Сварьба

I

В посёлке городского типа П. над ясным и летним русским небом, откуда лучи беспощадного и жаркого солнца слепят глаза, надвигалась гроза. Тучи медленно погружали местность мраком со свирепым ветром, словно сам чёрт дует и погружает жителей во тьму. Уже не видно голубого неба, выкрашенного толстой кистью художника, рисующего пейзаж, где, как на руку подали, выстроились в поле деревянные избы и домы, выделанные из белого кирпича, вокруг которых копошились седые и игрались молодые головы; разбросаны в поле разных красок палитры цветы; встали в ряд воробьи и свиристели на деревянных заборах, как ребята приходят в школьную столовую, выбирая пред носом, какие кушанья положить на свой поднос. Но на холсте художника начали рисоваться тёмные и огромные кучи тучей, словно не по его воле чужая дьявольская кисть решила побаловаться над творением и людьми. Началась страшная и оглушительная гроза... Большие капли дождя били по крышам не как капли, а как маленькие камни, высыпанные из огромного металлического ведра, что стоит у каждого дачника. Гром бил по самим ушам, оглушая и заставляя ноги отделиться от существа и убегать что есть мочи, будто от огня, пожирающий жизнь в степи. Вспышки молний то виднелись за высокими и густыми посадками, то прямо перед лицами напуганными. Сами же лица эти, что пугаются посмотреть на лик тучи грозовой, прячутся в домах своих, как зайцы, что прячутся в норах при виде несчастья. И всё кричат они друг другу, чтобы спасались от бестии, но от этого не было никакого толка — гром был более оглушительным, чем крик человеческий. Да и все уже дрожат в своих норах и перекрещиваются, повторяя Отче наш. Но возле лужи, размером с мейн-куна и глубиной с чашки, которым пьют кофе по утрам, стоял парнишка лет, к удивлению, восемнадцати. У юноши все сапоги были в грязи, да рубаха и щека в саже, потому как он прыгал по маленькой мочижине с беспрестанным смехом. Его светло-русые волосы были взъерошенные и немного даже закудрились, словно он только-только проснулся от младенческого сна. Парнишка всё прыгал по лужам, да смеялся, в то время как старики и старушки богу молились о спасении, поднимая вверх руки и открывая рот от очередного испуга, словно они готовы были проглотить целую дыню с кожурой. Ему всё кричали, что надо убегать. Иначе молния как ударит по голове, что даже благополучно получишь амнезию или откинутые копыта. Однако мальчик строил такую мину, словно говорил: «Да чего вы боитесь? Как же вы смешны, когда пугаетесь».

Думаю, стоит рассказать о том, кто этот паренёк, да и откуда. Юношу в день рождения назвали Денисом, а с фамилией его зовут Денисом Бяковым. Понимаю, фамилия у него не самая красивая, а смешная и глупая. Даже в детском саду его звали не по имени, а по прозвищу: Бяка. В провинциальном городке Поволжья, где он родился, он жил первые семь лет, пока ему не пришлось переехать в посёлок П. к бабушке и дедушке, потому как... Всякие есть истории у разных родов семей, но об этой лучше не разглагольствовать. Родителей Дениска больше не видел... В посёлке же он сдружился с многими ребятами и его даже все стали называть Денисе;нком. Однако фамилия его давала знать о своей значимости: например, когда в одной игре с детьми, которую они назвали «Школой», его вызывали к доске и над ним слегка подшучивали: «Не прилепи себя на доске» или «Постарайся не заработать бяку». Не помню, чтобы видел в те моменты на его лице хоть одну каплю слезинки или обиды. Но чтобы не было неприятно мне самому — я с этого момента буду называть его просто Денисёнком, потому как эта форма имени больше прижилось в его жизни. В школе же он учился хорошо и даже учителя его восхваляли, особенно Иван Иванович Са;харов, который преподавал у него географию. Можно сказать, Иван Иванович стал первым другом Денисёнка, который носил звание учителя. Окончив школу, Денисёнок никуда не ходил учиться и не собирался поступать в хорошее училище, а просто продолжил жить, как волны в Каспийском море. Больше мне нечего рассказывать о прошлой жизни Денисёнка. Предоставим же всё остальное времени для продолжения. Теперь же вернёмся к тому, с чего мы начали эту повесть.

