человечества;
страной, предназначенной историей управлять другими.
Такая формула противоречила бы всей логике Нооэтнизма.
Речь идёт о возможности стать одним из нескольких центров, если российское общество действительно научится решать проблему сложного многообразия на собственной территории.
Причина здесь функциональна, а не мистическая.
Страна, сумевшая организовать:
множество народов;
языков;
религий;
регионов;
огромное пространство;
технологическую связанность;
многоуровневую субъектность,
получает опыт, потенциально полезный для организации ещё более сложных систем.
Россия становится центром не потому, что ей «предначертано».
А только если она создаёт решения, которые работают.
Это фундаментальный принцип.
Цивилизационное лидерство не наследуется.
Не объявляется.
Не выводится из древности.
Оно производится.
От великодержавности к великой производительности решений
На столетнем горизонте особенно важно различить два типа амбиции.
Первая — великодержавная в старом смысле:
быть сильнее;
контролировать больше;
навязать собственную волю.
Вторая — Нооцентрическая:
создавать такие формы организации, которые увеличивают способности множества субъектов одновременно.
Вторая амбиция значительно сложнее.
Она требует не победы над другим, а производства положительной суммы.
Если Россия создаёт:
лучшую систему сохранения малых языков;
лучшую архитектуру культурной рекомбинации;
устойчивую многоуровневую федерацию;
эффективные формы безопасного ИИ;
международные системы кооперации,
её влияние растёт потому, что другие субъекты сами заинтересованы во взаимодействии.
Именно это может стать новым определением цивилизационной силы:
не сколько пространства система способна подчинить, а сколько субъектностей она способна соединить без их уничтожения.
Это уже не обычная геополитика.
Это политика организации сложности.
Сверхдолгая дуга российской трансформации
Теперь вся шестая часть может быть собрана в одну последовательность.
В начале Россия рассматривает этническое многообразие преимущественно как фактор, который необходимо стабилизировать.
Затем появляются Нооэтнические институты.
Через десять лет — инфраструктура совместимости.
Через двадцать пять — поколение, для которого многоуровневая идентичность становится нормальной.
Через пятьдесят — возможна Метакультура и Нооэтническая цивилизация.
Через семьдесят пять — сто лет — метаэтнические и планетарные формы кооперации могут стать следующим предметом развития.
Полная дуга выглядит так:
предотвращение фашизации ; гармонизация ; проницаемость ; рекомбинация ; коэволюция ; Суперразвитие ; Метакультура ; Нооэтническая цивилизация ; метаэтнические системы ; планетарная кооперация ; новый уровень организации субъектности.
Именно здесь становится очевидно, что Нооэтнизм не является конечной идеологией.
Он не должен становиться последней системой человечества.
Если он действительно нооцентричен, он обязан допускать собственное преодоление.
Система разумна только тогда, когда способна признать появление более сложной и более субъектной формы.
Поэтому Нооэтнизм должен однажды породить условия, при которых сам станет лишь исторической ступенью.
Это не поражение теории.
Это её высший успех.
Потому что смысл Нооэтнизма состоит не в вечном сохранении собственного названия.
А в увеличении способности разумных субъектов свободно и продуктивно организовывать различие.
Именно на этом заканчивается собственно российский проект Нооэтнического Суперразвития и начинается следующий теоретический переход.
В первых частях книги мы увидели опасность коллективного сверхцелого, которое поглощает человека.
В Нооэтнизме был построен противоположный принцип — усиление целого через усиление субъектностей.
Но на уровне человечества этот принцип должен пройти ещё более сложное испытание.
Может ли возникнуть более высокий уровень интеграции, который не станет новым тоталитарным сверхцелым?
Можно ли соединять людей, культуры, государства и будущие интеллектуальные системы, не уничтожая их автономию?
Что происходит после Метаэтнизма?
Может ли человечество перейти к новой нооформации?
И главное:
как не превратить проект высшего единства в новую форму высшей иерархии?
Именно этот вопрос открывает следующую часть суперкомпендиума — переход от Нооэтнизма к Аронтическому человечеству.
******
ЧАСТЬ VII. ОТ НООЭТНИЗМА К АРОНТИЧЕСКОМУ ЧЕЛОВЕЧЕСТВУ
Шестая часть завершилась на границе, за которой Нооэтнизм начинает перерастать собственный предмет.
Первоначально перед нами стояла проблема России.
Как не превратить многоэтничность в механизм распада?
Затем вопрос расширился.
Как превратить этническое многообразие в источник развития?
После этого возник следующий уровень.
Как организовать взаимодействие сильных культур и сильных регионов так, чтобы их коэволюция увеличивала потенциал общего государства?
Но сама логика Нооцентризма не позволяет остановиться на государственной границе.
Человечество состоит не только из этносов.
Оно организовано через государства.
Цивилизации.
Религиозные пространства.
Глобальные рынки.
Научные сети.
Технологические платформы.
Международные организации.
И всё больше задач возникает на уровне, который не совпадает ни с отдельным этносом, ни с отдельным государством.
Изменение климата.
Глобальная безопасность.
Пандемические риски.
Мировая информационная инфраструктура.
Искусственный интеллект.
Космическое развитие.
Экологические системы.
Технологические стандарты.
Все эти проблемы обладают одним фундаментальным свойством:
они способны быть больше отдельного государства, не отменяя значения государства.
Следовательно, логика многоуровневой субъектности должна быть продолжена вверх.
Нооэтнизм учил соединять человека и этнос без поглощения человека.
Этнос и государство — без уничтожения этноса.
Регион и федерацию — без уничтожения региона.
Следующий вопрос:
можно ли соединить государства и цивилизации в более высокий уровень человеческой субъектности, не уничтожив государства, цивилизации и человека?
Именно здесь начинается наиболее гипотетическая часть суперкомпендиума.
Здесь особенно важно различать:
исторический факт;
теоретическое обобщение;
нормативный проект;
сценарий;
авторскую гипотезу.
Понятия метафашизма, метачеловечества, будущей аронизации и третьей нооформации не описывают установленное будущее.
Они являются элементами предлагаемой концептуальной модели.
Поэтому их необходимо не только развивать, но и постоянно подвергать критическому тестированию.
Чем выше заявленный уровень интеграции, тем опаснее становится ошибка.
Потому что сверхцелое, претендующее говорить от имени всего человечества, потенциально способно подавлять отдельного человека значительно сильнее, чем любое локальное сообщество.
Поэтому главный вопрос этой части звучит двояко:
как собрать человечество?
И одновременно:
как не уничтожить человека в процессе этой сборки?
ГЛАВА 58. ПРЕДЕЛЫ ЭТНОСА, НАЦИИ И ГОСУДАРСТВА
Нооэтнизм исходит из уважения к этнической субъектности.
Но уважение не означает превращения этноса в вечную и неизменную форму человеческой организации.
Этносы возникали.
Менялись.
Разделялись.
Объединялись.
Переходили на другие языки.
Впитывали внешние элементы.
Создавали новые идентичности.
То же относится к нациям и государствам.
Это не делает их иллюзорными.
Историческая изменчивость формы не означает её незначительности.
Семья исторически меняется, но остаётся реальной.
Государство меняется, но продолжает определять жизнь миллиардов людей.
Следовательно, вопрос заключается не в том, существуют ли этнос, нация и государство.
Они существуют как мощные формы социальной организации.
Вопрос другой:
являются ли они конечными формами?
Нооцентрический ответ должен быть отрицательным.
Любая форма организации должна оцениваться по её способности поддерживать и увеличивать субъектность.
Если исторически появляется новый уровень, который решает задачи, неразрешимые на прежнем, его необходимо исследовать.
Но не обожествлять.
Именно так следует подходить к возможному метауровню человечества.
Этнос как историческая форма
Этнос является одной из наиболее устойчивых форм коллективной памяти.
Он соединяет человека с:
языком;
семейной историей;
территорией;
культурой;
традицией;
символами;
другими людьми.
Поэтому идея, будто глобализация автоматически уничтожит этносы, слишком проста.
Даже если языковые барьеры резко уменьшатся, потребность в конкретной исторической принадлежности может сохраняться.
Более того, чем универсальнее становится технологическая среда, тем выше иногда оказывается субъективная ценность локального различия.
Человеку важно не только быть представителем человечества.
Ему важно понимать:
откуда он;
какой язык звучал в его семье;
какие истории передавались поколениями;
с каким ландшафтом связана его память.
Нооэтнизм поэтому не рассматривает этнос как архаизм, который должен быть устранён ради прогресса.
Но он отказывается и от противоположной крайности — представления, что этническая идентичность обязана быть высшей и неизменной формой коллективной принадлежности.
Этнос может быть силён, оставаясь одним из уровней личности.
И именно это открывает возможность перехода к более сложным системам.
Человек способен быть:
русским;
татарином;
якутом;
армянином;
представителем другой культуры,
и одновременно гражданином большого государства.
Следовательно, сама человеческая практика уже показывает:
этнический уровень может быть включён в более высокий уровень, не исчезая полностью.
Это фундаментальный прецедент для всей дальнейшей теории.
Нация как историческая форма
Нация является ещё более сложным понятием.
Она может строиться вокруг:
общего происхождения;
языка;
истории;
государства;
гражданства;
политической солидарности.
В разных обществах эти компоненты соединяются по-разному.
Современная нация исторически оказалась чрезвычайно эффективной формой массовой политической мобилизации.
Она позволила соединить миллионы людей, никогда лично не встречавшихся, в одно политическое «мы».
Это колоссальное организационное достижение.
Человек воспринимает совершенно незнакомых граждан как участников общего пространства.
Общее право.
Общий бюджет.
Общая безопасность.
Общее будущее.
Но именно мощность национальной солидарности создаёт и ограничение.
Нация чрезвычайно хорошо отвечает на вопрос:
«кто входит в наше политическое целое?»
Но глобальные проблемы всё чаще требуют другого вопроса:
«как несколько политических целых могут действовать как единая система, не переставая быть отдельными?»
Классический национализм отвечает на это через:
союз;
конкуренцию;
баланс сил;
международный договор.
Все эти механизмы сохранят значение.
Но для части проблем они могут быть недостаточны.
Если действие одного государства создаёт последствия для всей планеты, возникает необходимость координации более высокого уровня.
Следовательно, нация сохраняет субъектность, но может перестать быть последним этажом субъектности.
Это и есть возможный переход к метасистеме.
Государство как историческая форма
Государство является ещё более мощным институтом.
Оно концентрирует:
право;
налогообложение;
безопасность;
принуждение;
инфраструктуру;
суверенитет;
территориальную организацию.
Именно государство остаётся главным политическим оператором современного мира.
Поэтому любые проекты «постгосударственного будущего», предполагающие быстрое исчезновение государств, необходимо воспринимать осторожно.
Государство выполняет функции, которые нельзя просто отменить декларацией.
Нужно:
защищать право;
распределять публичные ресурсы;
обеспечивать безопасность;
решать инфраструктурные задачи;
поддерживать институты.
Но из того, что государство сегодня является центральной политической формой, не следует, что оно навсегда останется единственной формой крупномасштабной субъектности.
Уже сегодня государство постоянно взаимодействует с надгосударственными и трансграничными системами.
Научными.
Экономическими.
Экологическими.
Информационными.
Отсюда возникает вопрос будущего:
не исчезнет ли государство, а в какую многоуровневую архитектуру оно может войти?
Это принципиально другая постановка.
Нооэтнизм вообще не должен строить будущее через уничтожение нижнего уровня.
Его метод:
не ликвидация ; включение.
Этнос не уничтожается государством.
Государство не обязано уничтожаться планетарной кооперацией.
Каждый уровень сохраняет функции, для которых он наиболее эффективен.
Наднациональные формы организации
Наднациональная организация возникает там, где взаимодействие между государствами становится настолько плотным, что одного временного договора недостаточно.
Необходимы:
постоянные процедуры;
общие стандарты;
совместные институты;
долгосрочные обязательства.
Но наднациональность содержит фундаментальное напряжение.
Чем эффективнее общий институт, тем больше полномочий необходимо ему передать.
Чем больше передано полномочий, тем острее вопрос:
кто контролирует этот институт и кому он подотчётен?
Именно здесь начинается проблема метасубъектности.
Если наднациональный орган слишком слаб, он не может решать задачу.
Если становится слишком сильным, возникает риск отчуждения власти от людей.
Следовательно, метауровень должен быть устроен не просто как более крупный центр.
Он должен быть качественно иначе ограничен.
Именно поэтому глобальное объединение человечества нельзя мыслить как механическое создание гигантского мирового государства по образцу национального государства.
Такое решение могло бы лишь масштабировать:
бюрократию;
централизацию;
политическую монополию.
Настоящий метауровень должен отвечать принципу:
решение поднимается вверх только там, где нижний уровень принципиально недостаточен.
Всё остальное должно оставаться ниже.
Так появляется архитектура не пирамиды абсолютной власти, а вложенных субъектностей.
Многоуровневое человечество
Человечество уже является многоуровневым.
Человек одновременно существует внутри:
семьи;
города;
региона;
государства;
культурной традиции;
профессионального сообщества;
религии или мировоззрения;
глобальной информационной среды.
Проблема состоит не в отсутствии уровней.
Проблема в том, что они плохо организованы друг относительно друга.
Иногда требуют взаимоисключающей лояльности.
Государство говорит:
«внешняя связь подозрительна».
Транснациональная идеология:
«национальная лояльность устарела».
Этнический национализм:
«гражданская принадлежность вторична».
Каждый уровень пытается превратить себя в абсолютный.
Нооцентрический подход должен отказаться от этой конкуренции абсолютов.
Многоуровневое человечество предполагает:
разные уровни субъектности решают разные классы задач.
Семья решает то, что невозможно передать государству.
Муниципалитет — локальные задачи.
Государство — крупные правовые и политические.
Планетарный уровень — только те, которые действительно требуют глобальной координации.
Тогда высокая интеграция перестаёт означать высокую централизацию.
Это принципиально.
Можно иметь очень связанную систему и одновременно оставлять огромный объём решений на нижних уровнях.
Именно такая модель совместима с Нооцентризмом.
Почему развитию необходим метауровень
Метауровень необходим не потому, что «большее всегда лучше».
Это было бы примитивным масштабным фетишизмом.
Он становится необходим там, где проблема превосходит способность отдельных субъектов действовать эффективно.
Представим несколько государств, использующих общую экологическую систему.
Каждое действует рационально для себя.
Но сумма действий создаёт общий ущерб.
Возникает проблема координации.
Или глобальная технологическая инфраструктура, где сбой одной крупной системы воздействует на множество стран.
Или риски, связанные с мощными технологиями, которые способны пересекать границы быстрее права.
В таких случаях отсутствие метауровня не означает свободы.
Оно может означать хаос взаимодействующих сильных субъектов без достаточной координации.
Следовательно, Нооцентризм должен искать не минимальный и не максимальный уровень организации, а адекватный уровень.
В этом смысле развитие представляет собой ещё и рост способности создавать метасистемы там, где они действительно нужны.
Но именно поэтому метауровень нуждается в жёстком критерии легитимности:
он оправдан только тогда, когда увеличивает способность нижних субъектов существовать и действовать, а не превращает их в сырьё собственной власти.
Это будет одним из центральных принципов всей дальнейшей теории.
От многообразия народов к метачеловечеству
Понятие метачеловечества в рамках предлагаемой модели не означает появления нового биологического вида.
И не означает уничтожения народов.
Под метачеловечеством будем понимать возможное состояние, при котором человечество приобретает устойчивую способность действовать как субъект в тех задачах, которые объективно имеют общепланетарный масштаб, сохраняя при этом множество самостоятельных человеческих, культурных и политических субъектностей.
Это определение принципиально отличается от идеи глобального единообразия.
Метачеловечество не является:
одним народом;
одним государством;
одной культурой;
одной идеологией.
Напротив.
Его зрелость проверяется способностью удерживать огромную внутреннюю неоднородность.
Это та же логика, которая была применена к России, только перенесённая на иной масштаб.
Россия не должна стать одним этносом, чтобы быть государством.
Человечество не должно стать одной культурой, чтобы стать метасубъектом.
Формула выглядит так:
множество народов + множество государств + множество цивилизационных форм + общий уровень решения планетарных задач.
Именно поэтому метачеловечество является не противоположностью многообразия, а потенциально самой высокой формой его совместимости.
Но здесь возникает фундаментальная опасность.
Чем сильнее единый уровень человечества, тем легче сказать:
«интерес человечества важнее интереса конкретного человека».
Эта формула кажется гуманистической.
Но структурно она способна воспроизвести древний механизм коллективного сверхцелого.
Именно поэтому перед следующим шагом необходимо вернуться к самому опасному слову всей авторской конструкции — метафашизму.
ГЛАВА 59. МЕТАФАШИЗМ: ОПАСНОЕ СЛОВО И НОВОЕ АВТОРСКОЕ ПОНЯТИЕ
Термин метафашизм почти неизбежно вызывает отторжение.
И для этого существуют веские основания.
Историческое слово «фашизм» связано с режимами и движениями, которые уничтожали политический плюрализм, сакрализировали коллективное сверхцелое, создавали иерархии принадлежности, производили образ врага и легитимировали чрезвычайное насилие.
Поэтому любое положительное употребление слова, сохраняющего корень «фашизм», создаёт огромный риск концептуального смешения.
Именно здесь требуется максимальная ясность.
В рамках данной авторской модели метафашизм не является развитием, оправданием, реабилитацией или модернизированной разновидностью исторического фашизма.
Если новый термин не способен провести этот разрыв, его использование становится интеллектуально опасным.
Следовательно, само понятие должно быть подвергнуто более строгой критике, чем остальные авторские неологизмы.
Исторический фашизм и авторский метафашизм
Исторический фашизм организует единство через принципиальное различие между:
«мы»
и
«они».
Своё коллективное целое абсолютизируется.
Внешний или внутренний враг необходим для мобилизации.
Иерархия усиливается.
Плюрализм воспринимается как слабость.
Человек подчиняется целому.
Именно такую структурную конфигурацию суперкомпендиум анализировал в первых частях.
Авторский метафашизм, напротив, вводится как гипотетическая попытка переосмыслить сам принцип связывания множества отдельных субъектов в более высокий метасубъект.
В этом смысле сходство должно оставаться только на уровне метафоры связывания.
Все ключевые политические и антропологические признаки исторического фашизма должны быть отброшены.
Если они сохраняются, перед нами не новое понятие, а действительно новая разновидность фашизации.
Поэтому различие можно сформулировать жёстко.
Исторический фашизм:
связывает своих через противопоставление чужим.
Авторский метафашизм должен означать попытку:
связать множественные субъектности без необходимости производить абсолютного чужого.
Исторический фашизм:
подчиняет личность коллективному сверхцелому.
Метауровневая модель, если она хочет быть совместимой с Нооцентризмом, должна:
усиливать возможность личности действовать через более высокий уровень кооперации.
Исторический фашизм уничтожает плюрализм.
Новая модель должна быть плюралистической по своей конструкции.
Иначе термин не выдерживает внутреннего теста.
Почему между ними необходим принципиальный разрыв
Нельзя оправдывать концептуальную опасность фразой:
«это просто другое значение слова».
Историческая память языка имеет значение.
Если термин способен нормализовать положительную ассоциацию с фашизмом как политической традицией, он создаёт нежелательный эффект.
Поэтому метафашизм в данном суперкомпендиуме необходимо постоянно сопровождать оговоркой:
это авторский термин для совершенно иной гипотезы метасубъектной интеграции, а не положительная переоценка исторического фашизма.
Более того, сам термин должен быть открыт критике.
Вполне возможно, что будущая теория найдёт для описываемого явления более точное и менее опасное понятие.
Нооцентрическая теория не должна защищать собственную терминологию как святыню.
Если слово создаёт больше ошибок, чем объяснений, его можно заменить.
Это также принцип развития.
Но пока понятие используется, его смысл должен быть максимально строгим.
Единственным сохраняемым ядром является идея связывания.
Не иерархии.
Не врага.
Не диктатуры.
Не политического монолита.
Только проблема:
как множество самостоятельных элементов может образовать целое более высокого порядка?
Fascia как метафора связывания
В авторской конструкции образ fascia используется именно как метафора связывания отдельных элементов.
Отдельный прут слабее связки.
Но политическая история показала, насколько опасным становится следующий вывод:
если связка сильнее элемента, значит элемент должен полностью подчиниться связке.
Именно этот переход необходимо отвергнуть.
Сила системы не обязательно требует слабости части.
Это было одним из центральных открытий Нооэтнизма.
Сильный человек способен входить в сильный этнос.
Сильный этнос — в сильное государство.
Сильный регион — в сильную федерацию.
Следовательно, метафора связки должна быть перестроена.
Не:
часть теряет субъектность ради силы целого.
А:
части создают новый уровень координации, который возвращает им дополнительную способность действовать.
Это принцип обратного усиления.
Метауровень оправдан только тогда, когда результат возвращается вниз.
Если планетарный институт позволяет отдельному государству эффективнее защищаться от глобального риска, он увеличивает его функциональную субъектность.
Если же использует глобальную проблему как основание для постоянного лишения государств и граждан права решения, он начинает превращаться в сверхцелое.
Следовательно, правильная метафора — не жёсткая связка, в которой элементы обездвижены.
А координационная сеть, где элементы остаются активными.
Объединение «своих» против «чужих»
Историческая массовая мобилизация чрезвычайно легко строится через врага.
Она отвечает на вопрос:
кто мы?
Через:
кого мы боимся?
кого ненавидим?
против кого должны объединиться?
Это психологически эффективная технология.
Внешняя угроза действительно способна быстро создавать солидарность.
Именно поэтому существует соблазн представить объединение человечества через появление абсолютного внешнего противника.
Например:
человечество сможет объединиться, только столкнувшись с иной враждебной цивилизацией;
или с каким-то планетарным врагом.
Но такая модель структурно воспроизводит фашистскую схему.
«мы» возникают потому, что есть «они».
Даже если масштаб расширился до всего человечества, механизм остался прежним.
Это означает принципиальную слабость.
Если человечество способно стать субъектом только при наличии врага, оно не преодолело фашизирующую логику.
Оно всего лишь переместило границу наружу.
Раньше:
народ против народа.
Затем:
цивилизация против цивилизации.
Теперь:
человечество против внешнего другого.
Нооцентрическая модель должна искать более сложный источник единства.
Объединение человечества без конструирования абсолютного внешнего врага
Настоящий тест метачеловечества заключается в том, может ли оно создавать общую субъектность на основе совместной задачи, а не абсолютного врага.
Например:
сохранение планетарной среды;
развитие знания;
защита от общих неантропоморфных рисков;
расширение пространства жизни;
исследование Вселенной;
повышение человеческой субъектности.
Такие задачи способны объединять, не требуя дегуманизации другого разумного существа или группы людей.
Это принципиально новая модель мобилизации.
Не:
«мы должны объединиться, потому что они хотят нас уничтожить».
А:
«мы способны вместе сделать то, чего ни один субъект не способен сделать отдельно».
Первая формула строится на страхе.
Вторая — на дополнительной возможности.
Это и есть переход от мобилизационной интеграции к коэволюционной интеграции.
Нооэтнизм уже создавал подобную логику внутри государства.
Народы России объединяются не потому, что обязаны иметь общего врага.
Их общность должна оправдываться тем, что совместная система даёт каждому больше возможностей.
То же требование необходимо перенести на человечество.
Метафашизм как гипотеза становления человечества метасубъектом
Если сохранить термин в его авторском смысле, метафашизм можно определить как гипотезу о переходе человечества от совокупности конкурирующих субъектов к способности формировать метасубъектные механизмы координации в задачах общепланетарного масштаба.
Но это определение требует сразу нескольких ограничений.
Во-первых, метасубъект не означает единого сознания.
Человечество не обязано думать одинаково.
Во-вторых, он не означает мирового государства как единственно возможной формы.
В-третьих, метасубъектность функциональна.
Человечество может действовать как единый субъект в одном вопросе и оставаться множеством независимых субъектов в другом.
Например:
создать общий механизм предотвращения планетарной угрозы,
но не иметь единого центра, решающего вопросы семейного права или локальной культуры.
Это принципиально важно.
Метафашизм в допустимой Нооцентрической интерпретации должен означать не максимальную сборку, а адекватную сборку.
Не:
объединить всё во всём.
А:
создать метауровень там, где он действительно увеличивает общую способность действовать.
Именно это отличает метасубъект от сверхгосударственного Левиафана.
Многоуровневый, а не тотальный метасубъект
Человечество будущего может быть метасубъектом без превращения в одного политического человека.
Это похоже на сложную организацию.
Университет является субъектом.
Но кафедры не перестают существовать.
Государство является субъектом.
Но граждане сохраняют отдельную субъектность.
Так и человечество потенциально может приобрести способность:
принимать некоторые общие решения;
поддерживать общую инфраструктуру;
создавать планетарные проекты,
не превращая все нижние уровни в административные отделы одного центра.
Именно поэтому правильнее говорить о многоуровневом метасубъекте.
Он состоит не из обезличенных единиц, а из субъектов.
И это различие принципиально.
Риск воспроизводства фашистской логики на более высоком уровне
Здесь находится главная опасность всей конструкции.
Что произойдёт, если метачеловечество скажет:
«интерес человечества важнее конкретного человека»?
На первый взгляд фраза кажется очевидной.
Но если она становится абсолютной, открывается путь к любому насилию.
Можно пожертвовать меньшинством.
Лишить человека свободы.
Запретить несогласие.
Потому что всё это якобы делается ради человечества.
Структура становится знакомой:
коллективное сверхцелое ; высшая цель ; моральное исключение несогласных ; чрезвычайные полномочия ; подавление субъектности.
Это и есть фашизирующая логика на метауровне.
Следовательно, сама планетарная интеграция не является гарантией прогресса.
Можно создать глобальную систему значительно более репрессивную, чем национальное государство.
Причём технологические возможности будущего способны сделать такой контроль чрезвычайно глубоким.
Глобальная цифровая идентификация.
ИИ-наблюдение.
Единая информационная инфраструктура.
Алгоритмическая оценка поведения.
Если всё это соединяется с непроверяемой властью «во имя человечества», возникает новый тип опасности.
Именно поэтому понятие метафашизма должно содержать не только проект сборки, но и самокритику сборки.
Иначе термин становится тем, от чего пытался дистанцироваться.
Первый предохранитель: человек не становится собственностью метасубъекта
Главный принцип Нооэтнизма сохраняется.
Ранее:
этнос имеет право на развитие, но не право собственности на человека.
Теперь формула расширяется:
человечество как метасубъект может иметь общие цели, но не получает права собственности на отдельного человека.
Это не означает абсолютного индивидуализма.
Любое общество ограничивает человека законом.
Но ограничение должно:
иметь конкретное основание;
быть пропорциональным;
подлежать контролю;
оставаться оспоримым.
Фраза:
«так нужно человечеству»
не может быть достаточным аргументом сама по себе.
Второй предохранитель: отсутствие наследственного и категориального врага
Метауровень не должен строить единство через дегуманизацию:
государства;
цивилизации;
несогласной группы;
возможного нечеловеческого разума.
Даже столкновение с иной разумной формой жизни, если оно когда-либо произойдёт, не должно автоматически превращать всю другую субъектность в абсолютного врага.
Нооэтнический принцип индивидуализации ответственности должен сохраняться и здесь.
Третий предохранитель: политический и эпистемический плюрализм
Метасубъект должен допускать внутреннее несогласие.
Особенно опасна формула:
«наука уже решила, поэтому политический спор запрещён».
Научное знание необходимо для рационального решения.
Но между фактом и политическим выбором часто существует пространство ценностей.
Следовательно, даже в глобальной системе должны сохраняться:
спор;
альтернативные модели;
право критики;
возможность пересмотра решений.
Метауровень, который запрещает критику ради единства, воспроизводит антиплюрализм.
Четвёртый предохранитель: ограниченная компетенция метауровня
Чем выше уровень, тем уже должна быть обоснованная область вмешательства.
Планетарный институт не должен регулировать то, что способен эффективно решить муниципалитет или государство.
Это принцип субсидиарности субъектности.
Решение поднимается вверх только тогда, когда нижний уровень недостаточен.
И возвращается вниз, когда необходимость общей координации исчезает.
Так предотвращается постоянная экспансия метацентра.
Пятый предохранитель: обратимость и распределение власти
Чем более необратимо решение, тем выше должны быть требования к его легитимности.
Особенно если используются технологии, способные изменить:
биологию;
сознание;
репродуктивность;
цифровую идентичность.
Нельзя допустить, чтобы узкий центр получил возможность необратимо менять человечество без множественной системы контроля.
Следовательно, метасубъектность должна строиться через распределённые механизмы принятия решений, а не один абсолютный центр.
Шестой предохранитель: право нижних субъектов на сохранение
Метауровень не должен считать разнообразие техническим дефектом.
Государства.
Культуры.
Языки.
Локальные сообщества.
Индивидуальные траектории.
Всё это представляет собой часть комбинаторного пространства человечества.
Следовательно, интеграция не должна оптимизировать мир до единственного стандарта.
Иначе метачеловечество станет не более развитым, а более бедным по числу возможных форм.
Седьмой предохранитель: метасубъект должен увеличивать субъектность
Это главный тест.
После появления метаинститута нижний субъект способен делать больше или меньше?
Если больше — есть аргумент в пользу развития.
Если государство через международную научную инфраструктуру получает возможности, которых не имело, метауровень усиливает его.
Если человек через глобальную образовательную сеть получает доступ к знаниям, его субъектность растёт.
Если же метаинститут прежде всего:
наблюдает;
запрещает;
стандартизирует;
наказывает;
поглощает,
возникает основания для подозрения, что метасубъектность превратилась в новый коллективный абсолютизм.
Именно поэтому метафашизм как авторское понятие может быть допустим только при радикальной формуле:
связывание без подчинительного связывания.
Если это условие не выполняется, сам термин должен быть отвергнут вместе с системой, которую он описывает.
От опасного слова к строгому критерию
Таким образом, ценность понятия метафашизма — если она вообще сохраняется — находится не в позитивной переоценке фашизма.
Она заключается в том, что слово постоянно напоминает о опасности любой сборки сверхцелого.
Как только человечество начинает интегрироваться, возникает соблазн:
централизации;
мобилизации;
врага;
единой истины;
пожертвования частями ради целого.
То есть возникает возможность новой фашизации.
Поэтому термин может выполнять парадоксальную функцию — быть предупреждением внутри проекта интеграции.
Метауровень необходим.
Но метауровень опасен.
Следовательно, вся будущая теория должна одновременно решать две задачи:
строить метасубъектность
и
защищать человека от метасубъектности.
Именно этот двойной принцип позволяет перейти к более нейтральному понятию — метаэтнической цивилизации.