— Ах, поганец ты! — кричала Денисёнку из оконных рам деревянной избы старушка Нина Николаевна. Нина Николаевна являлась второй нянькой Денисёнка, когда тот ещё не ходил в школу. Она была очень почитаемая старуха и даже получала похвалу от всего поселения. Все только и говорят о её хороших качествах и о её отзывчивости, но они так и не подозревают, как она любит поесть...

— Кому я говорю идти домой! Иди, пока молния по башке не ударила! — продолжала ругаться Нина Николаевна.

— Кхе-кхе-кхе, хо-хо-хо-хо, тю-тю-тю! — кряхтел Денисёнок старухе, поднимая указательный палец вверх, будто он делает замечание старухе в её неграмотности.

Должен добавить, что до того момента, пока Денисёнок не начал учиться в школе, он не умел нормально разговаривать и даже произносить какие-либо простые слова: он то кряхтел, как старый пень, то выговаривал слова другими звуками и буквами. Бывало один раз, когда он подошёл к Нине Николаевне и сказал:

— Он (старик Нины Николаевны) — бат, а ты — титла;!

— Сам ты ти;на! — ругалась старуха, в то время как Денисёнок имел тогда ввиду, что старик Нины Николаевны — брат, а она — сестра. Народ же получил повод посмеяться, потому что сами только и пожимали плечами.

Тогда ему было лет семь, а в школу он пошёл только с восьми лет. Однако, когда он начал учиться — он мигом научился хорошо произносить слова и мог выговорить такие скороговорки, как: «Лёша неуклюжий шлёпнулся в лужу. Порвал и промочил штанишки, набил на лбу большую шишку». Почему Денисёнок сейчас кряхтит? Да потому только, чтобы поиздеваться над бедной старухой. А он всё продолжал прыгать по лужам, да смеяться, показывая язык, который шевелился, как пойманный карась.

«Беги домой! Беги, кому говорю!» — продолжала ругаться и кричать Нина Николаевна, махая руками, словно отгоняя мошек с комарами в сторону, но Денисёнок не обращал внимания на старухины крики и продолжал прыгать и смеяться, передразнивая её. А гром всё гремел беспрестанно, молнии сверкали из тёмных и страшных облаков, ливень помогал промочить насквозь рубаху и портки Денисёнка. Гром гремел всё громче и громче, а молний ударяло по земле всё больше и больше. Вдруг, над Денисёнком крикнул такой гром, будто сама туча спустилась или упала на землю, как туман или яблоко с яблони... Как страшно услышать такой гром ночью, когда ты собираешься укутаться одеялом в постели и лечь спать. Но ещё страшнее было в тот момент то, что рядом с Денисёнком ударила молния... Но Денисёнка там не было: ни на том месте, где ударила молния; ни там, где он прыгал и смеялся. Показалось даже, что он как будто испарился или сквозь землю провалился. Нигде не видно было Денисёнка, словно его сам чёрт унёс...

Гроза длилась ещё долгое время: примерно также долго, как добираться пешком с одного посёлка до другого. Жители посёлка получили такое счастье, когда вскоре закончилось это бешеное и кипучее ненастье. Отправилась же чертова буря на юго-восток от городка. Все седые и молодые головы вышли на улицу и решили продолжить то, чем они занимаются день за днём: кто-то уходил в огороды и теплицы к длинным огурцам, длиной с средний палец, и помидорам красным, как шишка на коже; кто-то шёл к скотине своей или издеваться над козлом; кто-то пошёл на рынок, чтобы что-то продать или что-то приобрести; кто-то же и вовсе пошёл в центр за продуктами, пока снова не началось пекло на шеях, докуда лучам солнца легче добраться. Все снова в движении: и седые, и молодые.