ГЛАВА 60. ОТ НООЭТНИЗМА К МЕТАЭТНИЧЕСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ
Нооэтнизм начинался как ответ на конкретную проблему.
Как сохранить многоэтническую Россию, не превращая её либо в пространство принудительной унификации, либо в совокупность этнических территорий, движущихся к разъединению?
Ответом стала модель:
сильные, но проницаемые субъектности.
Человек остаётся свободным.
Этнос получает право на развитие.
Государство обеспечивает общую совместимость.
Культуры взаимодействуют.
Их границы становятся интерфейсами.
Возникают:
Трансэтнизм;
Панэтнизм;
Метаэтнизм;
Панкультурная рекомбинация;
коэволюция.
Но эта логика сама требует продолжения.
Если несколько этносов могут образовать общее государство без своего исчезновения, возникает вопрос:
могут ли несколько сильных государств образовать новый метауровень кооперации без утраты собственной субъектности?
Так внутренний принцип Нооэтнизма становится моделью для более высокого масштаба.
Нооэтнизм как первая ступень
В авторской сверхдолгой модели Нооэтнизм можно понимать как первую школу метасубъектности.
Он решает наиболее наглядную проблему различия.
Перед нами существуют разные народы.
У каждого:
своя память;
язык;
культура;
исторические интересы.
Необходимо создать общую систему.
Старые решения:
поглотить;
разделить;
подчинить;
изолировать.
Нооэтническое решение:
соединить, сохраняя субъектность.
Именно этот принцип затем может быть перенесён вверх.
Сначала:
человек + этнос.
Затем:
этносы + государство.
Затем:
регионы + федерация.
Далее:
государства + метасистема.
На каждом уровне повторяется один и тот же вопрос:
может ли новое целое дать частям больше возможностей, чем они имеют в изоляции, не уничтожая их права на отдельность?
Если да, возникает коэволюционная интеграция.
Если нет — поглощение.
Таким образом, Нооэтнизм важен не только как национальная политика.
Он становится общей школой организации сложной множественности.
Совместимость сильных этнических субъектов
Первой ступенью остаётся совместимость этносов.
Именно здесь проверяется принцип:
сила не обязательно требует исключительности.
Сильная культура:
не обязана бояться чужого языка;
не обязана запрещать смешанные идентичности;
не обязана объявлять заимствование предательством.
Напротив.
Чем больше внутренней жизнеспособности у культуры, тем легче ей входить во взаимодействие.
Это фундаментальная закономерность всей авторской модели.
Слабая субъектность стремится защищаться стеной. Сильная способна позволить себе интерфейс.
Поэтому задача Нооэтнизма не в ослаблении этносов ради единства.
Она в увеличении их способности существовать без политической вражды.
Русская культура сильна.
Татарская сильна.
Якутская сильна.
Другие культуры сильны.
Но политическая система не требует, чтобы одна стала хозяином остальных.
Так возникает первая форма положительной субъектной суммы.
Усиление одного не обязательно означает ослабление другого.
Именно этот принцип необходимо перенести на уровень государств.
Совместимость сильных государств
Международная политика традиционно во многом строится как игра ограниченной суммы.
Сильное государство увеличивает влияние.
Сосед опасается.
Усиливается.
Возникает дилемма безопасности.
Мировая система снова и снова воспроизводит:
усиление ; страх ; контрусиление ; блоки ; конфронтация.
Нооэтническая аналогия подсказывает другой вопрос.
Можно ли создать такие институты, при которых часть усиления одного государства увеличивает возможности другого?
Наука — очевидный пример.
Открытие, сделанное в одной стране, способно стать основанием развития других.
То же возможно в:
медицине;
технологических стандартах;
борьбе с природными рисками;
космической инфраструктуре.
Следовательно, государства не во всех сферах являются конкурентами.
Они способны создавать положительную сумму.
Метаэтническая цивилизация должна максимально расширять именно этот класс отношений.
Но она не может исходить из наивного предположения, что геополитическая конкуренция исчезнет.
Интересы останутся.
Конфликты останутся.
Военная безопасность останется.
Задача значительно более реалистична:
увеличивать долю отношений, в которых кооперация выгоднее взаимного ослабления.
Это тот же принцип, по которому Нооэтнизм не уничтожает этническую конкуренцию, но стремится не позволить ей стать единственной моделью отношений.
От баланса страха к балансу взаимной полезности
Традиционный международный порядок часто стабилизируется страхом взаимных потерь.
Не нападать, потому что цена слишком велика.
Это важный механизм.
Но более высокий уровень возникает, когда разрушение другого становится невыгодным ещё и потому, что вместе с ним исчезают полезные связи.
Научные.
Торговые.
Инфраструктурные.
Образовательные.
Чем больше перекрёстных связей, тем выше цена конфликта.
Это почти точная аналогия смешанных социальных сетей внутри многоэтнического общества.
Фашизация требует ясной границы «мы — они».
Смешанные сети затрудняют её.
В международной системе аналогичный эффект создают множественные функциональные связи.
Таким образом, метаэтническая цивилизация не строится только из морального призыва к миру.
Она должна иметь материальную архитектуру взаимной полезности.
Это значительно надёжнее.
Планетарная кооперация без унификации
Главный принцип следующего уровня можно сформулировать предельно кратко:
кооперация должна расти быстрее унификации.
Человечеству не нужно становиться культурно одинаковым, чтобы вместе решать климатическую проблему.
Не нужно иметь одну религию для совместной науки.
Не нужен один язык при наличии многоязычной технологии.
Не требуется одна политическая культура для совместной системы предотвращения глобальной катастрофы.
Следовательно, универсальность функции не требует универсальности идентичности.
Это фундаментальное продолжение Нооэтнизма.
Внутри России:
общий русский язык не требует исчезновения остальных языков.
На метауровне:
общая планетарная инфраструктура не должна требовать исчезновения государств и культур.
Именно поэтому планетарная кооперация будущего должна быть модульной.
Один набор государств совместно решает одну задачу.
Другой — другую.
Часть институтов действительно общепланетарна.
Но ни один уровень не получает автоматического права контролировать всё.
Так возникает не единая мировая пирамида, а перекрывающаяся сеть метасистем.
Многоуровневый метасубъект
Метаэтническая цивилизация требует нового понимания субъекта.
Обычно субъект представляется единым центром воли.
Человек принимает решение.
Государство принимает решение.
Но сложная система способна иметь распределённую субъектность.
Например, научное сообщество не обладает единым правительством, но способно:
вырабатывать стандарты;
проверять знания;
корректировать ошибки;
создавать коллективные проекты.
Подобным образом возможен многоуровневый метасубъект.
Он не обязательно имеет одну столицу.
Одного лидера.
Одну идеологию.
Его субъектность проявляется в способности:
обнаруживать общую проблему;
производить знание;
координировать действие;
распределять ответственность;
проверять результат;
корректировать решение.
Это очень важный переход.
Человечество становится субъектом не тогда, когда появляется «президент Земли».
А тогда, когда оно приобретает устойчивые механизмы совместного действия на уровне человечества.
Именно функциональный критерий важнее символического.
Метауровень без метаимперии
Но любое объединение большого масштаба способно стать имперским.
Самый сильный субъект может сказать:
«мы лучше понимаем общечеловеческий интерес, поэтому остальные должны подчиниться».
Именно так метачеловечество может быть подменено метаимперией.
Нооэтническая логика требует противоположного.
Чем выше уровень, тем сильнее должны быть:
процедурные ограничения;
распределение полномочий;
возможность оспаривания;
защита локальных субъектностей.
Метауровень не имеет права объявлять различие ошибкой только потому, что ему удобнее единообразие.
Это особенно важно в технологическом мире.
Стандартизация действительно повышает эффективность.
Но абсолютная стандартизация человеческой жизни уменьшает комбинаторное пространство цивилизации.
Следовательно, нужно различать:
стандартизацию интерфейсов
и
стандартизацию субъектов.
Первая часто полезна.
Например, общий технический протокол.
Вторая опасна.
Люди не должны становиться культурно одинаковыми ради совместимости технических систем.
Именно этот принцип уже был испытан внутри Нооэтнизма:
единые интерфейсы + различное содержание.
На метауровне он приобретает цивилизационное значение.
Метаэтническая цивилизация как система совместимых различий
Теперь можно дать рабочее определение.
В рамках предлагаемой концепции метаэтническая цивилизация — это возможная форма организации, в которой этнические, национальные и государственные субъектности сохраняются, но включаются в более высокий уровень устойчивой кооперации, позволяющий решать общие задачи без принудительной культурной и политической унификации.
Ключевым признаком такой цивилизации является не масштаб.
А способ соединения различий.
Империя также соединяет множество народов.
Но через иерархию.
Метаэтническая система должна стремиться соединять их через:
совместимость;
взаимную полезность;
коэволюцию;
метаинституты.
Федерация также соединяет субъекты.
Но метаэтническая цивилизация может быть ещё менее централизованной.
Она представляет собой сеть совместимостей, а не обязательно одно государство.
Многообразие как резерв планетарного развития
Если Нооэтнизм прав в своей центральной гипотезе, культурное разнообразие важно человечеству не только как наследие.
Оно является резервом альтернативных способов думать, чувствовать, организовывать и создавать.
Следовательно, метаэтническая цивилизация не должна стремиться как можно быстрее стереть различия.
Она должна обеспечить их проницаемость.
Это принципиальная задача.
Слишком большая закрытость:
создаёт конфликт и несовместимость.
Слишком быстрая унификация:
сокращает культурное разнообразие.
Оптимальная траектория:
сохранение различия + рост взаимодействия + рост рекомбинации.
То, что ранее было моделью России, становится моделью человечества.
Нооэтнизм собирает народы; следующий метауровень должен научиться собирать человечество
Эта формула концентрирует весь переход.
Но слово «собирает» здесь необходимо понимать очень осторожно.
Не собирает под одной властью.
Не превращает в единую нацию.
Не стирает границы административным решением.
Собирает в смысле:
создаёт совместимость субъектностей.
Нооэтнизм показывает, что народ может сохранять собственную идентичность и одновременно участвовать в большем целом.
Следующий метауровень должен научиться делать то же самое с государствами, цивилизационными системами и, возможно, будущими формами разумной субъектности.
То есть:
Нооэтнизм собирает народы через совместимость; метацивилизационный уровень должен собирать человечество через кооперацию, не превращая его во внутренне однородное сверхцелое.
Именно это является принципиальным отличием от старой модели унификации.
От интеграции к интеграции интеграций
Можно представить историческое движение как последовательность уровней.
Человек включается в семью.
Семьи — в локальное сообщество.
Сообщества — в этнос.
Этносы — в государство.
Государства — в более широкие системы кооперации.
Но каждый следующий уровень имеет смысл только тогда, когда он способен интегрировать уже существующие интеграции, не разрушая их без необходимости.
Это и есть новая категория — интеграция интеграций.
Она намного сложнее обычного объединения.
Потому что элементом становится уже не отдельный человек, а целая система.
Государство имеет:
право;
историю;
институты;
интересы.
Его нельзя просто включить в метасистему тем же способом, которым человек входит в организацию.
Следовательно, метачеловечество требует новых институтов, которые ещё предстоит изобрести.
Именно поэтому данная часть является проектной, а не описательной.
Мы не знаем конечной формы.
Но способны установить критерии, которым она должна соответствовать.
Критерии перехода к метаэтнической цивилизации
Первый критерий — рост кооперации без уничтожения разнообразия.
Второй — усиление, а не систематическое ослабление нижних субъектов.
Третий — отсутствие необходимости в абсолютном внешнем враге.
Четвёртый — ограниченность полномочий метауровня.
Пятый — сохранение политического и культурного плюрализма.
Шестой — возможность критиковать и пересматривать метаинституты.
Седьмой — недопустимость коллективной вины и категориальной человеческой иерархии.
Восьмой — сохранение фундаментальной индивидуальной субъектности.
Девятый — способность метасистемы создавать положительную сумму.
Десятый — способность учиться и изменять собственную архитектуру.
Если система не проходит эти тесты, масштаб сам по себе не делает её прогрессивной.
Можно построить глобальную систему и получить глобальный тоталитаризм.
Можно построить технологически сверхэффективную цивилизацию и получить минимальную человеческую свободу.
Следовательно, высшее развитие — не максимальная связанность.
Это максимально продуктивная связанность совместимых свободных субъектов.
От Метачеловечества к следующей проблеме
Но даже эта конструкция ещё не отвечает на самый глубокий вопрос.
Если человечество становится многоуровневым метасубъектом, что является его положительной целью?
Просто выживание?
Стабильность?
Экономический рост?
Расширение знания?
Космическое развитие?
Что должно направлять такую систему?
Именно здесь возникает следующий понятийный переход.
Нооэтнизм отвечает прежде всего на проблему различия.
Метаэтническая цивилизация — на проблему сборки множества субъектностей.
Но следующая теория должна исследовать направление развития самого метасубъекта.
Как развивается человечество, которое уже научилось собирать разнообразие?
Что означает повышение его разумности?
Как соотносятся:
индивидуальный разум;
коллективный разум;
искусственный интеллект;
институциональный интеллект?
И может ли возникнуть новый тип организации, в котором способность человечества к совместному действию радикально увеличится, не уничтожив автономию личности?
В авторской модели именно здесь начинает формироваться понятие Аронтического человечества.
Переход к нему должен быть особенно осторожным.
Потому что чем выше амбиция объединения, тем выше риск создать очередное сверхцелое.
Поэтому следующая ступень должна продолжить фундаментальный принцип всей позитивной части суперкомпендиума:
не человек ради системы, а система более высокого уровня ради расширения возможностей человека и других совместимых субъектов.
Только при таком условии движение от этноса к метачеловечеству можно считать не очередным масштабированием власти, а настоящим ростом субъектной сложности человечества.
*********
ГЛАВА 61. НООЦЕНТРИЗМ, ДЕМИУРГИЗМ И НОВАЯ ФИЛОСОФИЯ РАЗВИТИЯ
Предыдущие главы поставили вопрос о человечестве как потенциальном метасубъекте.
Но связность сама по себе ещё не создаёт Разум.
Миллиарды людей могут быть связаны цифровыми сетями и одновременно:
производить массовые заблуждения;
копировать ошибки;
радикализировать друг друга;
терять способность к независимой проверке.
Можно создать чрезвычайно мощную административную систему, которая будет быстро выполнять ошибочные решения.
Можно создать искусственный интеллект, способный анализировать колоссальные объёмы информации, но не обладающий легитимным правом самостоятельно определять конечные цели человеческого существования.
Следовательно, после вопроса:
как собрать множество субъектов?
возникает следующий:
как сделать связанную систему способной разумно понимать собственное состояние, сравнивать альтернативы, принимать решения и исправлять ошибки?
В авторской архитектуре именно на этот вопрос отвечает Нооцентризм. Он понимается не как власть одного «самого умного» центра, а как способность сложной распределённой системы производить, проверять и соединять знание в координированное действие.
Но даже Нооцентризм ещё работает преимущественно с существующим пространством возможностей.
Он помогает:
увидеть ситуацию;
понять причинность;
сравнить варианты;
выбрать решение;
исправить ошибку.
Следующий переход начинается там, где Разум перестаёт только выбирать между существующими вариантами и начинает создавать варианты, которых раньше не существовало.
Именно здесь возникает Демиургизм.
В авторской системе он обозначает переход от адаптивного Разума к Разуму, способному сознательно расширять само пространство возможного; при этом сам источник подчёркивает, что Демиургизм без Нооцентризма, этики, обратной связи и ограничения принуждения способен выродиться в волюнтаристическую социальную инженерию.
Таким образом, две категории необходимо читать вместе.
Нооцентризм отвечает:
как мыслить лучше?
Демиургизм:
что нового можно сознательно создать на основе более качественного мышления?
А их соединение формирует новую философию развития:
разумность ; проектирование ; создание ; проверка последствий ; коррекция ; новое пространство возможностей.
Нооцентризм
Нооцентризм начинается с отказа от нескольких опасных отождествлений.
Информация не равна знанию.
Вычислительная мощность не равна Разуму.
Большое количество данных не гарантирует понимания.
Сеть не становится мудрой только потому, что соединяет миллиарды людей.
Центр принятия решений не является автоматически центром знания.
ИИ не получает моральной правоты из собственной вычислительной эффективности.
Поэтому Нооцентрическая система должна состоять не из одного сверхцентра, а из множества взаимодействующих контуров:
наблюдения;
исследования;
критики;
моделирования;
принятия решений;
исполнения;
проверки результата.
Можно представить её как эпистемическую федерацию.
Университеты.
Исследовательские центры.
Экспертные сообщества.
Регионы.
Государственные институты.
Гражданские структуры.
ИИ-системы.
Они не обязаны мыслить одинаково.
Наоборот.
Слишком быстрое интеллектуальное единообразие делает систему хрупкой.
Если одна ошибка одновременно захватывает все центры анализа, внешняя связность превращается в когнитивную монокультуру.
Поэтому Нооцентризм требует не одного Разума, а совместимости нескольких центров разума.
Одни формируют гипотезу.
Другие проверяют.
Третьи строят альтернативную модель.
Четвёртые изучают побочные последствия.
И лишь затем возникает решение.
Это не означает бесконечной дискуссии.
В кризисной ситуации иногда необходимо быстро концентрировать полномочия.
Но даже такая концентрация должна иметь:
ограниченную область;
ограниченный срок;
механизм отмены;
независимую проверку.
Именно обратимость становится одним из главных признаков разумной силы.
Нооцентризм поэтому можно выразить не как культ интеллекта, а как цикл:
восприятие ; различение ; моделирование ; конкуренция объяснений ; выбор ; действие ; измерение ; самоисправление.
Система разумна не потому, что никогда не ошибается.
А потому, что способна обнаруживать и исправлять собственную ошибку быстрее, чем ошибка становится необратимой.
Демиургизм
Если Нооцентризм делает цивилизацию более способной понимать, Демиургизм делает её более способной создавать.
В рамках предлагаемой концепции Демиургизм следует понимать как философию сознательного проектного созидания.
Человек больше не является существом, которое только приспосабливается к уже данному миру.
Он способен изменять:
ландшафт;
город;
право;
образование;
медицину;
средства коммуникации;
цифровую среду;
собственную технологическую инфраструктуру.
Человечество давно действует демиургически в этом широком смысле.
Но обычно делает это фрагментарно.
Одно ведомство строит инфраструктуру.
Другая организация создаёт технологию.
Третья меняет образование.
Эффекты сталкиваются.
Демиургизм требует поднять проектное мышление на более высокий уровень.
Не только:
«можем ли мы это построить?»
Но:
«какой мир появится, если мы это построим?»
Разница фундаментальна.
Инженерная возможность сама по себе не является достаточным основанием для реализации.
У нового института могут быть:
побочные эффекты;
вторичные стимулы;
долгосрочные последствия;
возможности злоупотребления.
Поэтому зрелое демиургическое мышление включает не только способность создавать, но и способность проектировать последствия создания.
Формула:
воображение + знание + компетенция + организация + ресурс + обратная связь.
Именно это отличает Демиургизм от мечтательности.
Мечта описывает желаемое.
Проект строит путь.
Зрелый проект дополнительно спрашивает:
где он способен сломаться?
что произойдёт при ошибке?
можно ли его остановить?
что произойдёт, если инструмент попадёт в руки человека с противоположными целями?
Именно последнее особенно важно.
Технология, созданная для гармонизации, может стать системой контроля.
ИИ раннего предупреждения — аппаратом политического профилирования.
Система коллективного интеллекта — механизмом уничтожения интеллектуального плюрализма.
Следовательно, демиург высокого уровня проектирует не только функцию, но и защиту от превращения функции в злоупотребление.
Разум как субъект проектирования будущего
Разум будущего отличается от адаптивного интеллекта прежде всего отношением ко времени.
Адаптивная система спрашивает:
как выжить в данных условиях?
Проектная:
какие условия необходимо создать?
Это качественный переход.
Человечество постепенно становится причиной всё большей части среды собственного существования.
Город является человеческим проектом.
Образовательная система — человеческим проектом.
Цифровая информационная среда — человеческим проектом.
Даже то, что воспринимается как «естественная социальная реальность», часто сформировано предыдущими решениями.
Отсюда возникает новая ответственность.
Если институт создан людьми, его недостатки нельзя бесконечно объяснять природой.
Если алгоритм систематически увеличивает поляризацию, это не природный закон.
Если городской дизайн производит сегрегацию, он также является результатом решений.
Демиургическая цивилизация начинает видеть общественный мир как частично проектируемую реальность.
Но здесь же возникает опасность.
Проектируемость может породить иллюзию полной управляемости.
Если мы способны менять институты, почему бы не спроектировать идеального человека?
Именно на этом пути рационалистический проект способен перейти к тоталитаризму.
Нооцентрический Демиургизм должен провести жёсткую границу:
можно проектировать пространство возможностей; нельзя проектировать обязательную человеческую судьбу.
Можно создать мощную систему образования.
Нельзя предписать каждому человеку одинаковое мировоззрение.
Можно дать доступ к когнитивному усилению.
Нельзя объявить человека, который отказался от него, неполноценным.
Можно увеличить продолжительность жизни.
Нельзя автоматически превратить максимальное долголетие в моральную обязанность.
Таким образом, предметом демиургического проектирования является прежде всего среда возможностей, а не окончательно заданная личность.
От адаптации к созиданию
На протяжении большей части человеческой истории огромная часть развития была адаптивной.
Климат задавал предел.
География — предел.
Биология человеческого тела — предел.
Скорость связи — предел.
Объём человеческой памяти — предел.
Сегодня множество этих ограничений постепенно становится изменяемыми.
Но переход к созиданию нельзя понимать как войну с природой.
Это была бы ещё одна примитивная дихотомия.
Созидательная цивилизация не обязательно уничтожает естественное.
Она может создавать технологии, которые позволяют лучше коэволюционировать с природными системами.
Вопрос не:
природа или искусственное?
А:
какая новая конфигурация увеличивает долгосрочную субъектность жизни и Разума?
Это требует иной модели прогресса.
Прогрессом является не всякое новое.
Не всякое более мощное.
Не всякое более быстрое.
Мощная технология, делающая общество необратимо зависимым от одного центра, может быть техническим достижением и одновременно институциональным регрессом.
Развитие необходимо измерять сложнее.
Увеличилось ли:
знание?
здоровье?
свобода?
вариативность жизненных траекторий?
способность исправлять ошибки?
устойчивость?
возможность создавать следующее поколение решений?
В таком понимании Демиургизм становится продолжением Суперразвития.
Суперразвитие увеличивает способность производить новые способности.
Демиургизм превращает это увеличение в сознательный проект.
Ответственность создателя
Чем больше человек способен изменить, тем меньше он может оправдываться:
«я не мог знать, что это повлияет на других».
Разумеется, полное знание невозможно.
Но мощность увеличивает требования к предварительному анализу.
Небольшая ошибка отдельного ремесленника может затронуть несколько людей.
Ошибка в архитектуре глобальной ИИ-системы — миллиарды.
Следовательно, масштаб возможного воздействия должен увеличивать масштаб этической и эпистемической ответственности.
Ответственность создателя включает как минимум несколько вопросов.
Кого затронет результат?
Кто получает выгоду?
Кто несёт риск?
Можно ли отказаться от использования?
Можно ли отменить решение?
Кто отвечает при ошибке?
Существует ли независимый контроль?
Особенно важен принцип асимметрии.
Создатель обычно получает непосредственное представление о выгоде своего проекта.
Но негативные внешние эффекты могут распределяться среди людей, которые в принятии решения не участвовали.
Поэтому зрелый Демиургизм должен специально искать молчаливого носителя издержек.
Это касается:
городского строительства;
цифровых платформ;
биотехнологии;
экологической политики;
образования;
государственного управления.
Именно здесь развитие соединяется с этикой.
Создатель не становится выше объекта своего творчества.
Если объектом воздействия является другой субъект, его интересы становятся частью проектной задачи.
Свобода и управляемое развитие
Понятие управляемого развития легко понять авторитарно.
Если будущее можно проектировать, кто-то должен стать главным проектировщиком.
Затем появляется:
единый план;
единая цель;
единый критерий успеха;
единый центр.
И вскоре свобода начинает восприниматься как помеха оптимизации.
Нооцентрическая модель должна отвергнуть этот путь.
Управляемое развитие — это не управление каждым человеком.
Это управление условиями, рисками и инфраструктурами, внутри которых существует множество свободных траекторий.
Лучший пример — образование.
Государство может обеспечить:
доступ;
качество;
инфраструктуру;
стандарты базовой грамотности.
Но человек выбирает профессию и значительную часть собственной интеллектуальной траектории.
Чем более развитой становится система, тем больше она способна сочетать:
общую инфраструктуру
с
индивидуальной вариативностью.
То же относится к технологическому развитию.
Общество может создать доступ к когнитивному усилению.
Но сохранять право не использовать его.
Может поддерживать сложные формы творчества.
Но не объявлять творчество обязанностью каждого.
Демиургическая цивилизация предоставляет право творить, а не создаёт касту людей, которые обязаны постоянно доказывать собственную ценность производством новизны. Такое ограничение прямо присутствует и в авторской разработке Демиургизма.
Именно поэтому зрелое управление развитием должно быть:
направленным, но не финалистским;
проектным, но не тотальным;
амбициозным, но обратимым;
разумным, но не монополизирующим Разум.
Почему рост силы требует роста этических ограничений
Одна из наиболее опасных иллюзий прогресса состоит в предположении:
чем более развитой становится цивилизация, тем меньше ограничений ей требуется.
На самом деле возможно обратное.
Человек с каменным орудием обладает сравнительно небольшим радиусом ошибки.
Человек с глобальными технологиями способен причинить ущерб совершенно другого масштаба.
Поэтому:
рост силы должен сопровождаться ростом способности к самоограничению.
Это не тормоз развития.
Это условие сохранения самого развития.
Чем мощнее ИИ, тем сильнее должны быть требования к:
проверяемости;
ответственности;
разделению полномочий;
защите личности.
Чем глубже биотехнологическое вмешательство, тем важнее:
согласие;
оценка необратимости;
защита будущих поколений.
Чем масштабнее глобальная координационная система, тем сильнее должны быть:
субсидиарность;
плюрализм;
право критики;
защита от превращения общего интереса в абсолютное сверхцелое.
Именно поэтому Нооцентризм и Демиургизм не должны разделяться.
Демиургизм без Нооцентризма создаёт силу без достаточного понимания.
Нооцентризм без Демиургизма способен создать понимание без способности радикально изменить плохое состояние.
Вместе они образуют более зрелый цикл:
понять ; представить альтернативу ; создать ; проверить ; ограничить побочные эффекты ; исправить ; создать новое пространство возможностей.
Но даже этот цикл не отвечает на один вопрос.
Зачем?
Почему именно такое будущее достойно создания?
Что считать хорошим?
Как соотносятся жизнь, свобода, страдание, творчество, достоинство, трансцендентность?
Наука не может автоматически вывести окончательную шкалу смыслов из физических фактов.
Демиургическая эффективность также не способна сделать это.
Именно поэтому развитие Разума неизбежно сталкивается со сферой религии, философии и духовного смыслопроизводства.
Так возникает следующая проблема:
как включить духовные системы человечества в Нооцентрическое развитие, не подчинив Разум религиозной монополии и не объявив религию интеллектуально ненужной?
ГЛАВА 62. НООТЕИЗМ, ДЕМИУРГИАНСТВО И ЭКООНООТЕИЗМ
Религия является одной из древнейших и наиболее мощных форм организации человеческого смысла.
Она отвечает на вопросы, которые не исчерпываются описанием фактов.
Что является добром?
Что священно?
Что такое человек?
Как относиться к смерти?
Что оправдывает жертву?
Есть ли трансцендентное?
Какова предельная цель человеческой жизни?
Различные религии дают на эти вопросы разные, иногда принципиально несовместимые ответы.
Существуют также нерелигиозные философии, которые создают собственные системы смысла.
Следовательно, метачеловечество не может быть построено только как технологическая и административная система.
Оно неизбежно будет содержать мировоззренческое многообразие.
И здесь возникает почти та же задача, которая раньше стояла перед Нооэтнизмом.
Как сохранить сильные различия, не превращая их в войну за уничтожение носителя другой идентичности?
Только теперь речь идёт не об этносах, а о системах предельного смысла.
В авторской конструкции для этого вводятся три взаимосвязанных понятия.
Ноотеизм — открытая форма теистического мышления, не противопоставляющая веру Разуму, знанию и развитию.
Демиургианство, или в более узком практическом значении демианство, — духовно-философская ориентация на человека как ответственного творящего субъекта.
Эконоотеизм — не отдельная религия, а метаинституциональная экосистема свободного взаимодействия религиозных и нерелигиозных мировоззрений. Именно так эти понятия разграничены в авторском VII томе.
Религия как система смыслопроизводства
Определять религию только как веру в сверхъестественное недостаточно.
Религиозная система обычно также производит:
этику;
ритуал;
сообщество;
память;
календарь;
представление о достойной жизни;
образ смерти;
образ будущего.
В этом смысле религия является одной из форм смыслопроизводства.
Но это не означает, что все религии сводятся к социальной функции.
Для верующего религиозное утверждение может быть прежде всего утверждением об истине и реальности.
Нооцентрический анализ должен уважать это различие.
Нельзя сказать верующему:
«ваша вера — просто полезный механизм социальной интеграции».
Это было бы редукцией его собственного мировоззрения.
Но государство и метаинституты также не могут автоматически принять конкретное откровение как универсально обязательное доказательство для всех.
Следовательно, необходимо различать два уровня.
Внутренний уровень веры:
система может считать собственные метафизические утверждения истинными.
Общий гражданский уровень:
люди с несовместимыми метафизическими убеждениями должны обладать равным достоинством и совместимыми правами.
Это одно из ключевых различий Эконоотеизма.
Религиозные различия и ментальные войны
Религиозный конфликт не обязательно принимает форму физической войны.
Он способен идти в пространстве:
идей;
образов;
символов;
миссии;
критики;
интерпретации истории.
В авторской концепции для этого используется понятие религиозных ментальных войн — борьбы прежде всего в пространстве смыслов и идентичностей, которая может, но не обязана переходить в физическое насилие.
Само наличие такой борьбы не является патологией.
Религии всегда будут спорить, если их утверждения несовместимы.
Одна утверждает наличие определённого откровения.
Другая его не признаёт.
Атеистическая философия может отрицать обе интерпретации.
Требовать, чтобы все считали друг друга одинаково правыми, значит уничтожить содержательность мировоззрения.
Поэтому Нооэтнический принцип здесь повторяется:
равное достоинство людей не означает равную истинность всех идей.
Человек имеет право считать чужое мировоззрение ошибочным.
Критиковать его.
Пытаться убедить другого.
Проблема начинается при переходе:
«твоя идея ложна»
к:
«поэтому ты должен иметь меньше прав».
Или:
«если ты покинул нашу веру, ты перестал быть полноценным человеком».
Или:
«истина требует физического устранения носителей заблуждения».
Именно здесь конкуренция смыслов становится борьбой за уничтожение субъектов.
Эконоотеизм должен создать архитектуру, при которой жёсткость идейного спора может сохраняться, но человеческое достоинство остаётся неприкосновенным.
Нооцентрическое религиозное мышление
Нооцентрическое отношение к религии не означает создание государственного «рационального богословия».
И не означает, что религия обязана подчиниться текущему научному консенсусу во всех вопросах смысла.
Задача тоньше.
Религиозное мышление должно иметь возможность различать:
веру;
интерпретацию;
исторический текст;
эмпирическое утверждение;
метафору;
нормативное предписание.
Например, если религиозная система делает проверяемое утверждение о физическом мире, оно неизбежно входит в пространство научной критики.
Но метафизический вопрос:
«имеет ли существование высший смысл?»
не превращается автоматически в лабораторный эксперимент.
Это разные эпистемические классы.
Нооцентризм полезен именно потому, что требует не смешивать типы утверждений.
Он не говорит:
наука должна победить религию.
И не:
религия должна определять научный вывод.
Он требует:
каждая система должна ясно понимать границы собственного метода.
Это создаёт пространство продуктивного напряжения.
Научное открытие может заставить богословие переосмыслить старую интерпретацию.
Религиозная этика способна поставить перед технологией вопрос, который сама технология не задаёт:
следует ли делать всё, что мы научились делать?
Так конфликт перестаёт быть борьбой за монополию и становится одним из механизмов повышения разрешающей способности цивилизационного мышления.
Ноотеизм
В рамках авторской модели Ноотеизм не является попыткой научно доказать существование Бога.
Это необходимо подчеркнуть.
Вера в Бога, божественное или трансцендентное не объявляется научно установленным выводом.
Рабочий смысл Ноотеизма иной:
может ли теистическое сознание считать Разум, знание, критическое исследование и развитие человеческой творческой субъектности не угрозой вере, а частью открытого исследования бытия?
Именно такую постановку даёт авторский текст.
В этом смысле Ноотеизм представляет собой открытую теистическую установку.
Он допускает:
рост знания;
изменение человеческих представлений;
новые научные картины мира;
появление искусственного интеллекта;
биотехнологическое преобразование человека.
И не требует автоматически воспринимать всё новое как богоборчество.
Но это не означает безусловного освящения прогресса.
Напротив.
Если технология увеличивает силу, духовная рефлексия получает ещё более важную функцию.
Она задаёт вопросы:
что делает жизнь достойной?
какие формы изменения человека допустимы?
что нельзя превращать в инструмент?
что означает ответственность творящего существа?
Таким образом, Ноотеизм не служит технологии.
Он вступает с ней в диалог.
Особенно важно, что Ноотеизм не должен становиться одной мировой религией.
В авторской модели допускаются различные формы Ноотеистического мышления внутри существующих религиозных традиций; метауровень не получает права назначать, какая конкретная теология обязана считаться «правильной».
Христианин может оставаться христианином.
Мусульманин — мусульманином.
Иудей — иудеем.
Человек другой традиции — сохранять собственную систему.
А нерелигиозный человек вообще не обязан становиться Ноотеистом.
Следовательно, Ноотеизм — это метапризнак открытости Разуму, а не новая обязательная конфессия.
Демиургианство / демианство
Если Ноотеизм работает с отношением веры и Разума, Демиургианство ставит другой вопрос:
может ли сознательное созидание будущего стать духовной практикой?
В авторском разграничении Демиургианство является широкой философско-духовной системой ответственного творения, тогда как демианство может использоваться как более краткое обозначение конкретного течения, сообщества или личной духовной идентичности внутри этого направления.
Центральная идея здесь проста.
Человек не только пользуется данным миром.
Он постоянно участвует в создании того мира, который получат другие.
Учитель создаёт часть будущего через образование.
Врач — через здоровье.
Инженер — через инфраструктуру.
Родитель — через воспитание.
Художник — через культурное воображение.
Учёный — через пространство знания.
Предприниматель — через новые организации и продукты.
Демиургианство придаёт такому созиданию духовное измерение ответственности.
Но здесь особенно важно избежать идеи:
«человек становится Богом».
В авторском тексте эта формула специально ограничивается: речь идёт не о буквальной божественности человека, а о его реальной, но ограниченной способности участвовать в создании новых форм мира.
Следовательно, демиургическая духовность должна быть построена не вокруг гордыни:
«мы можем всё»,
а вокруг двойной формулы:
мы способны создавать больше — поэтому обязаны понимать последствия глубже.
Настоящий демиург не тот, кто максимально увеличивает контроль.
А тот, кто создаёт систему, после которой другие субъекты получают больше достойных возможностей.
Именно поэтому Демиургианство не должно создавать новую духовную касту.
«Творцы» не являются людьми более высокого достоинства.
Человек имеет право:
не быть технологическим авангардистом;
жить традиционной жизнью;
не участвовать в великих проектах;
не оптимизировать себя.
Иначе религия творчества быстро превращается в иерархию «развитых» и «неразвитых».
Это было бы повторением той же логики, которую Нооэтнизм отвергал в этнической сфере.
Демиургианство как мост
Интересной особенностью Демиургианства является возможность существования как в религиозной, так и в нерелигиозной интерпретации.
Верующий может видеть человеческое созидание как ответственное участие в большем духовном проекте.
Нерелигиозный человек — как этику расширения возможностей жизни, культуры и Разума.
Метафизические основания различаются.
Практический вывод частично совпадает:
создавая будущее, человек отвечает не только за собственный успех, но и за пространство возможностей, которое он оставляет другим.
Именно поэтому Демиургианство потенциально становится одной из зон диалога религиозного и секулярного мировоззрения.
Не через обязательное согласие о Боге.
А через совместную этику созидания.
Эконоотеизм
Ни Ноотеизм, ни Демиургианство не решают проблему всего мировоззренческого многообразия.
Для этого требуется институциональная среда.
Именно её в авторской системе обозначает Эконоотеизм.
Здесь необходимо избежать уже знакомой ошибки интерпретации приставки «эко-».
Она означает не экономизацию религии, а экосистемность.
Распределённость.
Разнообразие субъектов.
Обратную связь.
Самообучение среды.
В авторском определении Эконоотеизм — это распределённая система правовых, образовательных, исследовательских, культурных, цифровых и общественных институтов, обеспечивающих свободное существование, развитие, критику и ненасильственную конкуренцию религиозных и нерелигиозных мировоззрений при первичности человеческого достоинства и свободы совести.
Следовательно, Эконоотеизм — не новая религия.
Он ближе к инфраструктуре совместимости религий.
Так же как Эконооэтнизм не создаёт один обязательный этнос, Эконоотеизм не создаёт одну обязательную веру.
Его предмет — среда.
Пять свобод духовной системы
Зрелую Эконоотеистическую среду можно построить вокруг нескольких базовых свобод:
право верить;
право не верить;
право менять веру;
право критиковать религиозные идеи;
право добровольно объединяться вокруг веры.
Эти свободы ограничивают друг друга.
Право религиозной организации существовать не создаёт права удерживать человека принудительно.
Право миссии не создаёт права на угрозу или мошенничество.
Право критиковать религию не создаёт права физически преследовать её носителя.
Право человека покинуть веру не требует от верующих признать его решение богословски правильным.
Именно такое сочетание позволяет одновременно сохранить:
сильную веру
и
сильную индивидуальную свободу.
Авторская модель Эконоотеизма прямо формулирует защиту этих взаимосвязанных свобод и подчёркивает необходимость защищать как религиозные меньшинства от давления большинства, так и отдельного человека от принудительной власти собственной религиозной общины.
Это точный аналог Нооэтнического принципа:
этнос имеет право на развитие, но не право собственности на человека.
В духовной сфере:
религия имеет право на существование и миссию, но не право собственности на сознание человека.
Метарелигиозная экосистема
Эконоотеизм естественно выводит к более широкой категории — метарелигиозной экосистеме.
Она не является собранием представителей конфессий за одним столом.
Это гораздо более глубокая система.
В ней существуют:
религии;
нерелигиозные философии;
новые духовные движения;
атеистические мировоззрения;
научные и этические школы.
Они конкурируют.
Критикуют.
Создают синтезы.
Иногда раскалываются.
Иногда сближаются.
Но общая среда защищает человека от перехода:
конкуренция смыслов ; борьба за физическое уничтожение носителя другого смысла.
Очень важно, что государство в такой системе не становится верховным богословом.
Оно не определяет:
какая религия ближе к истине;
какое мировоззрение более «полезно»;
какую степень духовности имеет человек.
Эконоотеизм должен измерять не правильность религии, а качество среды.
Есть ли насилие?
Свободен ли выход?
Существует ли принуждение?
Работает ли медиация?
Может ли меньшинство свободно существовать?
Способна ли религиозная организация защищаться от дискриминации?
Так объектом управления становится не истина, а совместимость свободных поисков истины.
Возможность духовной коэволюции
До сих пор религиозный плюрализм часто понимался как мирное сосуществование.
Ты веришь в своё.
Я — в своё.
Мы не вмешиваемся друг в друга.
Это важный минимум.
Но Нооэтническая логика предлагает следующий вопрос:
могут ли духовные системы не только терпеть друг друга, но и развиваться через взаимодействие?
Это не означает синкретического слияния.
Христианство не обязано становиться исламом.
Ислам — буддизмом.
Атеизм — религией.
Коэволюция может происходить иначе.
Критика другой системы заставляет лучше формулировать собственную.
Научное открытие заставляет уточнять интерпретацию.
Этический спор делает видимой проблему, которая раньше не обсуждалась.
Контакт с другой религиозной культурой обнаруживает собственное неявное предположение.
То есть различие становится интеллектуальным раздражителем развития.
Именно это можно назвать духовной коэволюцией.
Не:
все постепенно становятся одинаковыми.
А:
взаимное существование заставляет системы становиться интеллектуально более зрелыми.
Наиболее зрелая духовная система будущего поэтому должна быть способна одновременно:
глубоко верить;
жёстко аргументировать;
свободно критиковать;
признавать человеческое достоинство несогласного;
допускать собственную человеческую ошибку в интерпретации.
Именно такой тип духовной культуры может существовать внутри метачеловечества без превращения глобальной интеграции в духовный тоталитаризм.
Но различие мировоззрений связано не только с религией.
Оно существует в самом языке.
Человеческие сообщества буквально живут внутри разных систем выражения смысла.
Даже при политической и духовной совместимости остаётся фундаментальный барьер:
как сделать взаимно доступными миллиарды смыслов, не уничтожая языки, в которых эти смыслы возникли?
Именно здесь начинается проект Метававилонской башни.
ГЛАВА 63. МЕТАВАВИЛОНСКАЯ БАШНЯ
Образ Вавилонской башни занимает особое место в культурной памяти.
В авторской конструкции VII тома он используется прежде всего как символ разрыва непосредственной взаимопонятности между человеческими языковыми мирами.
Метававилонская башня строится как обратный проект.
Но обратный не в смысле:
раньше языков было много — теперь должен остаться один.
Напротив.
Целью становится всеобщая переводимость при сохранении языкового многообразия.
Именно поэтому авторский VII том определяет Метававилонскую башню не как проект единого всемирного языка, а как проект семантической интероперабельности человечества — распределённой системы, позволяющей переходить между языковыми мирами, не делая их одинаковыми.
В этом смысле название даже несколько парадоксально.
Башня обычно предполагает вертикаль.
Но Метававилонская башня будущего должна быть скорее сетью мостов, чем единым сооружением.
Не один сервер.
Не один глобальный лингвистический центр.
Не одна корпорация.
Не одна страна.
А распределённая инфраструктура:
перевода;
семантических карт;
культурного контекста;
метаязыков;
человеко-машинного мышления.
Её задача:
уменьшить цену различия, не уничтожив само различие.
Вавилон как символ разделения языков
В рамках предлагаемой метафилософии Вавилон следует понимать осторожно.
Проблемой является не само наличие разных языков.
Если сделать именно многоязычие «проклятием», легко прийти к выводу:
идеальное человечество должно отказаться от языкового разнообразия.
Но это противоречило бы всей Нооэтнической логике.
Разные языки хранят:
литературу;
юмор;
семейную память;
системы образов;
способы выражения времени;
отношения;
степени уверенности;
эмоциональные оттенки.
Поэтому проблема не:
языков много.
Проблема:
между ними слишком дорого и неточно переносить смысл.
Отсюда меняется и сама интерпретация «вавилонского разрыва».
Это прежде всего ограниченная взаимопереводимость смысловых миров.
Такое различие чрезвычайно важно.
Если проблема — многообразие, решение — унификация.
Если проблема — плохая совместимость, решение — интерфейс.
Нооэтнизм выбирает второе.
Метававилонская башня как обратный проект
Метававилонская башня должна действовать по тому же принципу, по которому строился весь проект Нооэтнизма.
Не уничтожать элементы ради целого.
Создавать совместимость.
Её можно представить как несколько функциональных слоёв.
Первый — машинный перевод обычной речи.
Второй — контекстуальный перевод.
Третий — семантические карты понятий.
Четвёртый — промежуточный Метаязык I, позволяющий представлять смысл достаточно независимо от конкретного естественного языка.
Пятый — Метаязык II, или когнитивный суперязык, предназначенный уже не только для перевода, но и для более точного представления сложных систем.
Именно такая многоуровневая архитектура описывается в авторской модели Метававилонской башни.
Важно, что большинству людей не требуется пользоваться всеми уровнями.
Бытовой разговор решается переводчиком.
Научная дискуссия может потребовать точного метаязыка.
Сложное глобальное управление — ещё более развитого семантического инструментария.
То есть Метававилонская башня не заставляет каждого человека становиться профессиональным металингвистом.
Она предоставляет разные уровни глубины доступа.
Всеобщая переводимость без уничтожения языков
Главный тест проекта очень прост.
Что происходит с малым языком по мере роста глобальной переводимости?
Если через несколько десятилетий все переходят на несколько доминирующих языков, потому что именно они лучше поддерживаются ИИ, проект потерпел поражение.
Коммуникация стала легче.
Но культурное пространство стало беднее.
Следовательно, необходимо измерять два параметра одновременно:
взаимопонятность
и
языковую субъектность.
Первая должна расти.
Вторая не должна систематически исчезать.
Это трудная задача.
Универсальный перевод способен парадоксально работать в обе стороны.
С одной стороны, он уменьшает необходимость изучать другой язык.
С другой — позволяет человеку продолжать говорить на своём языке и всё равно быть услышанным миром.
Именно вторую траекторию необходимо усиливать.
Носитель малого языка говорит на собственном языке.
Система переводит его для миллионов людей.
Текст становится глобально доступным.
А самому автору не требуется сначала перейти на мировой доминирующий язык.
Это принципиально новый эффект.
Раньше участие в большом интеллектуальном рынке часто требовало языковой ассимиляции.
В Метававилонской системе возможно:
локальный язык ; глобальная доступность без предварительного отказа от локального языка.
Если это работает, технологическая глобализация начинает не уничтожать языковое разнообразие, а частично субсидировать его существование.
Переводимость не означает эквивалентность
Однако нельзя обещать идеальный перевод всех смыслов.
Некоторые понятия не имеют точного однословного аналога.
Некоторые культурные формы связаны с:
историей;
ритуалом;
юмором;
контекстом.
Поэтому Метававилонская башня не должна притворяться, будто каждое слово языка А имеет абсолютно эквивалентное слово языка Б.
Иногда правильный перевод выглядит так:
сохранить исходный термин;
дать приблизительный перевод;
объяснить контекст;
показать несколько возможных интерпретаций.
Именно это является семантической честностью.
Плохой перевод скрывает потерю смысла.
Хороший показывает:
где смысл перенесён точно;
где приблизительно;
где эквивалента нет.
В этом отношении Метававилонская башня становится не просто машиной удобства.
Она становится инфраструктурой эпистемической прозрачности перевода.
Человек видит не только результат.
Он видит границы результата.
Метаязыки
Следующий уровень — метаязык.
Нужно различать по крайней мере два понятия.
Метаязык I — промежуточная система смыслового представления, которая помогает переносить содержание между естественными языками.
Его задача:
не заменить русский, китайский, арабский или иной язык,
а создать более точный семантический мост.
Можно представить простой пример.
На одном языке существует слово, объединяющее несколько оттенков смысла.
На другом требуется целая фраза.
Метаязык фиксирует структуру понятия, после чего каждый естественный язык получает собственное развёртывание.
Так перевод перестаёт быть прямой линией:
А ; Б.
Появляется структура:
А ; смысловая модель ; Б.
Это особенно важно, когда система работает сразу с сотнями языков.
Не обязательно создавать отдельный уникальный перевод для каждой пары.
Если смысл может быть достаточно точно промежуточно представлен, возникает огромная сеть интероперабельности.
Но Метаязык I не должен становиться скрытым «правильным языком человечества».
Он является техническим мостом.
Естественные языки остаются самостоятельными культурными системами.
Когнитивный суперязык
Метаязык II ставит значительно более радикальную задачу.
Обычный язык великолепно подходит для человеческой жизни.
На нём можно:
любить;
шутить;
писать поэзию;
рассказывать историю;
спорить.
Но сложные системы требуют выражать вещи, которые линейная фраза часто скрывает.
Например:
несколько причин одновременно;
разные уровни субъектов;
несколько временных горизонтов;
обратные связи;
степень уверенности;
тип доказательства;
различие факта и нормы;
конфликт нескольких целей.
В авторской модели Метаязык II — это дополнительный когнитивный суперязык, который должен сделать подобные параметры более явно выражаемыми, не вытесняя естественную речь. Автор специально подчёркивает, что «супер» относится к функции более точного выражения некоторых классов сложных мыслей, а не к «высшим людям» или иерархии языков.
Это принципиально важно.
Когнитивный суперязык не означает:
«обычный язык примитивен».
Он означает:
для некоторых задач человечеству может понадобиться дополнительный интеллектуальный инструмент.
Математика не уничтожила обычную речь.
Музыкальная нотация не уничтожила песню.
Программный код не заменил литературу.
Подобным образом Метаязык II может стать новым специализированным слоем мышления.
Что должен выражать когнитивный суперязык
Первое — уровень субъекта.
Человек.
Организация.
Этнос.
Государство.
Международная система.
Это не одно и то же.
Особенно важно для всей антифашистской логики суперкомпендиума.
Если преступление совершил человек, переход к утверждению:
«этот народ совершил»
должен становиться структурно заметной операцией, требующей дополнительного обоснования.
Метаязык может буквально заставлять аналитика указать:
кто субъект действия?
Второе — многофакторную причинность.
Не:
А случилось из-за Б.
А:
Б создало условие;
В увеличило вероятность;
Г стало триггером;
Д усилило обратную связь.
Так политическая и историческая мысль становится менее уязвимой перед монопричинными мифами.
Третье — временные горизонты.
Решение может быть полезно сегодня и вредно через двадцать лет.
Следовательно, модель должна уметь держать одновременно:
краткосрочный;
среднесрочный;
долгосрочный эффект.
Четвёртое — обратные связи.
Одна из главных тем всей книги — положительные и отрицательные петли.
Национализм большинства усиливает защитный национализм меньшинства.
Тот усиливает страх большинства.
И наоборот:
доверие увеличивает взаимодействие;
взаимодействие увеличивает доверие.
Обычная линейная фраза плохо отражает такие петли.
Когнитивный суперязык должен делать их естественным объектом мышления.
Пятое — эпистемический статус.
Факт.
Гипотеза.
Историографическая позиция.
Прогноз.
Сценарий.
Нормативное требование.
Метафора.
Именно смешение этих уровней создаёт огромное количество интеллектуальных ошибок.
Метаязык должен делать такие переходы видимыми.
Это особенно важно для спорных политических и исторических вопросов.
Шестое — неизвестность.
Сильная система мышления должна уметь обозначать:
мы этого не знаем;
данные отсутствуют;
связь предположительна;
существуют конкурирующие модели.
То есть неизвестность становится не пробелом, который необходимо скрыть, а полноценным элементом модели.
Именно поэтому когнитивный суперязык может стать инструментом интеллектуальной честности.
Метаязык как когнитивный экзоскелет
Человек не обязан вручную изучать тысячи символов.
ИИ способен выступать посредником.
Пользователь говорит обычной фразой:
«эта политика может повысить конфликтность».
Система уточняет:
какая политика?
какой конфликт?
между какими субъектами?
в каком временном горизонте?
каков предполагаемый механизм?
на каких данных основан вывод?
существует ли альтернативное объяснение?
Так обычная интуиция постепенно превращается в проверяемую структуру.
Можно сказать, что метаязык становится когнитивным экзоскелетом.
Он не думает вместо человека.
Он помогает сделать видимыми параметры, которые человек мог пропустить.
Это чрезвычайно важно для будущего человеко-машинного коллективного Разума.
Человек создаёт:
идею;
ценность;
интуицию;
гипотезу.
ИИ помогает:
структурировать;
искать противоречие;
разворачивать сценарии;
сопоставлять доказательства.
Затем другие люди проверяют.
Именно так может возникать новое коллективное мышление.
Но существует опасность.
Если метаязык начинает считаться единственной легитимной формой мысли, возникает новая интеллектуальная иерархия.
Эксперт, владеющий кодом, становится жрецом «правильного мышления».
Именно поэтому Метаязык II должен быть:
массово доступным;
открытым;
машинно переводимым;
критикуемым.
Авторская модель специально предупреждает об опасности новой лингвистической элиты и подчёркивает, что мысль, выраженная обычным языком, не становится от этого интеллектуально неполноценной.
Поэт может увидеть то, что модель ещё не умеет формализовать.
Философ способен создать понятие до появления его строгой структуры.
Интуиция часто предшествует доказательству.
Следовательно, необходимо различать:
режим открытия
и
режим проверки.
В режиме открытия допускается образ.
Метафора.
Неясная гипотеза.
В режиме проверки идея получает:
структуру;
источники;
механизм;
условия;
контраргументы.
Метаязык особенно полезен между этими режимами.
Он помогает превратить открытие в проверяемое знание, не пытаясь запретить сам творческий акт.
Машинное посредничество
Без искусственного интеллекта Метававилонская башня в глобальном масштабе практически невозможна.
Слишком много:
языков;
диалектов;
контекстов;
исторических слоёв;
специализированных терминологий.
Человеческий переводчик остаётся незаменимым для части особо сложных задач.
Но массовую универсальную взаимопереводимость способна обеспечить только мощная машинная инфраструктура.
При этом ИИ должен выполнять несколько различных функций.
Переводить слова.
Восстанавливать контекст.
Показывать неоднозначность.
Сопоставлять понятия.
Отмечать потерю смысла.
Преобразовывать естественную речь в метаязыковую структуру.
Возвращать её обратно.
Но именно здесь возникает новая концентрация власти.
Если одна корпорация или одно государство контролирует главный глобальный переводческий слой, оно получает возможность влиять на то, как человечество понимает высказывания друг друга.
Это власть над семантическим интерфейсом цивилизации.
Поэтому Метававилонская башня должна быть распределённой.
Авторская модель прямо требует открытой архитектуры и предупреждает, что монопольное владение критической семантической инфраструктурой создаёт беспрецедентную власть над человеческим взаимопониманием.
Не обязательно все компоненты должны быть государственными или бесплатными.
Коммерческие сервисы могут конкурировать.
Но базовые:
стандарты;
форматы;
протоколы;
способы проверки
должны быть достаточно открыты, чтобы цивилизация не оказалась зависимой от одного семантического шлюза.
Это вопрос уже не лингвистики.
Это вопрос когнитивного суверенитета человечества.
Сохранение языкового многообразия при росте взаимопонимания
В конечном счёте весь проект Метававилонской башни сводится к одной сложной оптимизации.
Необходимо одновременно увеличивать две величины:
разнообразие
и
взаимопонятность.
Исторически они часто конфликтовали.
Чем больше языков, тем выше стоимость коммуникации.
Чем сильнее единый язык, тем легче общение, но выше риск вытеснения остальных.
Технология впервые позволяет попытаться радикально ослабить этот конфликт.
Общий смысловой интерфейс может стать настолько мощным, что человечеству не потребуется выбирать один естественный язык как единственный глобальный.
Именно это является центральным сдвигом.
Общим становится не язык.
Общей становится способность переходить между языками.
В авторской формулировке Метававилонская башня должна сделать языковые миры взаимно доступными и при этом не превращать естественные языки в несовершенные версии одного «правильного» языка; на метачеловеческом уровне общим становится протокол перехода, а не единый голос.
Это почти идеальная Нооэтническая формула.
Не:
А + Б ; А.
Не:
А + Б ; единый усреднённый язык.
А:
А + Б + В + … остаются различными, но получают высококачественный общий интерфейс.
Таким образом, Метававилонская башня становится языковым аналогом всей метаэтнической цивилизации.
Народы не уничтожаются — создаётся совместимость.
Государства не обязаны исчезать — создаётся метауровень кооперации.
Религии не сливаются — создаётся Эконоотеистическая среда.
Естественные языки не исчезают — создаётся семантическая интероперабельность.
Везде действует один принцип:
различие сохраняется, а стоимость взаимодействия уменьшается.
Именно это превращает многообразие из ограничения в инфраструктуру развития.
Полная цепь Метававилонского проекта может быть представлена так:
языковое многообразие ; цифровая жизнеспособность языков ; универсальный машинный перевод ; культурно-контекстный перевод ; семантические карты ; Метаязык I ; Метаязык II ; человеко-машинное коллективное мышление ; более высокая взаимопереводимость человеческих смысловых миров.
Но последний переход особенно важен.
Метававилонская башня перестаёт быть только переводческой системой.
Она начинает становиться новой инфраструктурой человеческого Разума.
Если понятия разных языков становятся доступными друг другу;
если причинные модели можно переносить между дисциплинами;
если уровень доказательности обозначается явно;
если ИИ помогает видеть скрытые предпосылки;
если миллионы людей способны совместно работать с одной сложной проблемой, не переходя на один естественный язык,
тогда меняется не только коммуникация.
Меняется архитектура мышления человечества.
Именно этот переход выводит нас к следующей ступени.
До сих пор искусственный интеллект был помощником:
переводчиком;
аналитиком;
когнитивным экзоскелетом.
Но что произойдёт, когда ИИ становится устойчивой частью распределённого Разума метачеловечества?
Где проходит граница между инструментом и новым субъектом?
Может ли человеческий интеллект соединяться с искусственным без потери автономии?
И каким становится сам человек, получивший доступ к принципиально новым когнитивным возможностям?
Эти вопросы открывают следующую фазу проекта — переход от инфраструктуры коллективного Разума к Аронтизации человека и человечества.
*********
ГЛАВА 64. ИСКУССТВЕННЫЙ И ГИБРИДНЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ
До сих пор искусственный интеллект рассматривался преимущественно как средство.
Переводчик.
Преподаватель.
Аналитик.
Конфликтологический помощник.
Культурный посредник.
Инструмент поиска.
Когнитивный экзоскелет.
Но по мере роста сложности интеллектуальных систем такое понимание становится недостаточным.
Если машина способна:
самостоятельно обрабатывать огромные массивы данных;
строить модели;
генерировать гипотезы;
планировать последовательности действий;
координировать работу других систем;
участвовать в научном и творческом процессе,
она перестаёт быть просто пассивным орудием наподобие молотка.
Возникает новый элемент цивилизационной архитектуры.
При этом необходимо сразу провести принципиальную границу.
Функциональная автономия искусственного интеллекта ещё не доказывает:
наличия сознания;
субъективного опыта;
моральной личности;
равного человеку правового статуса.
Это различные вопросы.
Поэтому в рамках суперкомпендиума ИИ следует первоначально рассматривать как новый функциональный субъект цивилизационной сложности: систему, способную самостоятельно участвовать в обработке информации, формировании вариантов и координации действий, но не получающую автоматически человеческих прав, моральной ответственности или политического суверенитета.
Именно такое осторожное определение позволяет одновременно избежать двух крайностей.
Первая:
ИИ — всего лишь инструмент, поэтому проблема субъектности вообще не существует.
Вторая:
раз ИИ действует автономно, его уже необходимо считать полноценной личностью.
Обе позиции преждевременны.
Вместо них требуется исследовать градации субъектности.
Именно это станет одной из центральных задач будущей цивилизации.
ИИ как новый субъект цивилизационной сложности
Человеческие институты исторически строились вокруг сравнительно ограниченной пропускной способности человеческого мышления.
Министерство имеет аппарат.
Университет — исследовательские коллективы.
Корпорация — управленческую иерархию.
Государство — многоуровневую бюрократию.
Все эти структуры возникли потому, что одному человеку невозможно:
прочитать все документы;
знать все факты;
наблюдать все процессы;
просчитать все последствия.
Организация распределяет когнитивную работу между людьми.
Искусственный интеллект изменяет сам масштаб этого ограничения.
Один интеллектуальный агент способен работать одновременно с объёмом информации, который раньше требовал большой организации.
Несколько связанных агентов способны создавать уже не просто автоматизацию отдельной операции, а новый уровень организационного интеллекта.
Это не означает, что организация становится ненужной.
Напротив.
Возникает новая проблема:
кто задаёт цели?
кто проверяет модель?
кто отвечает за последствия?
какие данные допустимо использовать?
когда человек обязан вмешаться?
То есть ИИ не уничтожает институты.
Он требует их перепроектирования.
Особенно опасна ситуация, когда мощная аналитическая система встроена в старую иерархию, но сама иерархия не меняет процедур ответственности.
Тогда решение принимается фактически машиной, а формально — чиновником, который его не понимает.
Возникает фиктивная человеческая ответственность.
Человек подписывает то, что не способен независимо проверить.
Нооцентрическая система должна избегать такой конструкции.
Если решение слишком сложно для одного человека, ответственность должна поддерживаться:
множественной экспертизой;
прозрачностью;
аудитом;
процедурой оспаривания;
системой альтернативных моделей.
Именно поэтому развитие ИИ требует не сокращения человеческого контроля до символической подписи, а создания новой архитектуры совместного мышления.
Человек и интеллектуальные машины
Отношение человека и ИИ слишком часто описывается как соревнование.
Кто умнее?
Кто заменит кого?
Какие профессии исчезнут?
Но для Нооцентрической цивилизации более продуктивен другой вопрос:
какие типы мышления становятся возможными, когда человеческий и машинный интеллект организованы как взаимодополняющая система?
Человек обладает преимуществами, которые нельзя просто свести к скорости вычисления.
Он живёт в теле.
Имеет биографию.
Переживает последствия.
Формирует ценности.
Несёт моральную ответственность.
Воспринимает мир через сложную систему социальных и эмоциональных смыслов.
Машина обладает другими возможностями.