Выйдя из своей избы, Нина Николаевна обошла несколько похожих изб и белых домов, приветствуя каждого знакомого, которые все к ней обращались по делу: то помочь с ребёнком посидеть на днях, то обменяться плодами, то и только для того, чтобы пригласить на чай к вечеру за стол, длиной с удава, где соберутся все на праздник, который они называли сварьбой. Не знаю, почему называли так, а не по привычному нам, но что же поделать, если народ делает так, как хочет. Когда тебя знают все в селении, то они тебя обязательной явкой на свадьбу награждают, а не шышом. Это такие кушанья ждёт живот, в котором порой приходит жаба и квакает, напоминая о том, что желудок опустел, как напоминает наша голова о том, что надо угостить чаем пришедшего гостя! Это такие танцы и песни, которые по душе всем, кто там не сидит с весёлой миной! Все смеются, хохочут, веселятся, кричат, плачут от радости нескончаемой, выбрасывают моментами изо рта своего всякую дрянь, потому как выпили немного лишнего, да прячутся за домами пара молодая, чтобы немного помахаться. Весёлое время наступает, когда народ собирается за подобный стол. Весел посёлочный народ: с ними не вспомнишь тоску. Скучно будет, если ты просто будешь вертеть всё в голове и смотреть на окружение это, как на дрянь на обувке. Чаще всего, такие новости обнаружишь также, как слепыми глазами ищешь потерянные очки, что висят на лбу...

Однако, мы совсем позабыли о том, куда несло нашу растерявшуюся Нину Николаевну. А несло же сильным ветром её в один из белых домов, в котором как раз-таки жили Бяковы. Нина Николаевна постучалась три раза своими костяшками дряхлыми, а из щели выглянула Дина Бякова, бабушка Денисёнка: такая же ветхая, как пальцы Нины Николаевны. Она открыла пошире скрипящую дверь и дала пройти Нине Николаевне.

— Здравствуй, Нинка. — поприветствовала Дина Бякова с нежной улыбкой.

— Здравствуй-здравствуй, Динка. А Денисёнка случаем не домой занесло? — спросила резко Нина Николаевна, войдя вдвоём в дом.

— Да давно, Нинка. — ответила Дина Бякова, закрыв за собой дверь, — Только вот напуганный он какой-то был: глаза его выпучились, размером с мои помидоры, а по приходу своему он так ничего и не промолвил — ушёл он в свою конуру и не выходил более.

— Вот дуралей! — встряхнула руками Нина Николаевна, что аж кисти рук её плеснулись, как пучок кисточки, — Я же говорила ему, что надо домой бежать, а он всё смеялся, да прыгал по лужам, как счастливая свинья. Но когда ударил гром с молнией возле него, так он тут же испарился. Так и не пойму, отчего он такой ребяческий... Можно мне к нему?

— Да, конечно. Денисёк! — прокричала Дина Бякова в сторону комнаты Денисёнка, — К тебе Нина Николаевна пришла! Нинка, будь добра, — потянулась Дина Бякова к деревянному столу, чтобы взять в одну руку чашку тёплого чая, а в другую тарелку со стопкой блинов, — Дай ему это. Я всё думала не беспокоить его. Однако ему всё-таки нужно было поесть, когда он прийдёт домой, а он ушёл в комнату, ничего не сказав.

— Хорошо, дам я ему. — взяла Нина Николаевна в одну руку чашку, а в другую блины, и открыла задом дверь в комнату Денисёнка.

Конура Денисёнка являлась обыкновенной небольшой комнатой, похожий на куб пластиковый, у которого внутри не пустует. Располагались же там деревянная скрипучая кровать, которая поёт совместно с входной дверью; деревянный стол со стулом, который потерпел множество поломок; небольшой шкаф, где хранился скромный деревенский гардероб; запачканное зеркало, как портки огородника; окошки с белыми рамами, откуда сейчас глядит Денисёнок, сидя на другом стуле. Нина Николаевна вошла в комнату и ногой закрыла дверь.

— Вот ты где, Денисёнок! — сказала старуха, положив на стол блины с чаем, — А я ж тебя обыскалась. Я тебе, вот, принесла чай с блинчиками. Эх, люблю я блины твоей бабушки! Съешь так пару штук, да и нет блинов через минуту, что были на тарелке. Если ещё и с вареньем абрикосовым или из чёрной смородины, то будет ещё большее объедение.

— Дуб... — промолвил Денисёнок, всё также глядя в окно и не отрываясь на Нину Николаевну, будто кошачьим любопытством зацепился.