Она способна:
быстро сравнивать множество вариантов;
удерживать огромный объём информации;
обнаруживать слабые статистические закономерности;
создавать промежуточные модели;
работать без усталости;
многократно повторять анализ.
Именно различие этих возможностей делает особенно интересной гибридную модель.
Не:
человек или машина.
А:
человек + машина ; новая когнитивная система.
При этом знак «плюс» здесь не означает простую сумму.
Если взаимодействие организовано правильно, возникает новая способность.
Человек ставит вопрос.
ИИ помогает расширить пространство вариантов.
Человек замечает смысловую проблему.
ИИ проверяет огромный массив данных.
Машина предлагает неожиданную корреляцию.
Человек оценивает, имеет ли она причинный или социальный смысл.
Другие люди критикуют вывод.
Система пересчитывает модель.
Так возникает рекомбинация уже не только культур, но и типов интеллекта.
Гибридные когнитивные системы
Под гибридной когнитивной системой будем понимать организованное взаимодействие человеческих и искусственных интеллектуальных компонентов, при котором они выполняют различные, взаимно дополняющие функции внутри единого процесса познания, проектирования или принятия решения.
Ключевое слово здесь — организованное.
Сам факт использования ИИ ещё не создаёт гибридный интеллект.
Если человек просто копирует машинный ответ, возникает зависимость.
Если машина используется только как поисковик, это инструментальная помощь.
Гибридная система начинается тогда, когда распределяются когнитивные роли.
Например:
человек формирует ценностные ограничения;
ИИ моделирует последствия;
другая система ищет контраргументы;
экспертная группа проверяет предпосылки;
финальное решение возвращается человеку или коллегиальному институту.
Такой процесс способен превосходить и одинокого человека, и автономную модель.
Именно здесь возникает принцип:
не заменять человеческий Разум машинным, а увеличивать разрешающую способность человеческого Разума через машинную инфраструктуру.
Это фундаментально отличается от модели интеллектуального аутсорсинга.
В первой человек становится сильнее.
Во второй постепенно перестаёт уметь делать то, что передал машине.
Следовательно, гибридная система должна оцениваться ещё и по эффекту на собственную когнитивную способность человека.
Если ученик получает ответы быстрее, но хуже умеет ставить вопросы, система образовательного ИИ провалилась.
Если аналитик строит более точные прогнозы, но перестаёт понимать механизм модели, возникает новая уязвимость.
Поэтому настоящий гибридный интеллект должен не только давать результат.
Он должен обучать человека взаимодействовать с собственным усилением.
Человеко-машинная ноостема
В более широком масштабе гибридные системы могут соединяться в человеко-машинную ноостему.
Под ней в рамках рабочей модели будем понимать распределённую самообучающуюся систему производства, проверки и применения знания, в которой люди, институты и искусственные интеллектуальные агенты образуют взаимосвязанную когнитивную экосистему.
Это уже не отдельный ИИ.
Не один университет.
Не одно государственное ведомство.
Но сеть.
Исследователь формулирует гипотезу.
ИИ проверяет массив данных.
Другой исследователь видит ошибку.
Модель корректируется.
Региональный институт применяет решение.
Эконооэтническая система измеряет результат.
Данные возвращаются в исследовательскую сеть.
Так возникает цикл:
проблема ; человеческая постановка ; машинное расширение анализа ; коллективная проверка ; решение ; институциональный эксперимент ; измерение ; новое знание.
Это и есть ноостема в действии.
Её сила находится не в наличии самого мощного алгоритма.
А в качестве петель обратной связи.
Если ошибка машины обнаруживается быстро, система устойчива.
Если ошибка превращается в обязательный государственный стандарт и миллионы людей вынуждены ей подчиняться, вычислительная мощность становится усилителем заблуждения.
Именно поэтому человеко-машинная ноостема должна быть полицентричной.
Несколько моделей.
Несколько исследовательских центров.
Возможность независимого воспроизведения.
Право на альтернативный анализ.
Так конкуренция объяснений сохраняется даже в очень связанной системе.
Новые инструменты мышления
Исторически человек многократно расширял собственное мышление через внешние инструменты.
Письменность позволила вынести память за пределы мозга.
Математическая символика — оперировать отношениями, которые трудно удерживать в обычной речи.
Диаграмма — видеть структуру.
Компьютер — выполнять огромные вычисления.
ИИ способен стать следующим уровнем.
Он может помогать человеку:
разворачивать скрытые предпосылки;
строить альтернативные сценарии;
обнаруживать противоречия;
сопоставлять дисциплины;
переводить сложные модели между языками;
искать неизвестные связи.
Особенно мощной становится связка с Метававилонской башней.
Исследователь формулирует идею на русском языке.
ИИ переводит не только слова, но и структуру понятия.
Сопоставляет её с концепциями других языков.
Показывает близкие и отличающиеся категории.
Обнаруживает, что в иной интеллектуальной традиции проблема была поставлена иначе.
Так машина становится оператором межцивилизационного мышления.
Но именно поэтому нельзя отдавать ей право незаметно стандартизировать все понятия под одну скрытую модель.
Новый инструмент мышления должен увеличивать количество доступных перспектив, а не незаметно сводить их к одному алгоритмическому языку.
Новые инструменты творчества
Ещё радикальнее меняется творчество.
Музыкант может работать с тысячами культурных архивов.
Архитектор — мгновенно сопоставлять пространственные решения разных эпох и климатических сред.
Писатель — экспериментировать с повествовательными формами.
Учёный — моделировать гипотезы до физического эксперимента.
Это резко снижает стоимость прототипирования.
Но возникает вопрос:
если ИИ способен создать почти неограниченное количество вариантов, что остаётся человеку?
Ответ заключается в выборе направления и смысла.
Творчество никогда не было только производством формы.
Оно включает:
вопрос;
намерение;
ценностную рамку;
выбор между возможностями.
ИИ может предложить десять тысяч музыкальных вариантов.
Но человек решает, какой из них что-то значит.
Или создаёт критерий, который машина сама не могла вывести из статистики прошлого.
Именно поэтому массовая генеративность способна сделать человеческое творчество не менее, а более требовательным.
Когда создание варианта дешёво, ценность перемещается к:
оригинальности замысла;
качеству отбора;
глубине смысла;
способности увидеть то, что не следует автоматически из предыдущих данных.
Следовательно, творческий человек будущего становится не только производителем формы.
Он становится режиссёром пространств возможностей.
Новые инструменты принятия решений
ИИ особенно соблазнителен в управлении.
Большие данные.
Прогнозирование.
Моделирование.
Кажется логичным передавать машине всё больше решений.
Но именно здесь необходимо максимальное различение.
Существует как минимум три класса решений.
Первый — технические.
Как оптимально распределить транспортный поток?
Как снизить энергопотери?
Здесь автоматизация может быть очень глубокой.
Второй — смешанные.
Как распределить ограниченный медицинский ресурс?
Здесь уже возникают ценностные параметры.
Третий — политико-нормативные.
Какой баланс свободы и безопасности считать приемлемым?
Какую степень неравенства общество допускает?
Какие риски готово принимать?
Эти вопросы невозможно решить одной оптимизацией.
Потому что сначала необходимо определить что считать оптимальным.
Именно поэтому ИИ должен быть особенно силён в:
моделировании;
выявлении последствий;
поиске противоречий;
подготовке вариантов.
Но конечная нормативная ответственность остаётся за людьми и легитимными институтами.
Иначе политика исчезает не потому, что все проблемы решены, а потому, что ценностное решение замаскировано под техническое.
Это одна из главных опасностей алгоритмического управления.
Проблема сохранения человеческой субъектности
Человек может потерять субъектность не только под давлением государства.
Он способен добровольно отдать её удобной системе.
Зачем выбирать, если машина лучше знает?
Зачем помнить, если всё хранится снаружи?
Зачем анализировать, если прогноз всегда готов?
Зачем писать, если текст генерируется мгновенно?
Так возникает не принудительное, а комфортное отчуждение субъектности.
Это особенно опасно именно потому, что не воспринимается как насилие.
Человек остаётся формально свободным.
Но постепенно сокращает количество действий, в которых является реальным источником решения.
Нооцентрическая цивилизация должна поэтому защищать не только право человека от внешнего контроля, но и способность человека сохранять собственную агентность.
Это означает необходимость:
образования;
тренировки критического мышления;
права на ручной режим;
возможности понять основание решения;
сохранения навыков, критических для автономии.
Не каждую функцию нужно сохранять без автоматизации.
Человеку не обязательно вручную вычислять сложные траектории.
Но он должен понимать:
где заканчивается собственное знание;
где начинается машинная рекомендация;
какую степень уверенности она имеет;
как её можно оспорить.
Именно такая метакогнитивная автономия становится новым гражданским навыком.
Право не быть усиленным
Особенно важен ещё один принцип.
Если гибридные системы становятся очень эффективными, возникает риск социальной нормы:
«нормальный человек обязан усиливать себя».
Установить интерфейс.
Передать часть памяти машине.
Использовать когнитивный протез.
Оптимизировать эмоции.
Но свобода развития включает и право не развиваться в предписанном направлении.
Человек может отказаться от определённой технологии.
Предпочесть более медленный способ.
Сохранить часть жизни вне постоянной оптимизации.
Это не делает его человеком меньшего достоинства.
Именно здесь начинается переход к теме Аронтизации.
Потому что если технологии позволяют изменять не только внешнюю среду, но и самого человека, фундаментальный вопрос звучит уже не:
что может ИИ?
А:
кем имеет право становиться человек — и кто должен решать, каким ему становиться?
ГЛАВА 65. АРОНТИЗАЦИЯ ЧЕЛОВЕКА
Понятие Аронта относится к наиболее дальнему авторскому горизонту суперкомпендиума.
Поэтому его необходимо вводить особенно осторожно.
Аронт — не «новая раса».
Не биологически высший человек.
Не член привилегированной касты.
Не обязательная стадия, через которую человечество неизбежно должно пройти.
В рабочей модели суперкомпендиума Аронт — это человек или человеческий метасубъект, который сознательно расширяет собственную интеллектуальную, этическую, творческую, телесно-биотехнологическую и социальную субъектность, сохраняя при этом принцип равного достоинства и свободы других людей.
Следовательно, Аронтизация — это не селекция людей.
Это процесс расширения возможностей субъекта.
Ключевое слово — субъекта.
Если улучшение человека делает его более управляемым, но менее свободным, это не Аронтизация в Нооцентрическом смысле.
Если технология увеличивает память, но одновременно превращает сознание в контролируемый внешний интерфейс, выигрыш сомнителен.
Если биотехнология увеличивает способности одной группы и создаёт наследственную политическую касту, возникает противоположность Нооэтнизма.
Следовательно, Аронтизация должна с самого начала иметь антииерархические предохранители.
Понятие Аронта
В наиболее общем виде Аронт характеризуется не конкретным набором имплантов или генетических изменений.
Он определяется способом отношения к собственному развитию.
Аронт способен:
осознавать собственные ограничения;
целенаправленно развивать способности;
пользоваться внешними и внутренними когнитивными инструментами;
участвовать в сложных коллективных системах;
нести увеличенную ответственность за последствия собственной силы.
Это принципиально.
Аронт не просто сильнее человека предыдущего типа.
Он должен быть более способен:
понимать;
самоограничиваться;
кооперироваться;
творить;
пересматривать себя.
Без этического измерения Аронтизация превращается в простое увеличение мощности.
А увеличение мощности без увеличения ответственности способно сделать цивилизацию опаснее.
Поэтому формула должна быть:
расширение способности + расширение самопонимания + расширение ответственности.
Только все три компонента вместе дают основание говорить о развитии субъектности.
От человека к метасубъекту
Выражение «от человека к метасубъекту» нельзя понимать как исчезновение индивидуальной личности.
Наоборот.
Метауровень возникает через способность человека участвовать в нескольких интеллектуальных системах одновременно.
Современный человек уже является частью коллективных субъектов.
Научная группа.
Организация.
Государство.
Цифровая сеть.
Но в будущем глубина включения может резко увеличиться.
Человек способен работать в гибридной когнитивной системе, где:
часть памяти внешняя;
часть аналитики машинная;
часть решений коллективная;
часть творчества распределена между несколькими участниками.
Тогда граница индивидуального действия становится сложнее.
Но это не означает исчезновения индивида.
Нооцентрический принцип требует, чтобы человек сохранял:
осознание собственного участия;
право согласия;
возможность выхода;
контроль над критическими аспектами собственной личности.
Метасубъектность должна надстраиваться, а не поглощать.
Именно поэтому Аронт будущего способен быть одновременно:
индивидуальным человеком;
частью гибридной интеллектуальной системы;
гражданином;
участником метачеловеческой кооперации.
Это высшая форма уже знакомой многоуровневой субъектности.
Интеллектуальное развитие
Первое измерение Аронтизации — интеллектуальное.
Оно включает не просто увеличение объёма знаний.
Важнее способность:
быстро учиться;
видеть структуру проблемы;
работать с несколькими моделями;
понимать степень собственной неопределённости;
использовать ИИ без интеллектуальной капитуляции перед ним.
Человеку будущего особенно потребуется мышление второго порядка.
Не только:
«какой ответ правильный?»
Но:
«почему я считаю его правильным?»
«какая модель породила вывод?»
«что она не учитывает?»
«какие альтернативные объяснения существуют?»
Это метакогнитивность.
В связке с Метаязыком II она способна стать массовой компетенцией.
Так интеллектуальное развитие смещается:
от накопления фактов
к
управлению собственной когнитивной системой.
ИИ резко ускоряет доступ к информации.
Следовательно, человеческая ценность всё меньше определяется способностью помнить большое количество сведений.
Больше значение получают:
постановка вопроса;
интерпретация;
синтез;
оценка достоверности;
создание новой концептуальной схемы.
Именно это должно стать ядром Аронтического интеллектуального развития.
Этическое развитие
Самая трудная часть концепции — этическое развитие.
Интеллект можно относительно легко измерять по задачам.
С этикой значительно сложнее.
Нельзя создать один тест, определяющий «моральную развитость» человека.
И попытка государства ранжировать граждан по этическому рейтингу была бы чрезвычайно опасной.
Поэтому этическое развитие Аронта нельзя превращать в систему официальной классификации.
Речь идёт о добровольно развиваемой способности:
видеть другого как субъекта;
понимать последствия собственных действий;
расширять временной горизонт ответственности;
сопротивляться коллективной дегуманизации;
признавать собственную ошибку;
ограничивать использование силы.
Именно последнее особенно важно.
Этическая зрелость проявляется не только в том, что человек хочет хорошего.
Но в том, что он понимает опасность собственных благих целей.
Многие разрушительные проекты строились во имя:
справедливости;
величия;
будущего;
спасения человечества.
Поэтому Аронтическая этика должна включать способность спрашивать:
«какое право я имею принуждать другого ради своей модели добра?»
Это фундаментальный предохранитель от превращения Демиургизма в социальный тотализм.
Чем больше способность человека изменять мир, тем более развитым должен быть навык самоограничения силы.
Творческое развитие
Третье измерение — творчество.
В эпоху генеративного ИИ создание формы становится всё дешевле.
Следовательно, творческое развитие не может измеряться только количеством произведённого.
Важнее способность:
видеть новое пространство;
формулировать неожиданный вопрос;
соединять несовместимые области;
создавать новые ценностные горизонты.
Именно здесь Панкультурный гетерозис соединяется с Аронтизацией.
Человек, владеющий несколькими культурными системами, способен использовать их как материал рекомбинации.
Но Аронтическое творчество идёт ещё дальше.
Оно включает взаимодействие:
культур;
естественных языков;
Метаязыков;
ИИ;
науки;
искусства.
Возникают формы, которые сегодня трудно классифицировать.
Научно-художественные среды.
Интерактивные философские системы.
Новые типы коллективного творчества.
Ценность человека в такой системе заключается не в монополии на создание.
А в способности задавать направление создания.
Именно поэтому Аронт становится не только автором продукта, но и архитектором творческих экосистем.
Биотехнологическое развитие
Наиболее опасный уровень Аронтизации — биотехнологический.
Потому что здесь изменение касается самого человеческого организма.
Терапия уже давно изменяет естественный ход болезни.
Будущие технологии могут значительно глубже воздействовать на:
здоровье;
старение;
сенсорные способности;
когнитивные функции;
наследственные заболевания.
Но переход от лечения к усилению создаёт огромный пласт новых вопросов.
Что считать нормой?
Где заканчивается терапия и начинается улучшение?
Кто получает доступ?
Может ли изменение быть наследственным?
Кто принимает решение за будущего человека?
Особенно опасно соединение биотехнологического усиления с социальной и экономической стратификацией.
Если богатые получают наследуемые биологические преимущества, классовое различие способно начать закрепляться на уровне тела.
Тогда возникает путь к биотехнологической кастовости.
Это прямо несовместимо с Нооэтнизмом.
Следовательно, Аронтизация требует очень сильного принципа:
расширение биологических возможностей не должно превращаться в государственную или рыночную селекцию человеческой ценности.
Лечение тяжёлых заболеваний и обеспечение базового здоровья должны иметь приоритет перед созданием престижных улучшений для узкой элиты.
Особенно осторожно нужно относиться к наследственным вмешательствам.
Потому что субъект будущего изменения ещё не может дать согласие.
Чем менее обратимо вмешательство, тем выше требования к:
доказательности;
безопасности;
общественной легитимности.
Таким образом, Демиургизм встречается здесь со своим самым сложным пределом:
имеем ли мы право проектировать будущего человека?
Нооцентрический ответ не может быть простым «да» или «нет».
Он должен зависеть от:
цели;
риска;
обратимости;
доступности;
согласия;
влияния на будущие поколения.
Социальное развитие
Аронтизация не может быть только индивидуальным усилением.
Если один человек становится сверхэффективным, а общество остаётся:
дискриминационным;
репрессивным;
сегрегированным,
возникает не новая цивилизация, а более мощный индивидуум внутри старой структуры.
Следовательно, Аронт должен развиваться и как социальный субъект.
Способность:
кооперироваться;
участвовать в коллективном принятии решений;
создавать доверие;
входить в разнородные команды;
разрешать конфликты;
становится не менее важной, чем личный интеллект.
Это особенно важно потому, что задачи будущего могут превосходить возможности даже чрезвычайно развитого отдельного человека.
Главной единицей творения становится:
команда;
сеть;
ноостема.
Следовательно, социальная компетентность из «мягкого навыка» превращается в основной компонент цивилизационной продуктивности.
Высокоинтеллектуальный, но неспособный кооперироваться человек может быть менее эффективен, чем коллектив субъектов с умеренно меньшими индивидуальными способностями, но чрезвычайно высокой совместимостью.
Так появляется парадокс Аронтизации:
чем сильнее становится индивидуальный субъект, тем важнее его способность добровольно входить в коллективные системы, не подавляя других.
Самоконструирование человека
На наиболее глубоком уровне Аронтизация означает переход от человека, преимущественно получающего себя как данность, к человеку, который частично способен конструировать собственную траекторию.
Образование уже делает это.
Психотерапия и тренировка навыков — также.
Будущие технологии могут сделать процесс значительно глубже.
Человек выбирает:
что изучать;
как развивать память;
какие интерфейсы использовать;
как организовывать собственную когнитивную среду;
возможно — какие биологические изменения принимать.
Это создаёт новую свободу.
Но вместе с ней — новый тип давления.
Общество может начать требовать:
«если ты мог себя улучшить, почему ты этого не сделал?»
Так свобода превращается в обязанность.
Аронтическая цивилизация должна поэтому защищать право на непреобразование.
Право быть человеком без максимизации каждой способности.
Право на медленность.
На традиционность.
На несовершенство.
Именно это является важнейшим критерием того, что Аронтизация остаётся свободой.
Самоконструирование достойно только тогда, когда существует и право не конструировать себя по внешнему стандарту.
Почему аронтизация не должна превращаться в новую расовую или кастовую иерархию
Наиболее серьёзное возражение против всей концепции очевидно.
Если одни люди развивают интеллект, тело, доступ к ИИ и творческие возможности значительно сильнее других, не возникнет ли новая иерархия?
Возникнуть может.
Именно поэтому риск должен быть встроен в теорию, а не скрыт.
Возможны несколько опасных переходов.
Первый:
неравный доступ ; устойчивый разрыв возможностей.
Второй:
разрыв возможностей ; социальная закрытость усиленных групп.
Третий:
закрытость ; наследственная передача преимуществ.
Четвёртый:
наследование ; идея биологически или интеллектуально высшей касты.
Это уже почти идеальная машина новой фашизации.
Только вместо расы прошлого появится технологический класс будущего.
Следовательно, Аронтизация должна быть построена на противоположных принципах.
Первый — равное человеческое достоинство не зависит от степени усиления.
Неусиленный человек не является человеком второго сорта.
Второй — широкая доступность базовых технологий развития.
Особенно образования, здоровья и когнитивных инструментов.
Третий — недопустимость политических прав, основанных на уровне когнитивного или биотехнологического усиления.
Более высокий интеллект не создаёт права иметь больше гражданского достоинства.
Четвёртый — защита обратимости и права выхода, где это возможно.
Пятый — запрет принудительного улучшения населения.
Ни государство, ни корпорация, ни религиозная организация не должны определять «правильный человеческий тип».
Шестой — плюрализм траекторий.
Аронтизация может быть:
интеллектуальной;
творческой;
этической;
социальной;
телесной.
Нет единственного идеального человека.
Это принципиально.
В противном случае сама идея Аронта превратится в шаблон новой нормативной антропологии.
Именно поэтому правильная формула:
Аронт — не высший человек, а человек с расширенной субъектностью и расширенной ответственностью.
Его отличие не создаёт права на господство.
Наоборот.
Чем сильнее его возможности, тем выше требования к тому, чтобы его сила не уменьшала пространство субъектности других.
Аронтизация как распространённая возможность, а не обязательная судьба
Таким образом, Аронтизация должна существовать в форме предложения.
Не приказа.
Не отбора.
Не государственного проекта «улучшения населения».
Человек получает доступ к большему количеству возможностей.
И сам выбирает траекторию.
Этим Аронтизация радикально отличается от евгеники.
Евгеническая логика спрашивает:
каких людей следует производить обществу?
Аронтическая:
какие дополнительные возможности можно предоставить уже существующим и будущим людям, сохраняя их свободу и равное достоинство?
Разница фундаментальна.
В первом случае население становится объектом селекции.
Во втором человек остаётся субъектом собственного развития.
Именно такая Аронтизация может стать одним из признаков следующей нооформации.
ГЛАВА 66. ТРЕТЬЯ НООФОРМАЦИЯ
Понятие нооформации относится к наиболее общему уровню авторской модели.
Его нельзя понимать как установленный научный закон, аналогичный физической периодизации.
В рамках суперкомпендиума это эвристическая схема, позволяющая описывать крупные исторические изменения способов, которыми человеческий Разум существует, накапливается, координируется и воздействует на мир.
Иными словами, нооформация — это не просто экономическая эпоха.
Не политический строй.
Не технологический уклад.
Это целостная конфигурация Разума.
Как знания сохраняются?
Кто способен их создавать?
Как люди координируют мышление?
Как соотносятся индивидуальный и коллективный интеллект?
Какие технологии усиливают субъектность?
Как организовано взаимодействие различных культур и систем знания?
Именно сочетание этих параметров позволяет в авторской модели говорить о смене нооформаций.
Понятие нооформации
Рабочее определение может звучать следующим образом:
Нооформация — исторически устойчивый тип организации производства, хранения, передачи, координации и практического применения Разума в обществе.
Такая формулировка позволяет увидеть, почему изменение одной технологии само по себе не создаёт новую нооформацию.
Появился компьютер.
Но если:
образование;
государство;
экономика;
культура;
способы принятия решений
остались структурно прежними, произошла технологическая революция внутри существующей формации.
Новая нооформация возникает тогда, когда множество контуров собираются в новый системный тип.
Именно поэтому третья нооформация в данном проекте не сводится к ИИ.
Она требует одновременно:
метаэтнической интеграции;
металингвистической инфраструктуры;
гибридного интеллекта;
Аронтизации;
нового типа коллективной субъектности.
Это и делает гипотезу столь масштабной.
Первая нооформация
В рабочей периодизации суперкомпендиума первой нооформацией можно назвать эпоху становления человеческого символического Разума.
Её фундаментальными инструментами становятся:
естественный язык;
миф;
устная память;
первые системы символов;
коллективное обучение.
Главное достижение — способность человека хранить знание не только в индивидуальном мозге, но и между людьми.
Рассказ.
Обряд.
Обучение.
Так возникает первый коллективный интеллект культуры.
Ребёнок получает не только гены.
Он получает накопленный опыт поколений.
Это колоссальный эволюционный переход.
Человек становится существом, которое живёт внутри созданной предшественниками семантической среды.
Но эта среда остаётся сравнительно локальной.
Знание медленно передаётся.
Теряется.
Сильно зависит от личного носителя.
Разные сообщества имеют слабую взаимную переводимость.
Именно поэтому первая нооформация создаёт множество отдельных культурных миров.
Это одновременно источник богатства и источник ограниченной совместимости.
Вторая нооформация
Вторая нооформация начинается с резкого усиления внешних носителей Разума и институтов его организации.
Письменность.
Книга.
Наука.
Университет.
Государственная бюрократия.
Массовое образование.
Печать.
Промышленность.
Позднее — электронные коммуникации и цифровые сети.
Разум становится значительно более масштабируемым.
Знание может переживать отдельного человека.
Распространяться на огромные расстояния.
Проверяться профессиональными сообществами.
Появляется современная наука как распределённая система производства знания.
Государство становится крупным организатором информации и действия.
Нация — механизмом массовой политической солидарности.
Промышленная система — механизмом материализации знания в огромных масштабах.
Цифровая революция доводит вторую нооформацию до предельной плотности связей.
Но при всей её мощности сохраняются фундаментальные ограничения.
Естественные языки остаются разделёнными.
Человеческая когнитивная пропускная способность ограничена.
Институты часто плохо работают с планетарной сложностью.
Государства способны координироваться, но остаются отдельными центрами.
Человек использует машину, но в основном остаётся биологически и когнитивно прежним субъектом.
Именно на границе этих ограничений появляется гипотеза третьей нооформации.
Предпосылки третьей
Третья нооформация не начинается в один день.
Её признаки формируются постепенно.
Первый — глобальная взаимосвязанность.
Информация циркулирует почти мгновенно.
Второй — искусственный интеллект.
Впервые появляется небиологическая система, способная участвовать в сложной интеллектуальной деятельности.
Третий — металингвистическая инфраструктура.
Перевод между языками становится всё менее дорогим.
Четвёртый — глубокая технологическая изменяемость человека.
Медицина, когнитивные системы и биотехнологии начинают воздействовать на саму архитектуру человеческих возможностей.
Пятый — планетарные проблемы.
Часть рисков невозможно эффективно решать только национальными государствами.
Шестой — рост многоуровневых идентичностей.
Человек одновременно находится в локальных, национальных, профессиональных и глобальных сетях.
Сами по себе эти признаки ещё не означают переход.
Но их соединение потенциально создаёт новую систему.
То есть третья нооформация начинается не тогда, когда появляется ИИ.
А когда:
ИИ + человек + метаязык + метаэтническая кооперация + новые формы субъектности
собираются в устойчивый механизм коллективного Разума.
Метаэтническое человечество
Первый компонент третьей нооформации — метаэтническое человечество.
Национальные и этнические идентичности сохраняются.
Но перестают быть последним возможным уровнем политической и культурной организации.
Человек способен одновременно быть:
носителем конкретной культуры;
гражданином государства;
участником планетарной кооперации.
Именно это делает возможным общечеловеческое действие без требования создать одну мировую нацию.
Вторая нооформация в значительной степени строилась вокруг государств и наций.
Третья должна научиться координировать их как субъектов более высокого порядка.
Не уничтожая.
А связывая.
Это принципиальная преемственность с Нооэтнизмом.
Сначала:
А + Б ; А + Б + С.
Где С — новая общая идентичность.
Теперь:
государство A + государство Б + государство В ; сохраняющиеся государства + функциональный планетарный метауровень.
Так Метаэтнизм становится политико-цивилизационной инфраструктурой третьей нооформации.
Металингвистическое человечество
Вторая предпосылка — практически универсальная переводимость.
Пока человек способен полноценно участвовать в интеллектуальной жизни только нескольких языковых пространств, человечество когнитивно разделено.
Метававилонская башня радикально изменяет это.
Каждый язык получает интерфейс с другими.
Именно здесь возникает металингвистическое человечество.
Не одноязычное.
А способное мыслить поверх языковых границ.
Это чрезвычайно важное различие.
Общий язык прошлого создавал объединение через унификацию.
Метаязыковая инфраструктура создаёт объединение через переводимость.
Следовательно, человечество получает возможность одновременно увеличивать:
глобальную взаимопонятность;
и
локальное языковое разнообразие.
Если такая конструкция работает, один из древнейших конфликтов между масштабом коммуникации и разнообразием может быть существенно ослаблен.
Это один из главных кандидатов на признак новой нооформации.
Гибридно-интеллектуальное человечество
Третий компонент — переход от общества, использующего компьютеры, к обществу, где искусственный интеллект становится постоянным элементом когнитивной архитектуры.
Человек формулирует.
ИИ моделирует.
Человек оценивает.
Машина проверяет.
Сеть людей критикует.
Другие системы строят альтернативы.
Так интеллектуальное производство становится гибридным по умолчанию.
Но именно здесь решается судьба третьей нооформации.
Есть два возможных пути.
Первый:
человек постепенно передаёт мышление алгоритмам.
Возникает чрезвычайно эффективная, но субъектно бедная система.
Второй:
машинная инфраструктура расширяет способность людей:
понимать;
выбирать;
творить;
кооперироваться.
Тогда возникает действительно новое качество.
Следовательно, третья нооформация является прогрессом только при условии:
рост машинного интеллекта сопровождается ростом человеческой субъектности.
Иначе перед нами просто новая технологическая форма управления.
Аронтическая цивилизация
Четвёртый компонент — Аронтизация.
Но опять необходимо подчеркнуть:
Аронтическая цивилизация не является цивилизацией генетически «улучшенной расы».
Она определяется не биологической однородностью, а расширенной доступностью развития субъектности.
В ней человек получает:
мощные образовательные системы;
когнитивные инструменты;
ИИ-посредников;
улучшенную медицину;
возможность глубокой творческой реализации;
доступ к глобальному знанию.
Но одновременно сохраняет:
право на собственную траекторию;
равное достоинство;
право отказаться от конкретного усиления.
Именно поэтому Аронтическая цивилизация должна быть плюралистической цивилизацией развития.
Один человек развивает научный интеллект.
Другой — творчество.
Третий — социальную способность.
Четвёртый выбирает сравнительно традиционную жизнь.
Нет единой обязательной аронтической нормы.
Система оценивается не по тому, насколько одинаково улучшены люди.
А по тому, насколько широко распределено право на развитие.
От человеческой цивилизации к планетарной системе разума
Наиболее дальняя часть гипотезы состоит в переходе от цивилизации людей к планетарной системе Разума.
Это выражение легко понять опасно.
Оно не означает, что планета становится единым мозгом.
Или что люди превращаются в нейроны глобальной машины.
Такой образ как раз содержит риск полного уничтожения индивидуальной субъектности.
Планетарная система Разума должна быть устроена как метасистема автономных субъектов.
Люди.
Научные сети.
Государства.
ИИ.
Города.
Организации.
Они сохраняют собственную субъектность.
Но способны:
обмениваться знаниями;
согласовывать глобальные действия;
обнаруживать планетарные риски;
координировать проекты.
Именно здесь человеческая цивилизация начинает обладать свойством, которого раньше почти не имела:
способностью систематически воспринимать себя как целое без необходимости превращаться в единый политический организм.
Можно назвать это рефлексивностью человечества.
Человечество не только существует.
Оно способно:
измерять своё состояние;
видеть собственные риски;
моделировать будущее;
корректировать траекторию.
Это и есть возможный высший признак третьей нооформации.
Третья нооформация как самообучающееся человечество
В предельно компактной форме третья нооформация выглядит как переход:
разрозненные интеллектуальные системы ; глобально связанная человеко-машинная ноостема, способная осознавать собственное состояние, сохранять многообразие субъектов и сознательно расширять пространство их возможностей.
То есть человечество становится самообучающейся цивилизацией.
Не в смысле одного алгоритма.
А в смысле способности:
проводить эксперименты;
измерять;
сравнивать;
исправлять;
накапливать институциональный опыт.
Это уже знакомая логика Эконооэтнизма, поднятая на планетарный уровень.
И именно здесь видно, почему ранние российские главы были не отдельным локальным проектом.
В миниатюре там решалась та же задача.
Как:
сохранить различия;
создать интерфейсы;
измерять систему;
предотвращать конфликты;
проводить эксперименты;
масштабировать удачные решения.
Эконооэтнизм становится локальной школой ноосистемного мышления.
А третья нооформация — его предельно расширенным горизонтом.
Главный риск третьей нооформации
Но чем мощнее система, тем выше цена ошибки.
Если планетарная ноостема централизована, человечество получает единый центр отказа.
Если одна модель ИИ контролирует:
информацию;
образование;
управление;
культуру,
ошибка или злоупотребление приобретают планетарный масштаб.
Следовательно, третья нооформация должна быть избыточно полицентричной.
Разные модели.
Разные институты.
Разные культуры.
Разные пути развития.
Общий интерфейс, но не единый мозг.
Это один из важнейших выводов всего суперкомпендиума.
Высшая связность должна сочетаться с высокой распределённостью.
Иначе Ноосистема превращается в новый тоталитарный сверхорганизм.
Именно поэтому путь к третьей нооформации не может быть путём одного государства, которое объявит себя её центром и потребует подчинения остальных.
Такой подход структурно разрушил бы сам проект.
И здесь возвращается вопрос о России.
Если российский опыт Нооэтнизма действительно окажется успешным, какую роль может играть страна в таком переходе?
Ответ требует максимально жёсткого ограничения:
лаборатория — да; повелитель — нет.
ГЛАВА 67. РОССИЯ КАК ЛАБОРАТОРИЯ, А НЕ ПОВЕЛИТЕЛЬ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА
Любая теория, созданная внутри большой страны, сталкивается с опасным соблазном.
Сначала она решает внутреннюю проблему.
Затем объявляется универсальной.
После этого возникает идея:
если наша модель правильна, другие должны её принять.
Так интеллектуальный проект способен превратиться в оправдание экспансии.
Особенно опасно это для теории, которая сама претендует на более высокий уровень организации человечества.
Можно незаметно перейти:
от
«мы нашли работающую модель»
к
«мы лучше других знаем, как им следует жить».
Именно этот переход Нооэтнизм должен запретить внутри собственной архитектуры.
Если его центральным принципом является субъектность, Россия не может защищать субъектность собственных народов и одновременно отрицать субъектность других обществ.
Следовательно, возможная мировая роль России в рамках предлагаемой концепции определяется не правом на руководство человечеством, а способностью создавать решения, добровольно полезные другим.
Это принципиально иной тип цивилизационной амбиции.
Проверка модели на себе
Первый и главный принцип:
Россия должна сначала доказать работоспособность Нооэтнизма на собственной территории.
Невозможно убедительно предлагать миру систему межэтнической гармонизации, если внутри страны сохраняются:
этническая дискриминация;
непрозрачная миграционная система;
исчезновение языков без современной поддержки;
взаимное недоверие;
подавление региональной субъектности.
Теория проверяется не красивыми формулами.
Она проверяется:
городом;
школой;
судом;
полицией;
университетом;
рынком труда;
цифровой системой.
Может ли человек другой этничности реально получить равное отношение?
Работает ли многоязычная инфраструктура?
Снижается ли конфликтность?
Увеличивается ли межрегиональная рекомбинация?
Создаёт ли разнообразие экономическую отдачу?
Только после положительных результатов возникает основание говорить:
«вот практики, которые, возможно, могут быть полезны и другим».
Это фундаментальное отличие от идеологического мессианизма.
Мессианская система считает себя истинной заранее.
Лабораторная — требует эмпирической проверки.
Не теория о величии России, а теория о качестве российских институтов
Особенно важно не подменить Нооэтнизм новой формой национального самолюбования.
Фраза:
«Россия предназначена объединить человечество»
структурно опасна.
Она почти автоматически создаёт:
представление об особой миссии;
право говорить от имени других;
идею исторического превосходства.
Нооцентрический вариант значительно скромнее и одновременно сильнее:
Россия может стать одним из центров нового развития, если научится создавать действительно эффективные и этически устойчивые институты работы со сложностью.
Не предназначение.
А результат.
Не метафизическое избранничество.
А компетентность.
Не право по истории.
А доказанная способность производить полезные решения.
Если другая страна создаст лучшую модель, Нооцентрическая Россия должна быть способна учиться у неё.
Это принципиальный тест.
Теория, которая допускает только собственное лидерство, уже перестаёт быть Нооцентрической.
Нооцентрическое лидерство
Что тогда означает лидерство?
Не максимальный контроль.
Не максимальная территория.
Не число зависимых государств.
Нооцентрическое лидерство — это способность создавать такие решения, которые:
повышают возможности;
снижают издержки;
решают сложные проблемы;
могут быть независимо проверены;
добровольно используются другими.
Лидерство через:
знание;
инфраструктуру;
стандарты;
образование;
технологию;
культуру.
Если НооЛингва работает лучше существующих систем, её используют.
Если российская технология малоресурсных языков позволяет сохранять сотни языков мира, возникает влияние.
Если модель миграционной интеграции показывает устойчивый результат, её изучают.
Если система предотвращения межэтнической радикализации работает без массового профилирования, она становится институциональным капиталом.
Это лидерство через полезность.
Самая сильная его черта заключается в том, что другой субъект не становится слабее от использования решения.
Наоборот.
Он получает новую способность.
И именно поэтому растёт связь с источником технологии.
Это уже знакомый принцип положительной суммы.
Экспорт решений вместо экспорта подчинения
Исторические империи экспортировали:
право;
язык;
администрацию;
религию;
часто вместе с политическим контролем.
Нооэтническая модель должна разделить эти вещи.
Можно экспортировать институт без политического подчинения.
Например:
образовательную технологию;
открытый стандарт;
систему перевода;
методику медиации.
Получатель адаптирует её.
Улучшает.
Меняет название.
Соединяет со своей культурой.
Нооцентрическая Россия должна воспринимать такой процесс не как потерю контроля, а как успех идеи.
Это совершенно иной тип международного отношения.
Не:
«пользуйтесь нашей моделью и признайте наше руководство».
А:
«возьмите то, что полезно; проверяйте; изменяйте; создавайте лучше».
Такая модель сложнее для традиционного политического самолюбия.
Потому что страна перестаёт контролировать дальнейшую жизнь решения.
Но именно поэтому оно способно масштабироваться значительно шире.
Добровольная масштабируемость
Любой институт, претендующий на международное распространение, должен пройти тест добровольной масштабируемости.
Другие общества используют его потому, что:
видят пользу;
понимают механизм;
могут отказаться;
могут заменить альтернативой.
Если распространение требует:
военной силы;
политического давления;
закрытой зависимости;
монополии,
перед нами уже не Нооцентрическое масштабирование.
Следовательно, высокий уровень международной привлекательности достигается именно тогда, когда получатель сохраняет субъектность.
Это парадоксально.
Традиционная власть стремится уменьшить свободу партнёра, чтобы контролировать его.
Нооцентрическая сеть может становиться сильнее именно потому, что оставляет партнёру больше свободы.
Свободный субъект охотнее входит в систему, если выход из неё не означает катастрофу.
Это превращает доверие в источник долгосрочной связности.
Модульность институтов
Разные общества обладают разной историей.
То, что работает в российской федерации, может плохо работать в унитарном государстве.
Модель языковой политики Кавказа не обязательно подходит островной стране.
Поэтому экспортируемые институты должны быть модульными.
Не пакет:
«либо принимаете всё, либо ничего».
А набор совместимых элементов.
НооЛингва.
Корпусная технология.
Медиация.
Метод измерения доверия.
Архитектура НЭИИ.
Панкультурные лаборатории.
Государство выбирает то, что соответствует его задачам.
Это особенно важно для предотвращения скрытого цивилизационного империализма.
Если система требует принять вместе с технологией:
политическую модель;
исторический нарратив;
культурную идентичность,
она перестаёт быть универсальной технологией.
Она становится инструментом влияния через зависимость.
Модульность позволяет разделить:
полезное решение
и
политическую лояльность поставщику.
Это один из важнейших принципов новой международной архитектуры.
Право других обществ изменять и улучшать предложенные модели
Самый серьёзный тест цивилизационной зрелости — отношение к улучшению своей идеи другими.
Представим, Россия создаёт НооКоммуникатор.
Другая страна развивает более совершенную версию.
Что считать результатом?
Националистическая логика:
«мы потеряли лидерство».
Нооцентрическая:
«общая система стала лучше; теперь мы можем использовать их улучшение».
Именно здесь появляется настоящая коэволюция.
Идея перестаёт быть собственностью национального эго.
Она становится элементом общего развития.
Конечно, сохраняются:
патенты;
авторство;
экономические интересы.
Нооцентризм не требует отменить право собственности.
Но интеллектуальное признание должно быть честным.
Если другой улучшил решение, необходимо признать улучшение.
Это превращает международную конкуренцию из игры:
кто навсегда главный?
в:
кто сейчас создал более сильное решение?
Лидерство становится динамическим.
Сегодня одна страна.
Завтра другая.
Послезавтра совместный консорциум.
Так формируется полицентрическая система цивилизационного развития.
Открытый Нооэтнизм
Если Нооэтнизм экспортируется, он сам должен быть открытым для изменения.
Возможно, некоторые его понятия окажутся слишком грубыми.
Метафашизм — слишком опасным термином.
Отдельные модели — неработающими.
Будущие исследователи создадут более точные категории.
Это нормально.
Теория, которая запрещает собственное преодоление, противоречит Нооцентризму.
Именно поэтому зрелый Нооэтнизм должен быть устроен как открытая исследовательская программа, а не священный канон.
Его базовые этические принципы могут сохраняться:
человеческое достоинство;
субъектность;
антииерархичность;
неприменимость коллективной вины;
совместимость различий.
Но институты, терминология и технологии должны изменяться вместе с новым знанием.
Это и есть применение самообучения к самой теории.
Лидерство через производство возможностей
Теперь можно сформулировать альтернативу классической геополитической формуле.
Традиционная сила часто измеряется способностью ограничить возможности другого.
Закрыть маршрут.
Заблокировать технологию.
Навязать условие.
Нооцентрическая сила может измеряться противоположно:
сколько новых возможностей возникает у других благодаря взаимодействию с нами?
Университет обучил иностранного исследователя.
Он вернулся домой и создал лабораторию.
Россия потеряла контроль над человеком.
Но приобрела:
научную связь;
репутацию;
партнёра.
Языковая технология помогла другой стране сохранить исчезающий язык.
Получатель стал культурно сильнее.
Но одновременно возникла долгосрочная технологическая и интеллектуальная связь.
Так работает геополитика возможностей.
Она не отменяет конфликта интересов.
Но создаёт огромный класс отношений, в которых сила одной стороны не требует слабости другой.
Именно это соответствует Суперразвитию.
Россия как один из узлов, а не вершина пирамиды
Если третья нооформация вообще возникнет, она почти наверняка не сможет иметь одного вечного центра.
Слишком велик масштаб человечества.
Слишком разнообразны задачи.
Слишком опасна концентрация когнитивной и технологической власти.
Поэтому наиболее устойчивый образ — сеть центров.
Один специализируется на:
языковой технологии.
Другой — на биомедицине.
Третий — на космосе.
Четвёртый — на институциональном проектировании.
Россия может стать одним из таких узлов.
Возможно, сильным.
Возможно, в некоторых областях ведущим.
Но не единственным.
Это принципиальная граница между Нооцентрическим лидерством и новым империализмом.
Россия усиливается, когда:
производит больше знаний;
создаёт лучшие институты;
привлекает людей;
входит в большее число взаимовыгодных сетей.
Не когда превращает сеть в вертикаль подчинения.
Проверка российского лидерства
Можно предложить простой тест.
Представим российский институт распространился в десяти странах.
Стали ли эти страны:
более зависимыми и менее способными принимать самостоятельные решения?
Или:
получили дополнительные возможности и сохранили свободу?
В первом случае перед нами экспорт зависимости.
Во втором — Нооцентрическое масштабирование.
Другой тест:
может ли иностранный пользователь заменить российскую систему альтернативной без политического наказания?
Если нет, добровольность сомнительна.
Третий:
может ли партнёр улучшить технологию и конкурировать с Россией?
Если сама возможность улучшения объявляется нелояльностью, коэволюции нет.
Именно такие проверки позволяют перевести красивую формулу:
«лидерство через возможности»
в институциональный критерий.
От миссии к компетенции
Самая глубокая трансформация российского самосознания в этой модели состоит в отказе от языка исторического предназначения как доказательства права на лидерство.
Не:
«мы должны вести человечество, потому что мы особая цивилизация».
А:
«мы можем внести крупный вклад, если сумеем создать решения, которые действительно расширяют человеческие возможности».
Это переносит центр тяжести:
с мифа
на
компетенцию.
С прошлого величия
на
будущую продуктивность.
С требования признания
на
производство оснований для признания.
Именно это соответствует Демиургизму.
Цивилизация не доказывает величие рассказом о себе.
Она создаёт новое пространство возможного.
Россия и этика самоограничения
Но есть ещё один критерий лидерства.
Способность сознательно не использовать всю доступную силу.
Если Россия обладает технологией, позволяющей вмешиваться в информационные или культурные системы других обществ, Нооцентрическая этика требует спросить:
имеем ли мы право?
Не только:
можем ли?
В этом смысле настоящая сила включает способность к самоограничению.
Это особенно важно для страны, претендующей на создание институтов третьей нооформации.
Она должна демонстрировать не только:
изобретательность;
мощность;
организационную способность.
Но и:
прозрачность;
ограниченность вмешательства;
уважение субъектности партнёра.
Именно здесь философия главы 61 возвращается в геополитику.
рост силы требует роста этических ограничений.
Это справедливо для человека.
ИИ.
Государства.
Метачеловечества.
Лаборатория будущего
Таким образом, понятие России как лаборатории приобретает окончательный смысл.
Лаборатория — это место, где:
формулируют гипотезу;
проводят эксперимент;
измеряют результат;
публикуют ошибку;
повторяют;
улучшают.
Лаборатория не имеет права объявлять эксперимент законом природы до проверки.
Именно такой должна быть позиция России в отношении Нооэтнизма.
Она пробует.
На себе.
Измеряет:
доверие;
проницаемость;
конфликтность;
инновационный эффект;
сохранение языков;
качество федерализма.
Если модель работает — предлагает другим.
Если не работает — меняет.
Если другая страна нашла более сильный способ — учится.
Именно это является Нооцентрической скромностью сильной цивилизации.
Она не означает отказа от амбиции.
Напротив.
Амбиция чрезвычайно велика.
Создавать такие общественные технологии, которые способны стать элементами новой нооформации.
Но единственное право на такую роль возникает через результат.
Общая формула выглядит так:
проверка на себе ; доказанная эффективность ; открытое описание ; добровольное заимствование ; локальная адаптация ; независимое улучшение ; обратный импорт новых решений ; глобальная коэволюция.
Это уже не империя.
Это экосистема цивилизационного развития.
Именно в ней Россия может быть одним из крупных центров — не потому, что остальные находятся ниже, а потому, что она создаёт особенно высокую плотность новых возможностей.
Так завершается важнейший переход седьмой части.
От:
ИИ как инструмента
к
гибридному интеллекту.
От:
человека как заданности
к
Аронтизации как свободному расширению субъектности.
От:
современной цивилизации
к
гипотезе третьей нооформации.
От:
лидерства через контроль
к
лидерству через производство возможностей.
Но остаётся последний и самый сложный вопрос.
Любой проект будущего может быть прекрасен в теории и разрушителен в реализации.
Следовательно, прежде чем завершить путь от Нооэтнизма к Аронтическому человечеству, необходимо подвергнуть всю конструкцию предельному критическому испытанию.
Что может пойти не так?
Где Нооэтнизм способен превратиться в бюрократию идентичности?
Где НЭИИ — в систему тотального наблюдения?
Где Аронтизация — в кастовую селекцию?
Где метачеловечество — в глобальное сверхцелое?
Где Демиургизм — в оправдание насильственного проектирования человека?
И какие институциональные предохранители должны быть встроены заранее, чтобы проект развития не воспроизвёл именно ту логику подавления, против которой начинался весь суперкомпендиум?
Именно этим должен быть проверен переход к завершающему уровню Аронтического человечества.
***
ГЛАВА 68. СТОЛЕТНИЙ ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЙ ПРОЕКТ
Столетний горизонт легко превратить либо в фантазию, либо в пророчество.
Обе ошибки необходимо исключить.
Ни один исследователь не способен достоверно описать общество через сто лет. Невозможно заранее знать технологические революции, войны, экономические кризисы, демографические переходы, климатические изменения, формы искусственного интеллекта и новые политические институты, которые могут возникнуть за столь длительный период.
Но из этого не следует, что сверхдолгое проектирование бессмысленно.
Человек не способен предсказать точную форму города через пятьдесят лет, но способен решить, где нельзя застраивать территорию, необходимую будущей транспортной системе.
Государство не знает точную структуру энергетики конца века, но способно создавать научные школы, инфраструктуру и институты, увеличивающие пространство будущего выбора.
Цивилизация не знает, каким будет человек через сто лет, но уже сегодня может решить, какие принципы она не должна нарушать даже ради технологического могущества.
Поэтому столетний цивилизационный проект — не описание заранее известного будущего.
Это система:
ориентиров;
долгосрочных ограничений;
промежуточных горизонтов;
обратных связей;
сценариев;
критериев, позволяющих определять, приближается ли общество к желаемой траектории или удаляется от неё.
Его задача — не сказать потомкам, какой именно мир они обязаны построить.
Она состоит в другом:
не закрыть им пространство возможного раньше времени и передать более сильную систему, способную проектировать собственное будущее лучше, чем это умеем мы.
Это принципиальное отличие Нооцентрического проекта от утопии.
Утопия знает конечное состояние.
Нооцентрический проект знает прежде всего направление увеличения субъектности и оставляет конкретную форму открытой для последующих поколений.
Первые 10 лет
Первое десятилетие является горизонтом институционального фундамента.
На этом этапе невозможно ожидать формирования новой цивилизации.
Нельзя за десять лет полностью изменить:
историческую память;
структуру идентичностей;
межэтническую дистанцию;
модель федерации;
экономическую специализацию регионов.
Но можно изменить архитектуру, внутри которой эти процессы будут развиваться дальше.
Именно поэтому первое десятилетие посвящено не конечным состояниям, а инструментам.
Создаётся языковая инфраструктура.
Развиваются цифровые корпуса.
НооЛингва и НооКоммуникатор делают многоязычие и перевод значительно доступнее.
Появляются новые модели образования.
Создаётся профессиональная медиация.
Перестраивается миграционная политика.
НЭИИ входит в отдельные институциональные процессы не как властный центр, а как аналитическая и коммуникационная инфраструктура.
Формируется система измерения этнического климата.
Главным результатом первого десятилетия должна стать управляемость сложности без тотального управления человеком.
Общество начинает лучше видеть собственное состояние.
Раньше оно узнаёт о конфликте.
Лучше различает индивидуальное преступление и коллективную характеристику.
Быстрее обнаруживает языковые и миграционные проблемы.
Сопоставляет эффективность региональных решений.
Появляется то, без чего весь последующий проект невозможен, — контур обратной связи.
До этого национальная политика преимущественно реагирует.
После — начинает учиться.
Поэтому успех первого десятилетия следует оценивать не по количеству новых учреждений и программ, а по вопросу:
стала ли Россия лучше понимать и корректировать собственные межэтнические процессы?
Если нет, дальнейшие горизонты превращаются в риторику.
Первые 25 лет
Двадцать пять лет — первый настоящий поколенческий горизонт.
Институты начинают воспроизводить не только практики, но и новый тип социализации.
Человек, который вошёл ребёнком в новую образовательную систему, становится:
врачом;
инженером;
учителем;
предпринимателем;
чиновником;
родителем.
Именно здесь проверяется, удалось ли сделать Нооэтнизм чем-то большим, чем государственная программа.
Если через двадцать пять лет обществу всё ещё требуется постоянно объяснять, что один преступник не представляет весь народ, фундаментальный образовательный переход не состоялся.
Если многоуровневая идентичность всё ещё воспринимается как политическая подозрительность, теория не стала социальной нормой.
Если русский язык и языки народов России всё ещё обсуждаются преимущественно как участники игры с нулевой суммой, технологическая и культурная модель не реализована.
Двадцатипятилетний горизонт поэтому связан с переходом:
от созданных институтов ; к устойчивым социальным привычкам.
На этом этапе можно ожидать заметного роста:
многоязычной компетентности;
межрегиональных профессиональных связей;
смешанных социальных сетей;
трансэтнических биографий;
Панкультурного предпринимательства.
Но наиболее важным результатом становится не количество смешанных семей или знание определённого числа языков.
Это было бы слишком механистическим критерием.
Главное — нормализация совместимости.
Человек способен иметь сильную этническую идентичность, не рассматривая её как отрицание российской.
Регион способен иметь сильную культурную субъектность, не превращая её в политическую дезидентификацию.
Общий гражданский уровень перестаёт конкурировать с нижними идентичностями.
На этом этапе Нооэтническая Россия должна перейти от формулы:
«мы научились не распадаться из-за различий»
к формуле:
«мы начали систематически производить новые возможности благодаря различиям».
Именно здесь начинается масштабная Панкультурная экономика.
Полувековой горизонт
Пятьдесят лет — это уже горизонт цивилизационного изменения.
За полвека могут смениться несколько поколений технологических систем.
Институты, созданные в начале проекта, либо исчезнут, либо радикально изменятся.
Поэтому бессмысленно требовать, чтобы через пятьдесят лет существовали точно те же:
министерства;
платформы;
форматы образования;
версии НЭИИ.
Столетний проект должен проектировать не конкретные устройства, а функции, которые должны воспроизводиться независимо от смены технологии.
Например, НооЛингва конкретной технической формы может исчезнуть.
Но должна сохраниться функция:
массового дешёвого доступа к изучению языков.
НЭИИ как конкретная система может быть заменён совершенно иной архитектурой.
Но сохраняется функция:
интеллектуальной помощи обществу в работе со сложностью без этнического профилирования людей.
Именно поэтому полувековой горизонт следует описывать через системные свойства.
Россия потенциально приобретает развитую Метакультуру.
Её федерация становится плотной сетью горизонтальной кооперации.
Многоязычие превращается в экономический и интеллектуальный ресурс.
Культурные индустрии работают не только внутри отдельных этнических рынков, но и на уровне Панкультурной рекомбинации.
Россия способна экспортировать:
языковые технологии;
образовательные решения;
институциональные модели;
системы предотвращения конфликтов;
платформы культурной совместимости.
Главный показатель полувекового успеха — появление положительной рекомбинационной отдачи.
Общество не просто тратит меньше ресурсов на конфликты.
Оно создаёт больше нового именно потому, что соединяет ранее разделённые компетенции.
В этот момент Суперразвитие становится не политическим лозунгом, а наблюдаемым свойством системы.
Горизонт 75–100 лет
На горизонте семидесяти пяти — ста лет заканчивается возможность детального институционального проектирования.
Здесь остаются только:
принципы;
риски;
возможные направления;
архитектурные ограничения.
Нельзя сегодня ответственно определить, какой будет форма государства через столетие.
Нельзя знать:
какие отношения возникнут между человеком и ИИ;
насколько изменится человеческая биология;
какие формы глобальной кооперации появятся;
каким будет международное право.
Но можно обозначить стратегический вопрос:
будет ли рост связности сопровождаться ростом субъектности или её поглощением?
На этом горизонте Россия рассматривается уже не только как национальное государство.
Она потенциально становится одним из участников более сложной системы:
метаэтнической;
металингвистической;
человеко-машинной;
планетарной.
Но государство не обязано исчезать.
Этносы не обязаны исчезать.
Естественные языки не обязаны исчезать.
Историческая ошибка многих утопий заключалась в предположении:
более высокий уровень должен уничтожить нижний.
Нооэтнизм строится на противоположной логике:
более высокий уровень оправдан, если он расширяет возможности нижних уровней и сохраняет их субъектность там, где она функционально значима.
Именно поэтому сверхдолгий горизонт выражается не образом единого мирового государства или единой культуры.
Он выражается принципом:
максимальная совместимость при сохранении продуктивного различия.
На этом горизонте становятся возможными:
метаэтнические системы;
Аронтизация;
человеко-машинные ноостемы;
третья нооформация.
Но все эти понятия остаются гипотезами о направлении, а не календарным расписанием будущего.
Что можно проектировать
Столетний проект не может проектировать событие.
Он способен проектировать условие.
Нельзя установить:
какое открытие произойдёт через семьдесят лет.
Но можно создавать систему образования, науки и свободного интеллектуального обмена, повышающую вероятность крупных открытий.
Нельзя заранее определить:
какая культурная форма станет центральной.
Но можно обеспечить свободу рекомбинации.
Нельзя знать:
какие новые идентичности возникнут.
Но можно сохранить право человека на многоуровневую принадлежность.
Следовательно, в сверхдолгом проекте рационально проектировать прежде всего несколько типов условий.
Первый — права и предохранители.
Равное достоинство.
Отсутствие наследственной коллективной вины.
Свобода идентичности.
Право выхода из сообщества.
Недопустимость кастовой биотехнологической иерархии.
Второй — инфраструктуру совместимости.
Языковую.
Цифровую.
Правовую.
Образовательную.
Технологическую.
Третий — механизмы обучения системы.
Измерение.
Эксперимент.
Независимая проверка.
Коррекция.
Четвёртый — архитектуру распределённой субъектности.
Человек.
Муниципалитет.
Регион.
Государство.
Метауровень.
Ни один из них не должен автоматически поглощать остальные.
Пятый — право будущего менять наш проект.
Это, возможно, важнейший пункт.
Столетний проект, запрещающий потомкам отказаться от его институтов, является не проектом развития, а попыткой управлять будущим из прошлого.
Следовательно, зрелая цивилизационная стратегия должна специально создавать механизм собственного пересмотра.
Что невозможно предсказать
Невозможно предсказать конкретное технологическое содержание будущего.
ИИ может развиваться значительно быстрее ожидаемого.
Или медленнее.
Биотехнологии могут изменить медицинскую реальность.
Либо встретить ограничения, которые сегодня недооцениваются.
Могут возникнуть:
новые религиозные движения;
новые политические формы;
новые типы семей;
новые способы коллективной идентичности.
Неизвестны и внешние потрясения.
Поэтому особенно опасно превращать проект в жесткую последовательность:
2030-е — одно;
2050-е — другое;
2100-е — третье.
Такая схема создаёт иллюзию знания.
Правильнее мыслить условными переходами.
Если сформирована новая языковая инфраструктура, становится возможен следующий уровень.
Если снизилась конфликтогенность и выросла проницаемость, можно усиливать рекомбинационные механизмы.
Если гибридный интеллект действительно расширяет человеческую субъектность, возникает основание развивать его глубже.
То есть переход определяется не датой, а достигнутым качеством системы.
Это существенно более честный подход.
Сценарии и точки бифуркации
Будущее никогда не движется по одной линии.
Даже внутри успешного Нооэтнического проекта существуют развилки.
ИИ может усилить субъектность.
Или наблюдение.
Языковой перевод может поддержать малые языки.
Или ускорить их вытеснение.
Метаэтническая интеграция может увеличить кооперацию.
Или создать новый централизованный сверхаппарат.
Аронтизация может расширить свободу человека.
Или создать технологическую касту.
Демиургизм может сделать человечество более способным сознательно создавать будущее.
Или оправдать насильственное «проектирование» людей.
Именно такие моменты являются точками бифуркации.
Они требуют повышенного внимания, потому что один и тот же технологический инструмент способен вести к противоположным системным результатам.
Можно выделить общий критерий.
Каждый раз необходимо спрашивать:
увеличивает ли новое решение число самостоятельных субъектов и доступных им возможностей — или концентрирует субъектность наверху, превращая остальные элементы в объекты управления?
Это один из главных тестов всего столетнего проекта.
Именно он соединяет:
Нооэтнизм;
Нооцентризм;
Демиургизм;
Аронтизацию;
третью нооформацию.
Почему проект будущего не является пророчеством
Пророчество утверждает:
будущее известно.
Проект утверждает:
будущее зависит от решений.
Это противоположные интеллектуальные позиции.
Если распад России предопределён, бессмысленно строить Нооэтнизм.
Если Суперразвитие гарантировано, столь же бессмысленно создавать сложную систему институциональных предохранителей.
Весь суперкомпендиум имеет смысл только потому, что будущее не предрешено.
Различие может стать:
линией вражды
или
интерфейсом развития.
Этнос может стать:
сверхцелым, подчиняющим человека,
или
средой его культурной субъектности.
Государство может:
подавлять различия
или
организовывать их совместимость.
ИИ может:
управлять человеком
или
увеличивать его способность мыслить.
Метауровень может:
поглотить субъекты
или
дать им новые возможности совместного действия.
Следовательно, столетний проект существует не как описание одной будущей дороги.