— Дуб? Что дуб?

— Дуб огромный, что в поле стоит, горит.

— Как горит?.. отчего бы ему гореть?

— Горит, Нина Николаевна.

— Ну-ка, дай посмотреть. Неужто тебе действительно в голову ударило... — подошла к окну Нина Николаевна и, действительно... в поле горит огромный дуб, окружённый людьми. Листья, что давали дубу неописуемую красоту, сгорели мимолётно, а ствол с ветвями почернели, как пережаренная свинина, которая превратилась в уголь. Старуха обомлела и лишь промолвила, — Ох, Господи, да не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого...

— Дурно всё это... — промолвил Денисёнок, повернувшись к Нине Николаевне, — Если горит дуб после грозы — значит произойдет что-то недоброе... Мне это приснилось сегодня ночью.

— Да ладно тебе шутки рассказывать! Нет такой приметы и ничего это не значит. Дуб, конечно, жалко, но это не значит, что что-либо произойдет.

— Может быть и так, но я поверил сам в это тогда, когда... — и наступила в тот момент мгновенная тишина, — Вы говорили, что вы меня искали...

— Я испугалась за тебя, когда перед тобой ударила молния. Я же говорила тебе, что надо убегать! — начала дирижировать рукой Нина Николаевна, — Теперь же будешь знать, как с таким дело иметь! И всё же я рада, что с тобой всё в порядке. — положила Нина Николаевна руку на плечо Денисёнка.

— Да... Больше не буду. — притих он сам.

Нина Николаевна уже хотела встать и уйти, схватив с собою блин, но она остановилась у двери и сказала:

— Я ещё хотела сказать, что сегодня вечером будет сварьба. Сварьба будет у дочери Пятенко;вых, которая всегда была доброжелательна ко мне и к твоей бабушке, и сына Са;харовых, который, по-моему, был твоим учителем географии в школе. Вместе со мной, они ждут тебя и твою бабушку с дедушкой. Надеюсь, что ты придёшь.

— Я приду, Нина Николаевна. Об этом можете не беспокоиться. — ответил радушно Денисёнок на приглашение.

— Вот и славно. Ну... М-м... Я пойду... М... М-м! Объедение! До встречи. — попрощалась Нина Николаевна с Денисёнком, жуя уже третий блин во рту с огромным аппетитом. С наружи было слышно, как она попрощалась с Диной Бяковой и входная дверь вновь запела.

Денисёнок же, подойдя к столу и выпив чаю и в то же время жуя блин во рту, сел на свою деревянную кровать и вздохнул с дрожащим дыханием, как дышит человек, который зимой сидит на холодной печи. После он сел обратно за стул, открыв окна и поставив на рамы деревянные чай с блинами, и всё смотрел то на людей, мимо проходящих; то на солнце, который заставляет жмурится при виде его; то на тот самый дуб, который беззащитно принимает на себя колющий огонь и выпускает дым, будто из трубки... Денисёнок так сидел и пил чай с блинами до самого вечера.

Вечером, когда небо красилось в оттенок спелой груши, Денисёнок принялся собираться на сварьбу. Он положил пустую и жирную тарелку с чашкой на стол и, открыв шкаф, начал подбирать одежонку. Гардероб у него был не такой уж и разнообразный, как цвета радуги: пара портков, пара рубах, пара обуви и пара кафтанов. Выбор здесь не богатый, но всё-таки Денисёнок взял то, что почище и посвежее, и, переодевшись перед зеркалом, он вышел из своей конуры с скользкой тарелкой и липкой чашкой. Денисёнка встретила Дина Бякова с допросами: что да как, зачем и почему. Он лишь ответил ей, что с ним всё в порядке, что благодарит за блины и за хороший чай и что их приглашают на сварьбу. Дина Бякова вся растерялась и заметалась, как щенок, что ей пришлось идти в спальню, где лежал спящий Геннадий Бяков, чтобы разбудить платком мокрым своего седого хряща. В то время Денисёнок уже давно шёл к пункту назначения с миной, говорящая о хорошем настроении. Он даже что-то подпевал и встречал по пути гостей на сварьбу, с которыми он пел хором и танцевал, хлопая в ладоши и притоптывая ногами, до тех пор, пока не пришёл к нужной точке. А приветствовали всех их жених и невеста со смехом, ухватившись за животы.