Он создаёт систему ориентиров между развилками.
Его главная ценность заключается не в точности прогноза.
Она заключается в способности раньше увидеть:
куда ведёт определённая причинная цепь.
Именно поэтому после семи частей, множества понятий и сверхдолгих сценариев необходимо снова вернуться к предельно простой форме.
К двум сенсограммам.
Двум машинам.
Двум способам организации различия.
Первый превращает сложность в распад.
Второй — в Суперразвитие.
ЧАСТЬ VIII. ИНТЕГРАЛЬНАЯ МОДЕЛЬ: ДВА ПУТИ РОССИИ
Вся архитектура суперкомпендиума может быть сведена к одному выбору.
Не между этносами.
Не между «большинством» и «меньшинствами».
Не между центром и регионами.
И даже не между национализмом и космополитизмом.
Главная развилка находится глубже.
Она определяется тем, что система делает с различием.
Различие существует объективно.
Люди говорят на разных языках.
Имеют разную историческую память.
Разные религии.
Разные региональные идентичности.
Разные семейные культуры.
Разные политические взгляды.
Уничтожить всё различие невозможно без уничтожения значительной части человеческой свободы и культурной сложности.
Следовательно, вопрос не:
как устранить различия?
Вопрос:
какие причинные цепи запускаются после того, как различие замечено?
Первая траектория:
различие ; категоризация ; иерархизация ; дегуманизация ; внутренний враг ; взаимная радикализация ; сегрегация ; дезидентификация ; сепаратизм ; распад.
Вторая:
различие ; субъектность ; проницаемость ; совместимость ; диалог ; рекомбинация ; коэволюция ; Панкультурный гетерозис ; производство новой сложности ; Суперразвитие.
Эти цепи не являются механическими законами.
На каждом переходе существуют условия.
Контрмеханизмы.
Обратные связи.
Именно поэтому необходимо рассмотреть их последовательно.
ГЛАВА 69. СЕНСОГРАММА РАСПАДА
Распад государства начинается не обязательно с сепаратистского лозунга.
Тем более не с момента появления новой границы.
К тому времени причинный процесс может идти годами.
Иногда десятилетиями.
Сначала меняется язык описания другого.
Затем — моральное отношение.
После — структура социальных связей.
И лишь позднее изменения становятся территориальными и политическими.
Поэтому сенсограмма распада предназначена не для предсказания даты распада.
Она показывает последовательность состояний, каждое из которых увеличивает вероятность следующего.
Особенно важно, что цепь обратима не одинаково на всех стадиях.
Остановить категориальное упрощение значительно легче, чем вооружённый территориальный конфликт.
В этом и заключается практический смысл модели:
чем раньше общество распознаёт процесс, тем меньше цена его коррекции.
Различие
Начало цепи само по себе нейтрально.
Различие не является угрозой.
Люди действительно различаются.
По:
языку;
религии;
внешности;
традициям;
региону;
исторической памяти.
Нооэтнизм не пытается отрицать этот факт.
Именно поэтому первая точка сенсограммы ещё не содержит патологии.
Проблема появляется не тогда, когда человек говорит:
«мы разные».
А тогда, когда из различия начинает автоматически выводиться моральное или политическое качество личности.
Это ключевая граница.
Утверждение:
«он говорит на другом родном языке»
описывает различие.
Утверждение:
«поэтому он менее лоялен»
уже переводит различие в подозрение.
Именно этот переход запускает следующую стадию.
Категоризация
Категоризация является нормальной функцией человеческого мышления.
Без категорий невозможно мыслить.
Проблема возникает при тотализирующей категоризации.
Человек перестаёт восприниматься как сложная личность.
Он превращается в:
русского;
татарина;
чеченца;
мигранта;
мусульманина;
представителя любой иной группы,
причём категория начинает объяснять почти всё.
Если человек совершает достойный поступок, это воспринимается как исключение.
Если негативный — как подтверждение природы группы.
Так возникает самоподдерживающаяся когнитивная система.
Категория начинает отбирать факты, которые подтверждают категорию.
Особенно опасно, когда такая логика переходит из бытового разговора в:
медиа;
политику;
правоохранительные практики;
образование.
Тогда категоризация становится институциональной.
Человек ещё формально равен.
Но к нему начинают подходить как к представителю типа.
Так появляется предпосылка иерархизации.
Иерархизация
Категории могут существовать без иерархии.
Можно сказать:
эти группы различаются.
Но фашизирующая логика делает следующий шаг:
эти группы различаются по ценности, зрелости, праву на государство или степени принадлежности.
Так возникает иерархия.
Один этнос объявляется:
более государствообразующим;
более историческим;
более культурным;
более заслуживающим территории.
Другие — менее полноценными участниками общего пространства.
Иерархизация может долго оставаться символической.
Шутки.
Риторика.
Исторические мифы.
Но затем получает институциональное выражение.
При прочих равных человеку другой группы сложнее:
устроиться;
получить жильё;
защитить права;
быть признанным «своим».
В ответ у него формируется опыт:
государство формально общее, но политически и культурно принадлежит не мне в той же степени.
Именно здесь начинается эрозия общей гражданской метаидентичности.
Дегуманизация
Не всякая иерархизация ведёт к дегуманизации.
Но когда конфликт усиливается, язык меняется.
Другой перестаёт быть просто:
ошибающимся;
чужим;
конкурентом.
Он превращается в:
заразу;
паразита;
массу;
угрозу;
нечто, что «понимает только силу».
Это принципиальный переход.
Дегуманизация снимает обычные моральные ограничения.
С живым конкретным человеком трудно обращаться жестоко.
С категорией, описанной как опасная масса, значительно легче.
Именно поэтому дегуманизирующий язык столь важен в процессе фашизации.
Он создаёт моральную дистанцию, необходимую для оправдания последующего исключения.
После этого появляется коллективная логика.
Если один представитель группы совершил преступление, наказать необходимо не только его.
Группа должна:
«ответить»;
«доказать лояльность»;
«знать своё место».
Так индивидуальная ответственность заменяется категориальной.
Именно это открывает путь к производству внутреннего врага.
Внутренний враг
Не каждый чужой является врагом.
Враг — политическая категория значительно более высокой интенсивности.
Он не просто отличается.
Его существование интерпретируется как угроза общему целому.
Особенно разрушителен образ внутреннего врага.
Потому что он превращает часть собственного населения в политически подозрительный элемент.
С этого момента обычные признаки начинают перечитываться как доказательства нелояльности.
Знание другого языка.
Связи с другой страной.
Культурная автономия.
Интерес к истории собственного народа.
Региональная идентичность.
Всё может быть включено в одну подозрительную интерпретацию.
Это создаёт замкнутый цикл.
Чем сильнее государство подозревает группу, тем сильнее часть её представителей ощущает отчуждение.
Чем выше отчуждение, тем больше государство видит подтверждений первоначального подозрения.
Так возникает самоисполняющаяся система нелояльности.
Вместо того чтобы укреплять государственную принадлежность, политика подозрения начинает сама её разрушать.
Взаимная радикализация
Именно здесь становится особенно важным понятие взаимной этнофашизации.
Радикализация редко развивается в вакууме.
Национализм большинства создаёт страх меньшинства.
Страх вызывает защитную консолидацию.
Защитная консолидация интерпретируется большинством как доказательство сепаратизма.
Следует новое давление.
Внутри меньшинства укрепляются силы, утверждающие:
«они никогда не примут нас равными».
Затем радикалы большинства получают собственное доказательство:
«смотрите, они действительно настроены против нас».
Возникает петля:
подозрение ; защитная консолидация ; интерпретация консолидации как угрозы ; дополнительное давление ; контррадикализация ; новое подозрение.
При этом необходимо сохранять важнейшее различие:
симметрия механизма не означает симметрии власти, масштаба, ответственности или исторического контекста.
Государственный аппарат обладает возможностями, которых нет у небольшой группы.
Но сама логика взаимного подтверждения страха может существовать у обеих сторон.
Так система начинает двигаться не потому, что одна сторона изначально планировала распад.
Она движется потому, что каждый следующий шаг кажется защитной реакцией на предыдущий.
Сегрегация
Радикализация постепенно становится социальной структурой.
Люди начинают:
жить раздельно;
учиться раздельно;
работать преимущественно внутри собственных сетей;
получать информацию из разных медиасред.
Различие между группами перестаёт быть только культурным.
Оно становится структурой социальных связей.
Это особенно опасно.
Пока у человека есть друг, коллега, родственник другой группы, политическая формула:
«они все такие»
сталкивается с личным опытом.
В сегрегированной системе личного противоречащего опыта всё меньше.
Человек знает другую группу главным образом через:
медиа;
слухи;
политические сообщения;
резонансные преступления.
Образ другого становится легче управляемым.
Сегрегация поэтому является не только следствием недоверия.
Она сама начинает производить новое недоверие.
Получается ещё одна петля:
недоверие ; сокращение контактов ; меньше личного знания ; больше стереотипизации ; ещё больше недоверия.
На этом этапе цена интеграции уже выше.
Недостаточно провести информационную кампанию.
Необходимо заново создавать реальные социальные мосты.
Дезидентификация
Следующая стадия затрагивает уже саму политическую принадлежность.
Человек может сохранять паспорт и подчиняться закону, но перестать эмоционально воспринимать государство как своё.
Это и есть дезидентификация.
Она выражается не обязательно в открытом сепаратизме.
Сначала появляется мысль:
«это их государство».
Потом:
«наши интересы здесь никогда не будут защищены».
Затем:
«мы должны рассчитывать только на себя».
Именно на этой стадии культурная консолидация начинает приобретать политическую функцию.
Наряду с государственными институтами усиливаются:
локальные;
этнические;
религиозные;
региональные сети доверия.
Это ещё не обязательно плохо.
Но если общий уровень доверия последовательно ослабевает, альтернативная сеть постепенно начинает выполнять функции, которые раньше выполняло общее государство.
Человек ищет:
работу;
защиту;
финансы;
решение конфликтов
прежде всего внутри своей группы.
Так гражданская система становится пустой оболочкой над раздельными структурами доверия.
Именно здесь политическое единство начинает реально разрушаться.
Сепаратизм
Сепаратизм становится массово привлекательным не только благодаря националистической идее.
Он требует ответа на вопрос:
почему совместная жизнь в общем государстве стала восприниматься хуже альтернативы?
Если:
государство считается чужим;
элита региона видит собственную политическую выгоду;
существует территориальная база;
появляется экономический нарратив самостоятельности;
внешний центр предлагает поддержку,
идея выхода получает новую рациональность в глазах части общества.
Особенно опасен момент, когда сепаратизм перестаёт восприниматься как радикальная фантазия и становится одним из допустимых вариантов политического будущего.
После этого появляется борьба уже не только за политику внутри государства.
Появляется борьба за саму рамку государства.
На этой стадии взаимное недоверие резко усиливается.
Центр рассматривает автономистское требование как подготовку к выходу.
Региональные радикалы любую попытку центра восстановить управление — как подтверждение необходимости выхода.
Дилемма безопасности становится почти полной.
Распад
Распад — последняя стадия сенсограммы, но не обязательно мирный финал.
К этому моменту разрушается уже не только символическое единство.
Возникает вопрос:
кому принадлежат:
территория;
инфраструктура;
ресурсы;
силовые структуры;
границы;
города со смешанным населением.
Именно здесь абстрактный национальный проект сталкивается с реальной географией.
Почти никакая территория сложного государства не является идеально однородной.
Поэтому отделение одного субъекта способно открыть следующий конфликт внутри него.
Появляется фрактальный сепаратизм.
Если принцип звучит:
«каждая группа должна иметь собственное государство»,
то где остановить его применение?
Республика может отделиться от федерации.
Но район внутри республики может заявить собственное право.
Город.
Меньшинство.
Так геометрия распада начинает воспроизводиться вниз.
Одновременно усиливается внешняя вовлечённость.
Соседние государства.
Диаспоры.
Международные структуры.
Конфликт становится геополитическим.
Именно поэтому государственный распад редко означает простое административное разделение карты.
Он способен сопровождаться огромным разрушением:
доверия;
экономики;
инфраструктуры;
человеческих связей.
Сенсограмма как система обратных связей
Если собрать весь механизм, он выглядит так:
различие ; тотализирующая категоризация ; иерархия принадлежности ; дегуманизация ; внутренний враг ; взаимная радикализация ; сегрегация ; дезидентификация ; сепаратизм ; распад.
Но важнее увидеть обратные связи внутри этой линии.
иерархия ; отчуждение ; защитная консолидация ; подозрение ; усиление иерархии;
недоверие ; сегрегация ; отсутствие личного контакта ; стереотип ; новое недоверие;
давление центра ; региональная дезидентификация ; автономистская мобилизация ; страх центра ; дополнительное давление.
Именно петли делают систему самоускоряющейся.
На ранней стадии каждый следующий шаг ещё можно остановить сравнительно дешёво.
На поздней уже недостаточно изменить риторику.
Необходима перестройка институтов и восстановление разрушенных связей.
Главный вывод сенсограммы распада поэтому звучит так:
государство распадается политически в конце того процесса, который социально и психологически начался значительно раньше.
Именно поэтому настоящая политика территориальной целостности начинается не на границе.
Она начинается с равной субъектности внутри общего пространства.
ГЛАВА 70. СЕНСОГРАММА СУПЕРРАЗВИТИЯ
Сенсограмма Суперразвития начинается в той же точке, что и сенсограмма распада.
С различия.
Это принципиально важно.
Нооэтнизм не предполагает, что хорошее будущее возникает после исчезновения культурных, языковых и региональных различий.
Напротив.
Один и тот же исходный материал способен вести к противоположным результатам.
В первом случае различие интерпретируется как основание для иерархии.
Во втором — как потенциальная дополнительная возможность системы.
Поэтому основной вопрос находится не в количестве различий, а в механизме их организации.
Полная сенсограмма выглядит так:
различие ; субъектность ; проницаемость ; совместимость ; диалог ; рекомбинация ; коэволюция ; Панкультурный гетерозис ; производство новой сложности ; Суперразвитие.
Каждая стадия создаёт условия для следующей.
Но, как и в модели распада, автоматизма нет.
Разнообразие не превращается в инновацию только потому, что оно существует.
Необходима инфраструктура переходов.
Различие
Исходная точка та же.
Русский и татарин различаются.
Якутская и кавказская культурные среды различаются.
Москва и малый сибирский город различаются.
Разные религиозные системы по-разному отвечают на фундаментальные вопросы.
Различие не необходимо ни романтизировать, ни демонизировать.
Некоторые различия продуктивны.
Некоторые нейтральны.
Некоторые создают реальные конфликты норм.
Нооэтническая система должна уметь сказать:
«различие существует; теперь необходимо установить, что именно различается, какие последствия это создаёт и где возможна совместимость».
Это значительно точнее лозунга:
«все различия прекрасны».
Если практики несовместимы с общим правом, они подлежат критике и ограничению.
Но конфликт конкретной нормы не превращается автоматически в конфликт с человеческой ценностью носителя культуры.
Именно такая точность не позволяет различию перейти в иерархию.
Следующая операция — признание субъектности.
Субъектность
Нооэтнизм начинает положительную траекторию с принципа:
другой является субъектом, а не объектом нашего управления.
Это касается и человека, и культурного сообщества.
Человек имеет собственную:
волю;
биографию;
право на идентичность;
право на выход из идентичности.
Культура имеет способность:
создавать;
развиваться;
меняться;
передавать себя.
Но культура не получает права собственности на человека.
Таким образом, субъектность существует на нескольких уровнях.
Особенно важно равное гражданское достоинство.
Государство не принадлежит одной группе в той степени, в какой остальные являются гостями.
Каждый гражданин должен иметь возможность воспринимать общую систему как своё политическое пространство.
Из этого появляется принцип симметрии:
сильная идентичность одного не должна требовать ослабления достоинства другого.
Именно здесь расходятся две машины будущего.
Фашизирующая система спрашивает:
кто должен находиться выше?
Нооэтническая:
как несколько сильных субъектов могут сосуществовать без взаимного поглощения?
Из субъектности естественно вытекает проблема границы.
Сильный субъект должен уметь взаимодействовать с другими.
Следовательно, необходима проницаемость.
Проницаемость
Проницаемость — не растворение.
Это одна из ключевых идей всего проекта.
Культура с абсолютно открытыми границами может потерять способность воспроизводить собственное различие.
Культура с абсолютно закрытыми границами перестаёт получать внешние импульсы и всё больше воспринимает другое как угрозу.
Нооэтническая модель ищет:
устойчивое ядро + проницаемые границы.
Человек может:
говорить на нескольких языках;
читать чужую литературу;
перенимать элементы другой культуры;
вступать в смешанную семью;
не переставая обязательно быть носителем собственной исходной идентичности.
Проницаемость увеличивает количество возможных связей.
Но сама по себе она ещё не создаёт совместимости.
Если взаимодействуют системы с несовместимыми правилами и отсутствует общий правовой метауровень, контакт может лишь усилить конфликт.
Поэтому следующим этапом является совместимость.
Совместимость
Совместимость не требует одинаковости.
Два различных программных модуля могут работать вместе при наличии интерфейса.
Та же логика применима к социальным системам.
Общая правовая рамка.
Общий язык коммуникации.
Совместимые институты.
Базовые нормы человеческого достоинства.
Именно они позволяют различным культурным системам взаимодействовать, не договариваясь обо всём.
Русский православный, татарский мусульманин и нерелигиозный человек не обязаны иметь единое представление о метафизике.
Но они могут быть совместимы в гражданской системе, если признают:
право друг друга существовать;
общий закон;
процедуру разрешения конфликта.
Это и есть метауровень совместимости.
Совместимость снижает стоимость взаимодействия.
Но для появления нового качества требуется следующий шаг — не просто мирное сосуществование, а содержательный диалог.
Диалог
Диалог в Нооэтнической системе — не церемония взаимной вежливости.
Настоящий диалог допускает:
несогласие;
критику;
ошибку;
конфликт интересов.
Если стороны могут говорить только приятное друг о друге, это не диалог, а ритуал.
Диалог начинается там, где одна сторона способна сказать другой:
«я считаю эту вашу практику неправильной»,
не переходя к:
«поэтому вы как люди хуже нас».
И другая сторона способна ответить аргументом, а не требованием запрета критики.
Именно такая структура особенно важна для реальной коэволюции.
Закрытая культура не узнаёт о собственных слепых зонах.
Контакт с иной системой делает привычное правило видимым.
Человек впервые спрашивает:
почему мы делаем именно так?
может ли существовать другой способ?
Диалог поэтому является не только инструментом мира.
Он становится инструментом интеллектуального развития.
Но пока стороны лишь обсуждают друг друга, нового качества ещё нет.
Следующий этап — совместное создание.
Рекомбинация
Рекомбинация начинается там, где элементы различных систем соединяются в новой конфигурации.
Не обязательно культурной.
Это может быть:
образовательная модель;
технология;
компания;
городской проект;
музыкальная форма;
исследовательская программа.
Главная формула:
А + Б ; А; + Б; + С.
После взаимодействия исходные системы могут также измениться.
И появляется С — форма, которой раньше не существовало.
Именно это отличает рекомбинацию от простого обмена.
При обмене:
А получает элемент Б.
Б — элемент А.
При рекомбинации возникает новая система отношений между элементами.
Это один из главных механизмов Суперразвития.
Современная инновация вообще часто возникает на пересечении:
дисциплин;
регионов;
технологий.
Нооэтнизм добавляет к этой архитектуре культурное и языковое измерение.
Так разнообразие становится не только морально допустимым, но продуктивным.
Однако разовая успешная рекомбинация ещё не создаёт Суперразвития.
Необходим следующий уровень — коэволюция.
Коэволюция
Коэволюция означает, что взаимодействующие системы начинают развиваться в ответ друг на друга, создавая взаимно усиливающиеся изменения.
Например, появляется новая технология поддержки малого языка.
Язык становится удобнее в цифровой среде.
Молодёжь создаёт больше контента.
Рост контента увеличивает корпус данных.
Лучший корпус позволяет создать ещё более качественную технологию.
Получается:
технология ; использование языка ; новые данные ; лучшая технология.
Это коэволюционный цикл.
Или два региона создают совместный университетский проект.
Проект формирует новую специализацию.
Появляются компании.
Компании создают спрос на специалистов.
Университеты расширяют программу.
Экономическая связь между регионами усиливается.
Так разовый проект превращается в самовоспроизводящуюся сеть развития.
Коэволюция особенно важна потому, что именно здесь положительная траектория становится самоускоряющейся.
В сенсограмме распада такой эффект давала взаимная радикализация.
В сенсограмме Суперразвития его даёт взаимное усиление возможностей.
Это зеркальные процессы.
Там одна сторона создаёт больше страха у другой.
Здесь одна сторона создаёт больше возможностей для другой.
Панкультурный гетерозис
На этой стадии появляется возможный эффект Панкультурного гетерозиса.
Не как биологический закон.
Не как утверждение о превосходстве «смешанных людей».
А как гипотеза о том, что некоторые рекомбинации различающихся культурных и интеллектуальных систем способны создавать дополнительное качество, которого не было у участников по отдельности.
Ключевое слово — некоторые.
Разнообразие не гарантирует успеха.
Оно может увеличить и конфликтность.
Гетерозис требует:
компетентности;
доверия;
проницаемости;
общего интерфейса;
свободы эксперимента.
При этих условиях различие начинает увеличивать пространство поиска.
Один участник видит решение, которое другой не рассматривал.
Один язык хранит понятие, отсутствующее в привычной концептуальной рамке другого.
Один регион имеет опыт, который неожиданно оказывается полезным в новой технологической задаче.
Так возникает продуктивное несовпадение.
Если общество умеет систематически создавать среды для подобных встреч, Панкультурный гетерозис становится не случайностью, а одним из возможных двигателей инновационной системы.
Производство новой сложности
До этого момента Нооэтнизм в основном организовывал уже существующее многообразие.
Теперь возникает принципиально новая стадия.
Система начинает производить новые формы разнообразия.
Новая профессия.
Новый язык описания.
Новый культурный жанр.
Новая метаидентичность.
Новая технология.
Новый институт.
Это важнейший переход.
Живая система развивается не только потому, что сохраняет уже имеющиеся элементы.
Она постоянно увеличивает число потенциальных комбинаций.
Следовательно, продуктивная сложность является самовоспроизводящейся.
различие ; взаимодействие ; новое качество ; новые различия ; новые взаимодействия.
Это качественно отличается и от унификации, и от простого сохранения традиций.
Унификация уменьшает число вариантов.
Музейное сохранение фиксирует существующие.
Суперразвитие создаёт новые варианты, не уничтожая без необходимости исходные.
Именно поэтому культура в Нооэтнической системе становится не архивом прошлого, а фабрикой будущего.
Суперразвитие
Последняя стадия сенсограммы — не состояние завершённости.
Суперразвитие не является точкой, в которой общество наконец становится идеальным.
Это режим системы.
Она ускоренно расширяет собственное пространство возможностей.
Новые знания создают новые технологии.
Новые технологии расширяют доступ к знаниям.
Новые культурные связи создают новые продукты.
Новые продукты формируют новые рынки и компетенции.
Новые компетенции увеличивают количество возможных комбинаций.
Возникает положительный цикл:
новая возможность ; новый субъект действия ; новая комбинация ; новое качество ; ещё большее пространство возможностей.
Именно поэтому Суперразвитие отличается от простого роста.
Рост увеличивает количество результата.
Суперразвитие увеличивает способность производить новые типы результата.
В таком обществе многообразие перестаёт быть только проблемой политической стабильности.
Оно становится одним из источников:
интеллектуальной;
культурной;
экономической;
организационной
производительности.
Сенсограмма как положительная обратная связь
В полном виде положительная траектория выглядит так:
различие ; равная субъектность ; проницаемость ; совместимость ; диалог ; рекомбинация ; коэволюция ; Панкультурный гетерозис ; производство новой сложности ; Суперразвитие.
Но, как и в модели распада, особенно важны обратные связи.
доверие ; больше контактов ; больше личного знания ; меньше стереотипизации ; больше доверия;
цифровизация языка ; больше использования ; больше данных ; лучшие инструменты ; ещё больше использования;
межрегиональное сотрудничество ; новые специализации ; больше взаимной экономической выгоды ; больше сотрудничества;
рекомбинация ; инновация ; новые компетенции ; больше вариантов рекомбинации.
Именно поэтому две сенсограммы структурно зеркальны.
Распад может самоускоряться.
Но и Суперразвитие способно стать самоускоряющейся системой.
Главный политический вопрос заключается в том, какие положительные обратные связи общество институционально поддерживает.
Производит ли оно:
страх,
или
возможности?
Сегрегацию,
или
мосты?
Категориальную подозрительность,
или
совместную деятельность?
Именно это приводит нас к самой компактной формуле всего суперкомпендиума.
Перед нами не просто две политики.
Перед нами две противоположные машины производства будущего.
ГЛАВА 71. ФАШИЗМ И НООЭТНИЗМ КАК ДВЕ ПРОТИВОПОЛОЖНЫЕ МАШИНЫ БУДУЩЕГО
В первой части суперкомпендиума фашизм был рассмотрен не только как название конкретных исторических режимов, но — в рамках авторской расширенной модели — как определённый тип политической организации различия.
Такое употребление требует постоянного различения.
Исторический итальянский фашизм, германский нацизм и другие конкретные движения обладают собственной исторической спецификой.
Нооэтнизм не утверждает, что всякая дискриминация, авторитарность, национализм или групповая замкнутость автоматически являются фашизмом.
Но авторская модель выделяет структурный генотип фашизации:
абсолютизированное коллективное сверхцелое ; иерархия принадлежности ; производство врага ; моральное исключение ; оправдание принуждения и насилия.
Именно с этой структурой Нооэтнизм находится в прямом противопоставлении.
Поэтому перед нами действительно две машины.
Под машиной здесь понимается не заговор и не единый тайный центр.
Это система взаимосвязанных механизмов, каждый из которых повышает вероятность следующего состояния.
Фашистская машина преобразует различие в иерархию.
Нооэтническая — в совместимость.
Фашистская превращает принадлежность в основание ограничения личности.
Нооэтническая — в дополнительное пространство её субъектности.
Фашистская производит мобилизацию через врага.
Нооэтническая стремится производить кооперацию через возможность совместного создания нового.
Машина производства врага
Фашизация нуждается не просто в различии.
Ей необходим политически заряженный чужой.
Чужой объясняет:
почему общество переживает трудности;
кто мешает возрождению;
против кого необходимо объединиться.
Этим объясняется чрезвычайная функциональность образа врага.
Он одновременно:
упрощает причинность;
концентрирует эмоцию;
создаёт групповую солидарность;
оправдывает чрезвычайные меры.
Сложные проблемы становятся простыми.
Экономический кризис?
Виновата группа.
Культурная тревога?
Группа.
Политическая нестабильность?
Внутренние предатели.
Таким образом, машина врага выполняет когнитивную функцию.
Она освобождает человека от необходимости работать со сложной причинностью.
Но цена этого упрощения огромна.
Общество начинает систематически ошибаться в диагностике собственных проблем.
Если причиной жилищного конфликта является плохая миграционная политика, а виновным объявляется этнос, реальная причина сохраняется.
Конфликт повторяется.
Каждое повторение дополнительно подтверждает образ врага.
Так ошибочная модель становится самоподдерживающейся.
Именно поэтому антифашистская политика не может ограничиваться моральным призывом:
«не ненавидьте».
Она должна создавать более точную причинную модель реальности.
Машина производства совместимости
Нооэтнизм работает противоположно.
Когда возникает конфликт, первый вопрос звучит не:
«какая группа виновата?»
А:
«какой именно механизм создаёт проблему?»
Языковой барьер?
Рынок труда?
Сегрегация?
Дискриминация?
Экономическая конкуренция?
Историческая память?
Радикальная организация?
Конкретное преступление?
Так категория разлагается на механизм.
После этого появляется возможность точечного решения.
Это и есть машина производства совместимости.
Она не требует, чтобы люди любили друг друга.
Она создаёт:
общие правовые рамки;
перевод;
образование;
медиацию;
смешанные профессиональные сети;
интерфейсы между культурами.
Совместимость является более реалистичной задачей, чем универсальная эмоциональная гармония.
Люди могут:
не разделять религию друг друга;
не любить определённые традиции;
по-разному интерпретировать историю.
Но при этом способны:
учиться;
торговать;
работать;
решать спор через право;
создавать совместные проекты.
Именно поэтому Нооэтнизм не строится на обязательном взаимном восхищении.
Он строится на институциональной возможности жить и развиваться вместе при сохранении реальных различий.
Замкнутая идентичность
Фашизирующая машина заинтересована в ясной границе.
Настоящий член коллектива должен быть узнаваем.
Чем сложнее идентичность, тем труднее мобилизовать её против другого.
Если человек одновременно:
русский;
родственник татарина;
гражданин России;
член международного профессионального сообщества,
формула тотальной вражды становится психологически дороже.
Следовательно, фашизация стремится упростить принадлежность.
Ты должен выбрать.
Кто ты прежде всего?
С кем ты?
Такая логика превращает идентичность в эксклюзивную лояльность.
Особенно подозрительными становятся:
смешанные семьи;
космополитичные города;
трансэтнические люди;
международные связи.
Потому что они нарушают чистоту границы.
Замкнутая идентичность поэтому является не просто культурной консервативностью.
В радикальной форме она становится политической технологией сокращения множественности человека.
Открытая многоуровневая идентичность
Нооэтнизм действует противоположно.
Он не уничтожает сильную этническую принадлежность.
Он снимает требование её исключительности.
Человек способен быть одновременно:
носителем этнической культуры;
жителем региона;
россиянином;
профессионалом;
участником транснациональной научной или культурной сети.
Идентичность становится вложенной, а не взаимоисключающей.
Особенно важно, что открытость не означает бесконечной текучести.
Человек имеет право иметь очень устойчивую традиционную идентичность.
Право на культурную консервативность также является частью свободы.
Нооэтнизм требует только одного:
собственная устойчивость не должна автоматически превращаться в право подчинять другого.
Открытая многоуровневая идентичность поэтому определяется не слабостью принадлежности, а совместимостью нескольких сильных принадлежностей.
Именно это создаёт политическую устойчивость большого государства.
Человек не вынужден выбирать:
этнос
или
Россия.
Регион
или
федерация.
Мировая культура
или
собственная традиция.
Чем меньше взаимоисключающих выборов создаёт система, тем меньше энергии она производит для радикальной мобилизации.
Иерархия групп
Фашизирующая машина организует различия вертикально.
Кто-то:
выше;
центральнее;
подлиннее;
более заслуживает политического пространства.
Даже если юридическое равенство формально сохраняется, символическая иерархия постепенно меняет поведение институтов.
Большинство начинает воспринимать привилегию как нормальность.
Меньшинство — равное требование как дерзость.
Так возникает асимметрия морального языка.
Когда группа большинства отстаивает идентичность — это патриотизм.
Когда меньшинство — подозрение.
Когда один язык расширяется — естественное развитие.
Когда другой — политическая угроза.
Именно подобная асимметрия легитимности субъектности является важным предфашистским механизмом.
Потому что она создаёт не просто разницу положения.
Она создаёт разницу в самом праве иметь интерес.
Симметрия субъектностей
Нооэтнизм отвечает принципом симметрии субъектностей.
Это не означает механического равенства всех политических инструментов.
Малому языку может требоваться дополнительная инфраструктурная поддержка.
Русский язык как общий язык всей страны объективно выполняет функции, которые не выполняет малый локальный язык.
То есть инструменты могут быть асимметричными.
Но базовый принцип симметричен:
ни один человек и ни одна культура не получают меньшего человеческого достоинства из-за происхождения.
Именно поэтому ранее была сформулирована конструкция:
симметрия принципов / возможная асимметрия инструментов.
Это очень важное различие.
Справедливость не требует одинаковой программы для русского языка с десятками миллионов носителей и языка малочисленного народа.
Но она требует, чтобы поддержка малого языка не интерпретировалась как менее легитимная человеческая потребность.
Симметрия субъектностей переводит политический спор:
от
«кто имеет больше естественных прав»
к
«какие разные инструменты необходимы, чтобы субъекты могли полноценно существовать в одной системе?»
Насильственная гомогенизация
Фашистская машина стремится к уменьшению внутреннего различия.
Единый образ человека легче мобилизовать.
Единый исторический нарратив легче сакрализировать.
Единый язык идентичности легче противопоставить чужому.
Поэтому отклонение начинает восприниматься как слабость или подозрение.
Но гомогенизация имеет фундаментальную цену.
Она уменьшает:
культурное разнообразие;
личную свободу;
количество альтернативных способов мышления.
Особенно разрушительной становится принудительная ассимиляция.
Человеку сообщается:
«чтобы считаться полноценным членом общего государства, ты должен стать меньше похож на самого себя».
В краткосрочной перспективе это может создавать внешнюю унификацию.
В долгосрочной — дезидентификацию.
Потому что государственная принадлежность начинает ассоциироваться с потерей собственной.
Так инструмент единства производит мотив выхода.
Именно в этом состоит один из парадоксов националистического спасения России.
Рекомбинационное многообразие
Нооэтнизм не просто терпит разнообразие.
Он стремится перевести его из состояния раздельности в рекомбинационный режим.
Это означает:
культуры сохраняют ядро;
границы становятся проницаемее;
между ними возникают интерфейсы;
новые формы создаются добровольно.
Ключевой момент — отсутствие принуждения.
Панкультурная рекомбинация не требует смешивания всех со всеми.
Она создаёт пространство, где смешение возможно и социально не наказывается.
Это позволяет существовать одновременно:
традиционным культурам;
смешанным формам;
новым Метакультурам.
Таким образом, Нооэтнизм не заменяет однородность одной формой принудительной гибридизации.
Он увеличивает количество доступных культурных траекторий.
Человек может:
сохранять;
перенимать;
смешивать;
создавать новое.
Именно это соответствует общему Нооцентрическому критерию:
после институционального решения пространство субъектных возможностей должно расширяться, а не сокращаться.
Мобилизация против другого
Фашистская машина обладает огромной силой мобилизации.
Это необходимо признать.
Страх.
Унижение.
Образ врага.
Ощущение угрозы.
Они способны чрезвычайно быстро объединять большие массы людей.
Именно поэтому фашизм исторически может казаться эффективным в условиях кризиса.
Он упрощает.
Концентрирует.
Подчиняет.
Но такая эффективность имеет структурную проблему.
Для поддержания высокой мобилизации требуется постоянный источник угрозы.
Если старый враг исчезает, система должна:
найти нового;
расширить категорию предателей;
увеличить интенсивность конфликта.
Иначе мобилизационная энергия падает.
Следовательно, машина врага имеет тенденцию воспроизводить саму необходимость врага.
Мирное состояние становится для неё идеологически неудобным.
Это очень важное отличие от Нооэтнической системы.
Совместное производство нового
Нооэтнизм должен решить значительно более трудную задачу.
Создать сильную коллективную мотивацию без врага.
Не:
«объединимся, потому что они нас ненавидят».
А:
«объединимся, потому что вместе можем создать то, чего не способны создать по отдельности».
Это существенно более сложная форма солидарности.
Страх мобилизует быстро.
Совместное созидание требует:
доверия;
организации;
компетентности;
долгого горизонта.
Но если такая система возникает, ей не требуется постоянная внешняя угроза для воспроизводства.
Её энергия производится внутри самого цикла развития.
Совместный проект создаёт результат.
Результат повышает доверие.
Доверие позволяет запускать более сложный проект.
Новый проект создаёт более высокую взаимную зависимость.
Так появляется положительная петля:
сотрудничество ; результат ; доверие ; более сложное сотрудничество ; более сильный результат.
Именно это является функциональным эквивалентом мобилизационной энергии, но без необходимости производить врага.
Два понимания силы
В глубине противопоставления находится различное понимание силы.
Фашистская сила преимущественно концентрируется.
Сильное целое — значит:
слабее автономия части.
Меньше несогласия.
Меньше вариативности.
Больше дисциплины.
Нооэтническая сила строится иначе.
Сильное целое потому сильно, что состоит из сильных совместимых субъектов.
Сильный человек.
Сильная культура.
Сильный регион.
Сильное государство.
Они не обязаны быть слабыми, чтобы общее целое стало сильным.
Напротив.
Главная задача института — создать такую архитектуру, где усиление части при определённых условиях увеличивает потенциал целого.
Это и есть положительная субъектная сумма.
Поэтому две модели отвечают противоположно на вопрос:
что необходимо сделать с разнообразием для увеличения силы?
Фашистская логика:
подчинить разнообразие единой иерархии.
Нооэтническая:
сделать разнообразные субъектности совместимыми и продуктивно взаимодействующими.
Две модели государства
Из этого вытекает противоположное понимание государства.
В фашизирующей модели государство стремится стать политическим воплощением коллективного сверхцелого.
Оно определяет:
подлинную принадлежность;
правильную память;
врага;
степень лояльности.
Человек получает смысл сверху.
Нооэтническое государство должно быть устроено иначе.
Оно является оператором совместимости.
Обеспечивает:
право;
общий язык коммуникации;
безопасность;
инфраструктуру;
процедуры.
Но не решает за человека его полную культурную биографию.
Не определяет, какая степень этничности является правильной.
Не выбирает допустимого супруга.
Не присваивает идентичность против воли.
Это менее эффектная модель государства.
Но она значительно устойчивее в сложном обществе.
Потому что гражданин лоялен не потому, что его заставили стать культурно правильным.
А потому, что государство расширяет пространство его достойного существования.
Две модели исторической памяти
Фашистская машина использует прошлое мобилизационно.
История становится рассказом:
о величии;
унижении;
предательстве;
необходимости возрождения.
Сложность неудобна.
Нужна ясная драматургия.
Кто герой?
Кто враг?
Кто виноват?
Нооэтническая модель, наоборот, требует сложной памяти.
Один и тот же исторический процесс может иметь:
установленные факты;
несколько историографических объяснений;
различные коллективные памяти.
Признание этой многослойности не уничтожает патриотизм.
Оно делает его менее зависимым от мифа об абсолютной безошибочности собственной группы.
Особенно важно правило:
историческая память может наследоваться; персональная вина не наследуется.
Так общество способно помнить преступление без производства новых наследственных врагов.
Именно это переводит память из топлива конфликта в ресурс самопонимания.
Две модели технологии
Даже технология оказывается встроена в противоположные машины.
Фашизирующая система получает в ИИ возможность:
профилировать;
ранжировать;
наблюдать;
предсказывать нелояльность;
автоматизировать подозрение.
Технология делает категориальную иерархию точнее и масштабнее.
Нооэтническая система использует тот же класс технологий для:
перевода;
образования;
выявления структурной дискриминации;
конфликтологии;
расширения доступа к культуре.
Различие не в самой вычислительной мощности.
Оно находится в целевой функции системы.
Один алгоритм спрашивает:
«кто представляет риск из-за своей категории?»
Другой:
«какая структура отношений увеличивает риск конфликта и что можно изменить?»
Первый превращает человека в объект.
Второй анализирует среду.
Именно поэтому технологический прогресс сам по себе не гарантирует Нооэтнического будущего.
Он только увеличивает мощность той машины, в которую встроен.
Две модели будущего
Фашистская машина парадоксально ориентирована в прошлое.
Она обещает будущее через восстановление.
Вернуть:
величие;
чистоту;
порядок;
утраченное единство.
Будущее становится формой мифологизированного прошлого.
Нооэтнизм ориентирован иначе.
Он не обещает восстановить идеальную эпоху.
Он предполагает создание форм, которых раньше вообще не существовало.
Метакультура.
Панкультурные лаборатории.
НооЛингва.
Гибридный интеллект.
Метаэтнические системы.
Именно поэтому его базовая операция — не реставрация, а рекомбинация.
Можно выразить предельно кратко:
фашизм сакрализует утраченное прошлое; Нооэтнизм проектирует ещё не существовавшее будущее.
Но проект будущего остаётся Нооэтническим только до тех пор, пока не превращается в новую обязательную утопию.
Именно поэтому свобода и обратимость сохраняются даже здесь.
Две машины в предельном виде
Теперь обе системы можно представить рядом.
Первая:
различие ; категоризация ; абсолютная идентичность ; иерархия ; коллективное сверхцелое ; враг ; дегуманизация ; моральное исключение ; принуждение ; замыкание ; взаимная радикализация ; распад или репрессивная гомогенизация.
Вторая:
различие ; субъектность ; равное достоинство ; проницаемость ; совместимые идентичности ; диалог ; взаимодействие ; рекомбинация ; коэволюция ; новое качество ; расширение субъектности ; Суперразвитие.
Обе машины используют один исходный материал:
человеческое различие.
Но производят противоположные результаты.
Первая превращает различие в основание контроля.
Вторая — в пространство дополнительных возможностей.
Первая уменьшает сложность, чтобы увеличить управляемость.
Вторая учится управлять сложностью, не уничтожая её.
Первая достигает единства через сокращение субъектности частей.
Вторая стремится увеличить общую силу через координацию сильных частей.
Именно здесь находится центральная развилка всей книги.
Главный вопрос не о национальности
Поэтому главный вопрос российского будущего в конечном счёте звучит не так:
какой народ должен быть главным?
Не:
сколько должно быть мигрантов?
Не:
какие республики следует усилить или ослабить?
Все эти вопросы могут быть важны в конкретной политике.
Но они являются вторичными.
Первичный вопрос:
какой тип причинной машины организует различия в России?
Если:
категоризация;
иерархия;
подозрение;
замыкание,
то даже патриотическая риторика способна производить распад.
Если:
равная субъектность;
проницаемость;
совместимость;
рекомбинация,
то даже очень сложное культурное пространство может стать источником силы.
Именно поэтому Нооэтнизм не является проектом «для меньшинств».
И не является проектом ослабления русского народа.
Он претендует на значительно более широкую роль:
создать такую архитектуру России, в которой историческая сила русской культуры, субъектность остальных народов, свобода личности и единство государства перестают быть взаимоисключающими переменными.
Это и есть принцип положительной суммы.
Предельная формула
В начале книги существовала развилка:
фашизм и распад
или
Нооэтнизм и Суперразвитие.
Теперь её смысл раскрыт полностью.
Распад — не случайная внешняя катастрофа.
Он может быть конечным продуктом машины, которая пытается спасти государство через иерархию принадлежности.
Суперразвитие — не фантастический скачок.
Оно может стать предельным продуктом противоположной машины, если общество научится превращать различия в:
субъектность;
связи;
знание;
рекомбинацию;
коэволюцию.
Поэтому две альтернативы можно выразить двумя краткими сенсограммами.
Первая:
различие ; страх ; замыкание ; иерархия ; враг ; радикализация ; сегрегация ; дезидентификация ; распад.
Вторая:
различие ; субъектность ; проницаемость ; взаимодействие ; рекомбинация ; коэволюция ; новое качество ; Суперразвитие.
Между ними нет одной магической точки выбора.
Выбор совершается постоянно.
В:
школе;
семье;
медиа;
миграционной политике;
федерализме;
языковой инфраструктуре;
архитектуре ИИ;
городе;
университете;
правоохранительной системе.
Каждый институт ежедневно добавляет небольшое движение в одну из двух сторон.
Именно поэтому будущее России не решается одним историческим актом.
Оно непрерывно производится структурой миллионов взаимодействий.
В этом и заключается окончательное противопоставление двух машин.
Фашистская машина спрашивает:
кого необходимо подчинить или исключить, чтобы наше целое стало сильнее?
Нооэтническая:
как организовать различия так, чтобы увеличение субъектности каждого совместимого участника увеличивало возможности целого?
Первый вопрос ведёт к политике иерархии.
Второй — к политике развития.
И именно выбор между этими двумя принципами определяет, станет ли российская сложность механизмом саморазрушения — или материалом для создания формы цивилизации, которой прежде ещё не существовало.
*****
ГЛАВА 72. ГЛАВНЫЙ ПАРАДОКС СЕМИТОМНИКА
Весь семитомник можно свести к одному парадоксу.
Россия обладает огромным многообразием.
Именно это многообразие способно стать одним из механизмов её распада.
И именно оно же способно стать одним из важнейших источников её Суперразвития.
На первый взгляд эти утверждения противоречат друг другу.
Если многообразие опасно, его следовало бы уменьшать.
Если оно полезно, его следовало бы увеличивать.
Но обе постановки слишком примитивны.
Ни количество народов, ни количество языков, ни число региональных идентичностей сами по себе не определяют направление развития системы.
Решающим является другое:
как устроены отношения между различающимися субъектами.
Одно и то же культурное различие может быть организовано как:
граница;
иерархия;
подозрение;
линия политической мобилизации.
Или как:
интерфейс;
дополнительная компетенция;
источник знания;
пространство рекомбинации.
Поэтому центральным объектом всей теории оказывается не этнос сам по себе.
Не большинство.
Не меньшинство.
Не даже государство.
Главным объектом становится архитектура взаимодействия сложной системы.
Именно здесь находится ответ на главный парадокс семитомника.
Многообразие как потенциальная причина распада
Многообразие увеличивает количество потенциальных линий различия.
Язык.
Религия.
Историческая память.
Регион.
Происхождение.
Культурная норма.
Само по себе это ещё не означает конфликт.
Но каждая линия различия может быть политизирована.
Если общество начинает интерпретировать её через вопрос:
«кто из нас имеет больше прав на общее пространство?»
появляется иерархизация.
Если одна группа считает государство собственным в большей степени, чем другие, у остальных возникает проблема политической принадлежности.
Если культура большинства воспринимает любое усиление культуры меньшинства как потерю собственного статуса, возникает игра с нулевой суммой.
Если меньшинство считает любое общее государственное требование механизмом ассимиляции, ответная закрытость усиливается.
Так нейтральное различие получает конфликтную архитектуру.
Особенно опасно наложение нескольких линий одновременно.
Представим территорию, где:
этническое различие совпадает с религиозным;
религиозное — с языковым;
языковое — с региональным;
региональное — с экономическим неравенством.
Тогда один социальный конфликт способен активировать сразу всю систему идентичностей.
Экономическая проблема становится этнической.
Этническая — религиозной.
Региональная — геополитической.
Именно такая совмещённость границ увеличивает конфликтогенность сложного общества.
Если же границы перекрещиваются, ситуация иная.
Человек одной этничности работает с представителем другой.
Имеет родственников третьей.
Живёт в смешанном городе.
Говорит на нескольких языках.
Относится к профессиональному сообществу, которое пересекает этнические границы.
Тогда одна линия конфликта не способна легко разделить общество на два чистых лагеря.
Следовательно, многообразие становится опасным не потому, что различий много.
Оно становится опасным, когда различия организованы как совпадающие линии политического разлома.
То же многообразие как потенциальный источник сверхразвития
Но та же сложность создаёт противоположную возможность.
Каждая дополнительная культурная, языковая, региональная или интеллектуальная система увеличивает количество потенциальных комбинаций.
Разные языки дают доступ к разным текстам и сетям.
Разные регионы — к различным экономическим и природным условиям.
Разные культурные традиции — к различным историческим решениям человеческих проблем.
Разные формы социальной организации — к различным институциональным опытам.
Если между ними существуют интерфейсы, многообразие перестаёт быть набором параллельных миров.
Оно превращается в комбинаторное пространство.
Из этого возникает принцип, который проходил через всю позитивную часть суперкомпендиума:
разнообразие не создаёт Суперразвитие непосредственно; оно создаёт пространство потенциальных рекомбинаций.
Чтобы потенциал стал реальностью, необходимы:
проницаемость;
доверие;
общий язык коммуникации;
перевод;
образование;
институциональная совместимость;
свобода эксперимента.
Тогда те же различия, которые в системе распада создавали дополнительные линии конфликта, начинают создавать дополнительные линии сотрудничества.
Один регион знает то, чего не знает другой.
Один язык связывает страну с внешним рынком.
Одна культурная традиция предоставляет неожиданный материал для дизайна.
Одна историческая форма хозяйства становится источником новой экологической гипотезы.
Одна локальная практика после научной проверки оказывается полезной далеко за пределами исходной среды.
Именно здесь многообразие превращается в производительную сложность.
Поэтому правильнее говорить не о «сверхразвитии благодаря большому числу народов», а о Суперразвитии благодаря высокой способности сложного общества рекомбинировать разнородные компетенции.
Это значительно более строгая формула.
Почему дело не в количестве народов
Можно представить две страны с одинаковым числом этнических групп.
Первая обладает:
высоким доверием;
общим правовым пространством;
многоязычными компетенциями;
смешанными социальными сетями;
низкой дискриминацией.
Вторая:
сегрегирована;
иерархизирована;
разделена историческими взаимными обвинениями;
имеет слабые общие институты.
Формально этническое разнообразие одинаково.
Системный результат — противоположен.
Можно представить и другое сравнение.
Страна с небольшим количеством этнических групп может пережить крайне разрушительный конфликт.
А значительно более многообразное общество — сохранять устойчивость.
Следовательно, сам подсчёт народов почти ничего не говорит о будущем государства без анализа структуры отношений между ними.
Это особенно важно для России.
Иногда её многоэтничность описывается почти как природная проблема:
слишком много народов;
слишком большая территория;
слишком много республик.
Но такая постановка снимает ответственность с институтов.
Если сама сложность является причиной, остаются два выхода:
уменьшить сложность
или
смириться с риском.
Нооэтнизм предлагает третий вариант:
увеличить способность системы работать со сложностью.
Это фундаментальный поворот.
Проблема не обязательно в том, что элементов слишком много.
Возможно, слишком слаб интерфейс между элементами.
Не слишком много языков.
А слишком высокая стоимость взаимодействия между ними.
Не слишком много региональных идентичностей.
А слишком слабая совместимость региональной и общегражданской принадлежности.
Не слишком много культур.
А слишком мало пространств, где они создают что-то совместно.
Именно так количественная постановка сменяется архитектурной.
Почему дело не в самом различии
Различие может быть очень большим и не приводить к вражде.
И наоборот.
Сравнительно небольшое культурное различие способно стать основанием жесточайшего конфликта, если получает политическое значение.
Это означает, что между объективным различием и конфликтом существует интерпретационный и институциональный слой.
Человек замечает отличие.
Но дальше возможны разные выводы.
Первый:
«он отличается от меня».
Второй:
«поэтому он хуже».
Третий:
«поэтому он опасен».
Четвёртый:
«следовательно, его права должны быть ограничены».
Каждый переход требует дополнительной операции.
И ни одна из них логически не следует из самого различия.
Именно поэтому фашизация является производством политического смысла из различия.
Она не обнаруживает естественную иерархию.
Она создаёт её.
То же верно в обратную сторону.
Из культурного отличия также не следует автоматически:
«это источник инновации».
Чтобы различие стало ресурсом, требуется:
понять;
перевести;
включить во взаимодействие;
проверить возможную рекомбинацию.
Следовательно, и конфликт, и продуктивность являются результатами организации различия, а не его естественными свойствами.
Это один из важнейших выводов всей книги.
Решающая роль архитектуры взаимодействия
Архитектура взаимодействия отвечает на несколько фундаментальных вопросов.
Первый:
кем считается человек прежде всего — личностью или представителем категории?
Если категория полностью определяет человека, система склоняется к коллективизации.
Если личность полностью отрывается от культурных связей, исчезает возможность защищать реальные коллективные формы наследия.
Нооэтническая архитектура удерживает оба уровня.
Человек имеет культурную принадлежность.
Но не принадлежит культуре как собственность.
Второй вопрос:
насколько проницаемы границы?
Полностью закрытые группы накапливают отчуждение.
Полностью растворённые перестают быть субъектами культурного воспроизводства.
Необходима проницаемость при сохранении ядра.
Третий:
существует ли общий метауровень?
Если разные сообщества не имеют:
общего права;
общей инфраструктуры;
общего пространства коммуникации,
они постепенно превращаются в параллельные общества.
Если общий метауровень поглощает культурные системы, возникает ассимиляция.
Следовательно, требуется:
общность без поглощения.
Четвёртый:
как система обрабатывает конфликт?
Переносит ли индивидуальное действие на группу?
Или локализует ответственность?
Производит ли коллективную вину?
Или различает организацию, человека, идеологию и народ?
Пятый:
что происходит после контакта?
Только терпимость?
Или:
взаимное обучение;
совместная деятельность;
рекомбинация?
Именно последний параметр определяет переход от гармонизации к Суперразвитию.
Таким образом, архитектура взаимодействия включает одновременно:
право;
образование;
языки;
город;
экономику;
медиа;
цифровые системы;
культуру;
федерализм.
Ни одна отдельная реформа не способна заменить эту систему.
Архитектура распада
Можно теперь описать архитектуру распада как целостную конструкцию.
В ней человек встроен прежде всего в жёсткую категорию.
Категории организованы иерархически.
Общая гражданская принадлежность распределена неравномерно.
Границы между группами закрываются.
Социальные сети сегрегируются.
Историческая память используется для воспроизводства наследственной претензии или вины.
Миграция становится теневой.
Медиа этнизируют индивидуальные события.
Политические предприниматели превращают страх в ресурс мобилизации.
Центр подозревает сильную региональную идентичность.
Регион интерпретирует центр как угрозу.
Возникает система, в которой почти каждый участник способен считать своё действие оборонительным.
Но сумма оборонительных действий создаёт наступательную динамику для другого.
Именно поэтому распад может происходить без единого автора распада.
Система сама воспроизводит причинную цепь.
Это особенно важный вывод.
Не каждый разрушительный процесс требует заговора.
Иногда институты и ожидания создают такую структуру стимулов, в которой рациональные локальные решения производят иррациональный общий результат.
Именно такую систему необходимо менять архитектурно.
Архитектура Суперразвития
Противоположная архитектура строится иначе.
Человек сохраняет индивидуальную субъектность.
Этнос — культурную.
Регион — институциональную.
Государство — общую политическую.
Ни один уровень не претендует на полное поглощение остальных.
Общий русский язык обеспечивает межрегиональную коммуникацию.
Другие языки получают технологическую жизнеспособность.
НооКоммуникатор снижает стоимость перевода.
НооЛингва — стоимость изучения языка.
Нооэтническое образование формирует умение работать с различием.
НЭИИ помогает анализировать процессы, но не создаёт этнические рейтинги людей.
Миграция управляется как жизненный цикл.
Города уменьшают анклавную изоляцию.
Федерализм позволяет региональные эксперименты.
Ноокультурная инфраструктура делает культурное наследие доступным для творческой рекомбинации.
Панкультурные лаборатории превращают контакт в совместное производство.
Получается система, где:
различия не уничтожаются, но стоимость взаимодействия между ними последовательно уменьшается.
Это и есть фундаментальная экономическая и цивилизационная задача Эконооэтнизма.
Чем дешевле качественное взаимодействие разнородных субъектов, тем больше потенциальных комбинаций становится практически достижимыми.
От национальной политики к инженерии совместимой сложности
Именно здесь появляется категория, которая может суммировать институциональную часть всего проекта, — инженерия совместимой сложности.
Термин «инженерия» требует оговорки.
Речь не идёт о проектировании людей как деталей.
Общество не является машиной, которую можно полностью рассчитать.
Человек способен:
сопротивляться;
изменять цель;
создавать неожиданное;
выходить за пределы модели.
Поэтому инженерия совместимой сложности — не тотальная социальная инженерия.
Она означает проектирование условий взаимодействия между свободными субъектами.
Можно проектировать:
правовые интерфейсы;
цифровую инфраструктуру;
системы перевода;
процедуры медиации;
образовательные среды;
механизмы обратной связи.
Нельзя проектировать конечную личность человека.
Именно поэтому предметом новой инженерии становится не идентичность, а совместимость идентичностей.
Не культура, а условия её свободного взаимодействия с другими.
Не этнос, а интерфейс между этносом, человеком, регионом и государством.
В этом смысле национальная политика меняется фундаментально.
Старая модель часто спрашивает:
сколько существует народов?
какие мероприятия провести?
сколько культурных центров открыть?
Новая:
какова структура связей?
Где высокая дистанция?
Где слабая проницаемость?
Какие институты создают дискриминацию?
Где появляются мостовые связи?
Какие культурные взаимодействия создают новое качество?
То есть объектом становится динамическая система отношений.
Это и есть переход от администрирования многообразия к инженерии совместимой сложности.
Совместимость не означает бесконфликтность
Особенно важно избежать последней утопической ошибки.
Совместимая сложность не означает общество без конфликтов.
Конфликт является нормальной частью развития.
Люди конкурируют.
Регионы имеют разные интересы.
Религии спорят.
Политические программы несовместимы.
Бизнес борется за рынок.
Наука сталкивает гипотезы.
Проблема не в самом конфликте.
Проблема в переходе:
конфликт интересов ; отрицание субъектности противника.
Совместимая система умеет конфликтовать, не разрушая общий метауровень.
Партии спорят, но признают процедуру.
Регионы торгуются, но остаются внутри федерации.
Религии считают друг друга ошибающимися, но признают равное достоинство верующих.
Этнические группы могут иметь разные исторические памяти, но не требуют наследственной ответственности от современного человека.
Следовательно, гармония в Нооэтнизме — не тишина.
Она ближе к устойчивой способности перерабатывать конфликт без распада системы.
Это существенно более реалистичное и сильное определение.
Совместимая сложность как новая форма силы
В традиционной политической культуре сложность часто воспринимается как слабость.
Сильнее тот, кто единообразнее.
Быстрее мобилизуется.
Меньше спорит.
Но эта логика особенно эффективна в задачах, где требуется краткосрочная концентрация.
Для долгосрочного развития могут быть важнее другие свойства:
вариативность;
способность учиться;
количество альтернатив;
устойчивость к единственной ошибке.
Однородная система может быстро двигаться.
Но если её центральная модель ошибочна, все элементы ошибаются одновременно.
Сложная полицентричная система двигается медленнее на этапе согласования, но способна сохранять альтернативы.
Именно поэтому совместимая сложность может быть более устойчивой формой силы, чем принудительная однородность.
Это особенно важно для будущего мира с высокой технологической неопределённостью.
Неизвестно, какие компетенции окажутся критическими через несколько десятилетий.
Следовательно, сохранение культурного, интеллектуального и институционального разнообразия является ещё и формой страхования будущего.
То, что сегодня кажется периферийным, завтра может оказаться источником необходимого решения.
Главный парадокс разрешается
Теперь парадокс семитомника получает окончательную форму.
Многообразие действительно способно увеличить риск распада.
Потому что создаёт больше потенциальных границ политической мобилизации.
Но то же многообразие способно увеличить потенциал Суперразвития.
Потому что создаёт больше потенциальных комбинаций знаний, культур, языков, региональных и социальных компетенций.
Решающий посредник между исходным многообразием и результатом — архитектура взаимодействия.
При одной архитектуре:
многообразие ; непроницаемость ; иерархия ; недоверие = рост конфликтогенности.
При другой:
многообразие ; проницаемость ; субъектность ; доверие = рост рекомбинационного потенциала.
Именно поэтому национальный вопрос России нельзя решить ни простым сокращением различий, ни романтическим прославлением многообразия.
Необходимо создать систему, способную превращать сложность из потенциального риска в производительный ресурс.
Это и есть предельная формула Эконооэтнизма.
А значит, главный парадокс семитомника разрешается не в теории этноса.
Он разрешается в теории организации сложного общества.
Россия будущего в этой логике — не страна, победившая собственное многообразие.
И не страна, просто сохранившая его.
Это страна, научившаяся работать со сложностью лучше, чем она работала с ней раньше.
Именно такое понимание выводит нас к последней главе.
Потому что после всех теорий, сенсограмм, институтов и столетних горизонтов остаётся один вопрос:
что значит рассматривать Россию не как судьбу, а как проект?
ГЛАВА 73. РОССИЯ БУДУЩЕГО КАК ПРОЕКТ
Будущее государства часто описывают как нечто, что должно с ним случиться.
Россия сохранится.
Россия распадётся.
Россия станет сильнее.
Россия ослабнет.
Такие формулы превращают общество в объект истории.
Будущее будто бы приходит извне.
Но весь предыдущий анализ показывает:
между сегодняшним состоянием и будущим существует огромное количество человеческих решений.
Институциональных.
Образовательных.
Экономических.
Культурных.
Технологических.
Следовательно, Россия будущего является не только объектом прогноза.
Она является предметом проектирования.
Но проект нельзя понимать как детальный чертёж.
Страна состоит из миллионов автономных субъектов.
Она взаимодействует с внешним миром.
Переживает события, которые невозможно заранее рассчитать.
Поэтому проектирование будущей России означает не определение каждой детали.
Оно означает сознательный выбор:
какие причинные контуры усиливать;
какие ограничивать;
какие права считать неприкосновенными;
какие институты создавать;
какие возможности оставлять открытыми.
Именно это отличает проект от утопии.
Не прогноз, а пространство возможностей
Прогноз пытается определить наиболее вероятное будущее.
Проект задаёт вопрос:
какие будущие мы хотим сделать более возможными?
Эти интеллектуальные операции не совпадают.
Прогноз может показать:
при сохранении текущих тенденций вероятность определённой проблемы растёт.
Проект отвечает:
какую тенденцию необходимо изменить?
Следовательно, даже самый точный прогноз не заменяет политического решения.
И самый амбициозный проект не отменяет необходимости постоянно обновлять прогноз.
Нооцентрическая система соединяет оба режима.
Она наблюдает реальность такой, какова она есть.
Но не принимает текущую тенденцию за судьбу.
Если уменьшается использование языка, это не доказательство его неизбежного исчезновения.
Это сигнал.
Если растёт сегрегация, это не означает неизбежность конфликта.
Это изменение параметра.
Проектное мышление превращает данные в вопрос:
что можно сделать?
Именно поэтому Россия будущего — не одна заранее нарисованная картина.
Это пространство альтернативных траекторий.
Одни ведут к:
замыканию;
иерархизации;
сегрегации.
Другие:
к проницаемости;
рекомбинации;
коэволюции.
Политическая задача заключается в изменении вероятностей этих траекторий.
Не неизбежность, а выбор траектории
Выбор не означает, что государство может сделать всё.
Существуют:
экономические ограничения;
география;
демография;
международная среда;
историческая инерция.
Но внутри ограничений остаётся огромное пространство решений.
Можно отвечать на этническое напряжение:
коллективным подозрением
или
точной диагностикой.
Можно строить языковую политику как:
игру с нулевой суммой
или
инфраструктуру многоязычной совместимости.
Можно воспринимать республики как:
угрозу
или
лаборатории сложной интеграции.
Можно использовать ИИ для:
профилирования населения
или
расширения человеческой субъектности.
То есть траектория складывается из серии архитектурных выборов.
Причём большинство из них не выглядят историческими в момент принятия.
Новая школьная программа.
Стандарт цифрового корпуса.
Муниципальная программа интеграции.
Правило работы полиции.
Алгоритм социальной платформы.
Но в совокупности именно такие решения формируют:
доверие;
идентичность;
структуру сетей;
отношение к государству.
История часто складывается из институтов, которые в момент создания казались техническими.
Поэтому проект России будущего должен быть особенно внимателен к малой архитектуре большого будущего.
Не одна реформа, а система взаимосвязанных преобразований
Невозможно решить национальный вопрос одной реформой.
Не существует:
идеального закона;
идеального министерства;
идеальной образовательной программы,
которые автоматически гармонизируют многоэтническое общество.
Причина проста.
Межэтнические отношения распределены по всей социальной системе.
Школа влияет на язык.
Язык — на трудовую интеграцию.
Труд — на городскую сегрегацию.
Сегрегация — на доверие.
Медиа — на восприятие конфликтов.
Федерализм — на совместимость региональной и государственной субъектности.
Следовательно, воздействие на один элемент меняет другие.
Именно поэтому требуется система взаимосвязанных преобразований.
Языковая инфраструктура без образования недостаточна.
Образование без рынка труда — ограничено.
Миграционная реформа без жилищной политики — неполна.
Антидискриминационное право без доверия к процедуре — слабое.
Федерализм без общей гражданской метаидентичности — уязвим.
Общая идентичность без равного достоинства превращается в риторику.
НЭИИ без этических ограничений способен уничтожить сам принцип Нооэтнизма.
Таким образом, проект должен быть системным.
Не потому, что требуется один огромный централизованный план.
Наоборот.
Эконооэтнизм распределён.
Но распределённые элементы должны быть совместимы и включены в общую обратную связь.
Это и создаёт ноостему.
Не подавление различий, а повышение их совместимости
Одной из самых устойчивых политических иллюзий является идея:
меньше различий — легче управлять.
В краткосрочном смысле это иногда так.
Но попытка уменьшить различие административно может увеличить скрытое сопротивление и дезидентификацию.
Нооэтнический проект меняет цель.
Не сделать граждан:
одинаковыми,
а сделать их совместимыми.
Разница огромна.
Одинаковость требует сокращения вариативности.
Совместимость — общего интерфейса.
Русский язык становится таким интерфейсом в общегосударственной коммуникации.
Право — политическим.
Цифровые стандарты — технологическим.
Гражданская метаидентичность — символическим.
При этом локальные содержания могут сохраняться.
Именно так работает сложная система.
Компьютерная сеть не требует, чтобы все программы были одинаковыми.
Она требует протоколов совместимости.
Разумеется, общество значительно сложнее технической сети.
Но аналогия позволяет увидеть принцип.
Нооэтническое государство стандартизирует не человека, а критические условия совместного действия.
Это и есть одно из главных отличий от ассимиляционной модели.
Не сохранение страны любой ценой, а создание страны более высокого уровня развития
Территориальная целостность государства имеет огромную ценность.
Распад способен сопровождаться:
насилием;
обнищанием;
потерей инфраструктуры;
межэтническими конфликтами.
Но формула:
«сохранить государство любой ценой»
сама опасна.
Потому что «любая цена» может включать уничтожение тех свобод и субъектностей, ради которых государство вообще существует.
Можно теоретически удержать территорию при помощи:
массового насилия;
подавления;
тотального контроля.
Но такое удержание ещё не является успехом Нооэтнизма.
Он ставит более высокую цель.
Не просто:
Россия не распалась.
А:
Россия стала системой, в которой граждане имеют больше возможностей, культуры — больше жизнеспособности, регионы — больше продуктивной субъектности, а общее государство — больше устойчивости и развивающей способности.
Именно поэтому предотвращение распада является минимальной задачей.
Она необходима.
Но недостаточна.
Нооэтнизм начинается с сохранения общего пространства.
Но заканчивается вопросом:
какое новое качество может возникнуть внутри сохранённой страны?
Это и есть переход к Суперразвитию.
Сохранить не карту, а способность к будущему
Государство можно сохранить географически и потерять цивилизационно.
Если:
образование деградирует;
наука ослабевает;
культурная среда замыкается;
человеческий капитал уходит;
институты перестают учиться,
границы могут оставаться прежними, но пространство будущего сокращается.
Следовательно, настоящая стратегическая безопасность — это не только сохранность территории.
Это сохранение и расширение способности общества производить собственное будущее.
Именно поэтому Суперразвитие становится вопросом безопасности в глубоком смысле.
Развивающаяся страна имеет больше вариантов ответа на кризис.
Технологически слабая — меньше.
Высокодоверительная — способна быстрее координироваться.
Глубоко сегрегированная — тратит энергию на внутреннее подозрение.
Таким образом, проект России будущего соединяет:
безопасность;
свободу;
развитие.
Они не всегда автоматически совместимы.
Но задача Нооцентрического государства именно в том, чтобы увеличивать область положительной суммы между ними.
Россия как незавершённый проект
Ни одно поколение не сможет «закончить» Россию.
Не существует финальной версии государства.
Новые технологии изменят:
экономику;
образование;
город;
идентичность.
Новые поколения будут переосмысливать историю.
Региональные отношения будут меняться.
Следовательно, Россия будущего должна быть способна постоянно перепроектировать собственные институты, сохраняя фундаментальные ограничения человеческого достоинства и субъектности.
Это и есть отличие живой цивилизации от законченной утопии.
Живая система никогда не говорит:
«мы уже нашли окончательно правильную форму».
Она говорит:
«наши институты являются текущими решениями; они должны постоянно проходить проверку реальностью».
Так Эконооэтнизм соединяется с Нооцентризмом.
Само государство становится самообучающейся системой.
Что нельзя проектировать за человека
При всей амбиции проекта необходимо сохранить пространство, куда государственный проект не должен входить с обязательной моделью.
Он не должен определять:
какого этнического супруга выбирать;
какую степень культурной смешанности иметь;
какую религию исповедовать;
какую идентичность считать основной;
какой вид Аронтизации проходить.
Государство создаёт возможности.
Право.
Инфраструктуру.
Защиту.
Но не конечную человеческую форму.
Именно здесь проходит граница между созидающим государством и государством, которое начинает конструировать граждан как материал.
Это особенно важно для всех сверхдолгих идей книги.
Демиургизм допустим только как увеличение пространства человеческого действия.
Если он превращается в производство «правильного человека», начинается новый тотализм.
Россия будущего как положительная сумма
Проект можно считать успешным тогда, когда центральные отношения перестают систематически восприниматься как игра с нулевой суммой.
Сильный русский язык не требует слабых языков народов России.
Сильная русская культура не требует культурной пустоты вокруг себя.
Сильная национальная республика не требует слабого федерального государства.
Сильный центр не требует административно беспомощных субъектов.
Сильная религиозная идентичность не требует бесправия неверующего.
Сильный ИИ не требует интеллектуально слабого человека.
Сильное государство не требует слабого гражданина.
Напротив.
Высшая форма политической архитектуры возникает тогда, когда сила разных уровней становится взаимно производительной.
Это и есть принцип положительной субъектной суммы.
Он проходит через весь проект:
сильный человек + сильная культура + сильный регион + сильное государство + сильные метаинституты.
Но только при условии совместимости.
Без неё усиление каждого превращается в борьбу.
С ней — в коэволюцию.
Проект как открытый выбор
Таким образом, Россия будущего не имеет одной гарантированной судьбы.
У неё существует поле возможностей.
Можно двигаться к:
жёсткой категориальной политике;
взаимной этнической подозрительности;
сегрегации;
фрагментации.
Можно двигаться к:
равной субъектности;
проницаемости;
коэволюции;
Суперразвитию.
Вероятнее всего, реальная история всегда будет содержать элементы обеих машин.
Именно поэтому задача политики не заключается в одном окончательном выборе.
Она состоит в постоянном изменении баланса причинных механизмов.
Каждая школа может уменьшать или увеличивать категориальное мышление.
Каждый алгоритм — субъектность или наблюдение.
Каждая миграционная процедура — интеграцию или теневую зависимость.
Каждая федеральная реформа — совместимость или отчуждение.
Будущее складывается именно из этих решений.
Поэтому последняя формула книги не должна звучать как предсказание.
Не:
Россия обязательно станет Нооэтнической цивилизацией.
И не:
Россия обязательно распадётся, если не примет одну конкретную доктрину.
Правильнее сказать:
Россия располагает несколькими возможными траекториями, а качество её институтов способно систематически увеличивать вероятность одних и уменьшать вероятность других.
Это и есть пространство сознательного созидания.
Не абсолютная власть над историей.
Но и не капитуляция перед историей.
Между ними находится проект.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ. ОТ РАСПАДА К СУПЕРРАЗВИТИЮ
Мы начали с фашизма.
Но настоящим предметом семитомника с самого начала было будущее.
Фашизм оказался необходим потому, что он демонстрирует одну из наиболее радикальных форм превращения человеческого различия в политическую иерархию.
Он показывает, что коллективная идентичность способна перестать быть средой человеческой принадлежности и стать сверхцелым, которому человек подчиняется.
Из этой структуры возникает цепь:
различие ; абсолютная идентичность ; иерархия ; враг ; моральное исключение ; насилие.
Но исторический анализ был нужен не ради прошлого самого по себе.
Его задача состояла в обнаружении механизмов, которые способны воспроизводиться в новых условиях.
Не обязательно в форме исторических фашистских режимов.
Не обязательно под теми же символами.
Фашизация может начинаться намного раньше.
В:
шутке;
категориальном подозрении;
привычке переносить преступление человека на народ;
идее, что государство принадлежит одним гражданам больше, чем другим.
Так появляется микрофашизация.
А затем — возможность более крупной политической системы.
Именно здесь теория фашизма соединяется с российским национальным вопросом.
Россия является сложным многоэтническим государством.
Поэтому иерархия принадлежности внутри неё имеет не только моральное, но и территориально-политическое следствие.
Если часть граждан начинает воспринимать государство как чужое, национализм большинства способен сам производить тот сепаратизм, от которого обещал защитить.
Это и есть один из центральных парадоксов книги.
Две траектории будущего
В конечном счёте весь анализ приводит к двум причинным траекториям.
Первая:
различие ; страх ; замыкание ; иерархия ; образ врага ; взаимная радикализация ; сегрегация ; дезидентификация ; сепаратизм ; распад.
Вторая:
различие ; субъектность ; проницаемость ; совместимость ; взаимодействие ; рекомбинация ; коэволюция ; новое качество ; Суперразвитие.
Обе начинаются с одной точки.
Люди различаются.
Поэтому спор между этими траекториями нельзя решить отменой различий.
Решение находится в архитектуре последующих переходов.
Что происходит после обнаружения другого?
Мы стремимся определить его место в иерархии?
Или признать его субъектность?
Создаём стену?
Или интерфейс?
Мобилизуемся против него?
Или ищем задачи, которые способны решить только вместе?
В этом смысле книга не противопоставляет:
многообразие
и
единство.
Она противопоставляет два типа единства.
Единство через уменьшение различий.
И
единство через организацию совместимой сложности.
Первое способно быть мобилизационно сильным.
Второе — эволюционно более продуктивным.
Главные выводы семи томов
Первый вывод:
фашизм нельзя понимать только как исторический костюм конкретной эпохи.
Его необходимо одновременно исследовать исторически точно и структурно.
Историческая точность защищает от произвольного навешивания ярлыка.
Структурный анализ позволяет видеть механизмы:
иерархии принадлежности;
коллективного сверхцелого;
врага;
дегуманизации;
антиплюрализма.
Второй вывод:
не всякий национализм является фашизмом, но некоторые формы национализма способны создавать фашистогенную динамику.
Особенно там, где любовь к своему превращается в право на неравный статус другого.
Третий:
многоэтничность не является ни гарантированным благом, ни гарантированной угрозой.
Она является потенциалом.
Результат зависит от организации связей.
Четвёртый:
великорусский шовинизм в многоэтнической России способен действовать как механизм ослабления самой России, если превращает историческую центральность русского народа в идею этнической собственности на государство.
Пятый:
ответный национализм меньшинств способен усиливаться через механизм взаимной радикализации.
Но симметрия механизма не означает равенства власти, ответственности или исторической позиции сторон.
Шестой:
предотвращение распада требует не только силовой целостности, но и распределённой лояльности.
Государство устойчиво, когда граждане воспринимают его как своё.
Седьмой:
Нооэтнизм предлагает заменить управление различиями через иерархию организацией различий через субъектность, проницаемость и коэволюцию.
Восьмой:
Эконооэтнизм переводит эту теорию в язык институтов.
Девятый:
гармонизация является только первой стадией.
После неё многообразие должно превратиться в ресурс рекомбинации.
Десятый:
Суперразвитие означает не просто быстрый рост, а рост способности системы производить новые способности и новые пространства возможностей.
Одиннадцатый:
чем выше уровень интеграции, тем выше риск появления нового коллективного сверхцелого.
Поэтому даже метачеловечество, Аронтизация и третья нооформация должны проверяться на сохранение человеческой субъектности.
Двенадцатый:
будущее нельзя считать предопределённым.
Именно поэтому проект вообще имеет смысл.
Что теория фашизма даёт для понимания России
Она даёт прежде всего язык ранней диагностики.
Если рассматривать фашизм только как полностью сформировавшийся режим, общество замечает проблему слишком поздно.
До режима существуют:
категориальные привычки;
идеологические элементы;
движения;
практики;
микрофашизация.
Именно здесь профилактика значительно дешевле.
Особенно важно различение:
фашизм
и
фашистогенность.
Общество может не быть фашистским и одновременно содержать процессы, увеличивающие вероятность радикальной фашизации при кризисе.
Так появляется более точный аналитический язык.
Он позволяет не обвинять целые народы.
Не превращать любое неприятное явление в «фашизм».
И одновременно не игнорировать структурные признаки только потому, что отсутствует историческая форма 1930-х годов.
Для России это особенно важно.
Потому что главный риск может состоять не в буквальном копировании чужого исторического режима.
А в собственной конфигурации этнической иерархизации, мобилизации и взаимной радикализации.
Что Нооэтнизм меняет в постановке национального вопроса
Традиционный национальный вопрос часто формулируется так:
как сохранить народы?
Как укрепить единство?
Как избежать сепаратизма?
Как распределить языковые права?
Нооэтнизм добавляет более фундаментальный вопрос:
как сделать так, чтобы существование различий увеличивало возможности общества?
Именно это меняет всю логику.
Культура перестаёт быть только объектом сохранения.
Она становится источником рекомбинации.
Язык — не только символом идентичности.
Но ещё и интеллектуальным и экономическим интерфейсом.
Регион — не только административной единицей.
Но лабораторией институционального поиска.
Межэтническая семья — не политическим инструментом смешения.
Но потенциальным социальным мостом.
Мигрант — не только объектом контроля.
Но человеком, которого необходимо провести через полный жизненный цикл интеграции.
Так национальный вопрос перестаёт быть отдельной периферийной темой.
Он входит в:
экономику;
образование;
технологию;
город;
федерализм;
инновационную политику.
Именно поэтому Нооэтнизм претендует не на создание очередной «политики дружбы народов».
Он предлагает теорию развивающейся сложности.
Почему Эконооэтнизм является институциональным ядром проекта
Теория без института легко становится риторикой.
Можно десятилетиями повторять:
равенство;
дружба;
уважение.
И одновременно сохранять:
сегрегацию;
языковую деградацию;
теневую миграцию;
дискриминацию;
плохую систему медиации.
Эконооэтнизм нужен именно для того, чтобы задать вопрос:
какой механизм превращает принцип в наблюдаемый результат?
Если необходимо сохранить язык — где цифровой корпус?
Если нужно снизить языковой барьер — где НооКоммуникатор?
Если миграция должна быть интегрированной — кто отвечает за жильё, язык, право и работодателя?
Если необходимо предотвращать конфликт — кто видит ранние сигналы?
Если общество хочет узнать, работает ли политика, — как измеряется этнический климат?
Так этическое утверждение получает институциональный интерфейс.
Эконооэтнизм поэтому является ядром проекта, потому что именно в нём теория сталкивается с реальностью.
Если институт не работает, теория обязана корректироваться.
Не реальность подгоняется под доктрину.
Доктрина учится у реальности.
Это и делает Эконооэтнизм самообучающейся ноостемой.
Почему предотвращение распада — только минимальная задача
Можно представить страну, которая успешно не распадается сто лет.
Но:
плохо развивается;
теряет человеческий капитал;
не создаёт новых технологий;
медленно учится;
остаётся культурно закрытой.
Формально территориальная задача выполнена.
Но цивилизационная — нет.
Именно поэтому предотвращение распада необходимо, но недостаточно.
Это нулевой уровень успеха.
Государство должно существовать, чтобы реализовать более высокий проект.
Следующий уровень — гармонизация.
Люди имеют равное достоинство.
Конфликты управляются.
Языки получают поддержку.
Но и этого недостаточно.
Следующий — взаимодействие.
Затем — рекомбинация.
Коэволюция.
Новое качество.
Таким образом:
стабильность ; гармонизация ; проницаемость ; рекомбинация ; Суперразвитие.
Каждая стадия является условием следующей.
Сверхзадача не в том, чтобы просто не дать России развалиться.
Она заключается в том, чтобы сделать причины распада материалом для перехода к более высокой форме развития.
Суперразвитие как позитивная сверхцель
Суперразвитие — наиболее амбициозная позитивная идея семитомника.
Но её необходимо отделить от мечты о чудесном ускорении.
Суперразвитие не означает:
в два раза быстрее всё строить;
в три раза больше производить;
постоянно ускорять жизнь человека.
Его ядро другое.
Система получает способность ускоренно увеличивать количество доступных ей качественных возможностей.
Образование увеличивает способность людей учиться.
ИИ увеличивает способность анализировать.
Многоязычие — число доступных информационных пространств.
Региональная сеть — количество потенциальных партнёров.
Панкультурная рекомбинация — число возможных инновационных сочетаний.
Каждая новая возможность становится элементом следующей комбинации.
Именно поэтому Суперразвитие способно иметь самоускоряющуюся структуру.
Но только при условии, что скорость не уничтожает:
человеческое здоровье;
свободу;
устойчивость;
право на непреобразование.
Суперразвитие не должно превратиться в тотальную обязанность быть эффективнее.
Его смысл — расширение возможностей.
А не превращение человека в инструмент бесконечного ускорения.
Россия как возможная лаборатория новой цивилизационной архитектуры
Россия обладает сложностью, делающей этот проект одновременно особенно трудным и особенно интересным.
Много народов.
Языков.
Регионов.
Религий.
Огромная территория.
Различные цивилизационные интерфейсы.
В модели распада это множество потенциальных линий разлома.
В Нооэтнической модели — множество экспериментальных сред.
Кавказ.
Поволжье.
Сибирь.
Дальний Восток.
Мегаполисы.
Малые города.
Национальные республики.
Каждая среда позволяет проверять разные формы:
многоязычия;
интеграции;
региональной субъектности;
Панкультурной экономики.
Именно поэтому Россия может стать лабораторией.
Но только лабораторией.
Не государством, которому исторически выдано право учить остальных.
Её возможное лидерство должно основываться на:
проверенных решениях.
Если они работают — другие общества могут их использовать.
Если не работают — Россия должна их изменить.
Именно так цивилизационная амбиция отделяется от цивилизационного высокомерия.
От суперразвития России к суперразвитию человечества
В седьмой части проект вышел за национальные границы.
Это было неизбежно.
Если принцип совместимой сложности работает между этносами, возникает вопрос:
может ли он работать между государствами?
Если можно создать Метакультуру без уничтожения культур, можно ли создать метачеловечество без уничтожения государств?
Если технология способна сделать языки взаимопереводимыми, нужно ли человечеству вообще двигаться к языковой унификации?
Если ИИ становится элементом коллективного Разума, как сохранить человеческую субъектность?
Так российский национальный вопрос постепенно превращается в общую теорию организации различий.
Но переход к человечеству создаёт ещё больший риск коллективного абсолютизма.
Поэтому принципы Нооэтнизма должны сохраняться и выше.
Человечество не получает права собственности на человека.
Метаинститут не получает права поглощать государство без необходимости.
ИИ не получает права определять человеческую ценность.
Аронт не получает больше человеческого достоинства, чем неусиленный человек.
Именно так этика первого уровня должна масштабироваться вместе с мощностью системы.
Это одна из наиболее важных нитей всего проекта:
чем сильнее целое, тем строже должны быть предохранители субъектности его частей.
Открытый финал: будущее как предмет сознательного созидания
У этой книги не может быть закрытого финала.
Если теория верна хотя бы в своей основной установке, будущее невозможно окончательно описать заранее.
Потому что само развитие производит новые возможности, которых предыдущая стадия не способна полностью представить.
Будущие поколения будут знать больше.
Иметь другие технологии.
Столкнутся с другими рисками.
Возможно, они сочтут часть терминов этой книги неудачными.
Откажутся от некоторых институтов.
Создадут более сильные.
Это нормально.
Суперкомпендиум не должен становиться священным текстом собственного будущего.
Он имеет смысл только как открытая система гипотез и проектных принципов.
Его главный вопрос не требует вечного сохранения всех ответов.
Он требует сохранения способности снова задавать вопрос:
во что превращается различие в той системе, которую мы строим?
В иерархию?
Врага?
Подчинение?
Или:
в субъектность;
диалог;
рекомбинацию;
новое качество?
Именно эта развилка будет возникать снова и снова.
На уровне этноса.
Государства.
Религии.
ИИ.
Метачеловечества.
Поэтому глубинная тема семитомника выходит далеко за пределы национального вопроса.
Она касается отношения Разума к различию вообще.
Незрелый Разум стремится уменьшить неизвестное через подчинение.
Более зрелый способен создавать совместимость без уничтожения неодинаковости.
Именно это, возможно, является одной из главных характеристик сложной цивилизации будущего.
Россия не обязана прийти к этому будущему.
Никто не может гарантировать, что придёт.
Но отсутствие гарантии и делает человеческое действие значимым.
Если история полностью предопределена, проект не нужен.
Если она полностью случайна, проект бессмысленен.
Человеческое созидание существует именно между этими крайностями.
Мы не управляем всеми условиями.
Но способны изменять часть причинных цепей.
Не знаем будущего.
Но можем увеличивать вероятность одних будущих состояний и уменьшать других.
Не можем устранить конфликт.
Но можем создавать институты, не позволяющие конфликту превращаться в коллективную дегуманизацию.
Не можем отменить различия.
Но способны превращать границу в интерфейс.
Именно поэтому окончательная формула суперкомпендиума должна быть не:
«будущее будет таким».
А:
будущее может стать предметом сознательного созидания — при условии, что сила Разума растёт вместе с его способностью сохранять свободу, различие и субъектность тех, чьё будущее он пытается создавать.
Так путь, начавшийся с анализа фашизма и распада, приходит к противоположному полюсу.
Не к окончательному порядку.
Не к абсолютному единству.
А к способности сложного общества постоянно производить новые формы совместимости, знания и развития.
Не:
различие ; страх ; враг ; распад.
А:
различие ; субъектность ; взаимодействие ; рекомбинация ; коэволюция ; Суперразвитие.
В этом выборе и находится будущее.
Приложение 1. Словарь ключевых понятий суперкомпендиума
Фашизм
В строгом историческом смысле — семейство радикально националистических, антилиберальных, антиплюралистических и мобилизационных движений и режимов, возникших прежде всего в Европе первой половины XX века и получивших наиболее известные формы в итальянском фашизме и германском национал-социализме.
В расширенной рабочей модели суперкомпендиума фашизм рассматривается как радикально коллективистская и антиплюралистическая система политической мобилизации, организованная вокруг мифа об угрозе, упадке и возрождении коллективного субъекта, создающая иерархию принадлежности и легитимирующая чрезвычайное принуждение ради предполагаемого спасения, очищения или величия целого.
Ключевые признаки в этой модели:
абсолютизация коллективного субъекта ; иерархизация принадлежности ; производство экзистенциального врага ; дегуманизация или моральное исключение ; подавление плюрализма ; легитимация чрезвычайного принуждения и насилия.
Термин не должен использоваться как универсальный ярлык для:
авторитаризма;
национализма;
патриотизма;
религиозного консерватизма;
жёсткой миграционной политики;
любого государственного принуждения.
Для квалификации необходима совокупность признаков и анализ их системной взаимосвязи.
Особенно важно: фашистское движение или режим в конкретном обществе не является сущностным свойством народа, среди которого оно возникло.
Итальянский фашизм не является свойством итальянцев.
Германский нацизм — свойством немцев.
Политическая система не переносится на этническую природу населения.
Фашизация
Фашизация — процесс накопления и взаимного усиления идеологических, институциональных, психологических и поведенческих механизмов, которые повышают способность общества перейти к более выраженной фашистской форме организации.
Фашизация не тождественна наличию полностью сформированного фашистского режима.
Она может происходить:
в языке;
массовой психологии;
медиа;
праве;
политическом движении;
отношении к меньшинствам;
образе государства;
практиках насилия.
Рабочая динамика:
различие ; категоризация ; иерархизация ; коллективизация личности ; производство врага ; дегуманизация ; моральное исключение ; нормализация чрезвычайного принуждения ; антиплюралистическая мобилизация.
Процесс нелинеен.
Отдельные сферы общества могут быть фашизированы сильнее других.
Возможны откаты.
Контртенденции.
Одновременное существование демократических, авторитарных, националистических и фашистогенных элементов.
Поэтому понятие фашизации используется для анализа динамики, а не для автоматического объявления всего общества фашистским.
Особая форма — микрофашизация: накопление в повседневной жизни малых практик коллективной иерархизации, исключения, дегуманизации и моральной асимметрии, создающих социальную инфраструктуру для более крупной фашизации.
Фашистогенность
Фашистогенность — свойство идеи, института, практики, политической среды или социальной динамики повышать вероятность возникновения или усиления фашизирующих механизмов, не являясь сама по себе достаточным основанием для квалификации системы как фашистской.
Понятие необходимо для различения:
наличия риска
и
наличия завершённой политической формы.
Например, отдельные элементы:
культа силы;
коллективной подозрительности;
политической дегуманизации;
мифа о национальном унижении;
наследственной вины
могут быть фашистогенными.
Но один элемент не создаёт автоматически фашизм.
Фашистогенность возрастает, когда несколько механизмов начинают образовывать взаимоподдерживающую систему.
Условная градация суперкомпендиума:
отдельные фашистогенные элементы ; фашистогенный комплекс ; выраженная фашизация ; фашистское движение ; фашистский режим.
Понятие фашистогенности особенно важно для профилактического анализа.
Оно позволяет исследовать опасные процессы до того, как они достигли стадии сформированной политической системы.
Одновременно оно требует аналитической дисциплины: высокая конфликтность, национализм или авторитаризм сами по себе не могут автоматически объявляться фашистогенностью без указания конкретного механизма перехода к:
иерархии принадлежности;
врагу;
моральному исключению;
антиплюрализму;
легитимации чрезвычайного насилия.
Протофашизм
Протофашизм — обозначение исторического движения, идеологического комплекса или политической практики, в которых уже присутствует значительная часть структурных элементов, позднее характерных для фашистских движений, но ещё отсутствует их полная исторически зрелая конфигурация.
Термин применяется ретроспективно и поэтому требует особой осторожности.
Он не означает, что соответствующее движение «обязательно должно было» превратиться в фашизм.
Историческое развитие не является предопределённым.
Протофашистский комплекс может включать:
радикальный национализм;
культ насилия;
антиплюрализм;
идею органического национального целого;
образ внутренних врагов;
иерархию принадлежности;
военизированную политическую эстетику.
Но конкретная комбинация должна исследоваться исторически.
Протофашизм отличается от Фашизма до фашизма прежде всего более высокой близостью к уже формирующемуся модерному политическому типу.
Он относится главным образом к переходным движениям и комплексам, которые исторически предшествуют или непосредственно примыкают к классической эпохе фашизма.
Термин не должен использоваться для произвольного переноса современной категории на любое жестокое, националистическое или имперское движение прошлого.
Предтеоретический фашизм
Предтеоретический фашизм — рабочее понятие суперкомпендиума для обозначения исторических конфигураций, в которых обнаруживаются механизмы, позднее вошедшие в фашистский структурный комплекс, но которые возникли до формирования самого понятия фашизма, его доктрин, партийных форм и исторического самоназвания.
К таким механизмам могут относиться:
жёсткая коллективная иерархизация;
политическое производство внутреннего или внешнего врага;
расовая или этническая дегуманизация;
сакрализация экспансии;
идея органического коллективного сверхцелого;
легитимация систематического насилия над категорией людей.
Термин не утверждает, что древнее, колониальное, имперское или расово-сегрегационное общество было «фашистским» в том же смысле, что режимы XX века.
Его функция — генеалогическая.
Он позволяет исследовать исторические механизмы, которые позднее могли быть собраны в более целостную фашистскую систему.
Именно поэтому использование понятия требует различать:
историческое название;
историческую форму;
структурный механизм.
Предтеоретический фашизм относится прежде всего к третьему уровню.
Он позволяет задавать вопрос не:
«называли ли участники себя фашистами?»
а:
«какие элементы будущей фашистской механики уже существовали и каким образом они были институционализированы?»
Так ретроспективный анализ становится способом исследования происхождения политических механизмов, а не способом переписать всю историю как историю фашизма.
********
Россия будущего. Фашизм или Нооэтнизм. Компендиум
© Copyright: Вадимир Петросян, 2026
Свидетельство о публикации №226081600884
Свидетельство о публикации №226081600884
Рецензии