— Приветствую вас, Елизавета Николаевна! И вас, Иван Иванович! — поприветствовал с улыбкой на глазах Денисёнок.

— Здравствуй, Денисёнок! — ответили взаимно оба.

— Желаю вам огромного счастья, размером с Чёрное море, и любви беспрестанной! Да и чтобы вы просто хорошо провели этот долгожданный день.

— Благодарю тебя, Денисёнок! — ответила Елизавета Николаевна.

— И тебе желаю время хорошо провести! — ответил Иван Иванович.

— А вы, случаем, — обратился Денисёнок к Елизавете Николаевне, — Будете менять свою фамилию?

— Ой, ну, даже не знаю. Думаю, что называться Сахаровой Елизаветой будет как-то необычно. А ты как думаешь?

— Да и не только приятно, но ещё и сладко, ибо один сахар — это хорошо, а два — ещё лучше. Поэтому, не сомневайтесь даже поменять свою фамилию на такую сладость.

— Спасибо тебе, Денисёнок! — ответила со смехом Елизавета Николаевна, — А смеяться никто не будет за неё?

— Ну что вы, Елизавета Николаевна! — вскрикнул Денисёнок, приложив руку к сердцу, — Если над вашей фамилией будет кто-то смеяться — вспомните мою! Думаю, что в таком случае вы и сами будете рады посмеяться.

— Ха-ха-ха, это уж точно! — посмеялась Елизавета Николаевна, махнув одной рукой, а другой прикрывая рот, — В таком случае я точно поменяю фамилию. Что скажешь, дорогой?

— Конечно будет хорошо! — ответил Иван Иванович, — Правду ведь Денисёнок говорит: один сахар — хорошо, а два — ещё вкуснее. Как ты вырос! — обратился он к Денисёнку, — У самого поди есть спутница.

— Ну что вы, Иван Иванович! — ответил застенчиво Денисёнок, — Устраивать любовные куры — это дело мужское. Я же предпочитаю пока оставаться ребёнком в теле взрослого юноши. Конечно, ничего не имею против девушек: просто не чувствую, что мне хочется или что душа желает. Поэтому, я просто пожелаю вам долгого счастья и любви.

— Спасибо тебе, Денисёнок. Главное — не будь там или с теми, где душе твоей неспокойно. Это вредно для здоровья. А теперь прошу пройти!

— Благодарю вас, Иван Иванович! — поклонился в знак благодарности Денисёнок и Ивану Ивановичу, и Елизавете Николаевне, и прошёл к длинному столу.

За столом уже сидели гости разных видов: старики с полными окружностями со стариками, у которых были руки, как ветка от ветки; старухи с румяными щеками, которые, кажется, наполнены двумя сушками на каждую, со старушками, которые жалуются на то, какие они костлявые стали; молодые юноши и мужчины; молоденькие девицы и женщины; щеголеватые и не щеголеватые; дряхлые и не дряхлые и всякие разные преразные. Пока считаешь блондинов и брюнетов среди молодых, то забудешь мигом, сколько насчитал. Пока разглядишь, кто как нарядился, — забудешь, кто в каком наряде. Денисёнка звали к себе то юноши, которые успели перед сварьбой напиться; то старики, которые смеются с какого-то анекдота или смешной истории про гусака. Однако он сел там, где соседей не было, и расположился со спокойной душой.

Вдруг, к нему подсела одна молодая девица и, боже, что за диво: серые глаза ласкают душу, как ветерок целует тебя всего, на которых ресницы и не длинные, и не короткие; губки такие нежные, будто шерсть волосатого ши-тцу; брови и не такие густые и большие, и не такие прозрачные и тонкие; прямые волосы каштанового оттенка были завязаны в хвост, словно для того только, чтобы хорошо разглядеть её маленькое, худенькое и изумляющее личико, но чёлочка её выходила из хвоста на свободу, не прикрывая глаза. Одним словом — она, как ангелочек, посланный с неба. Такая простая, такая милая и худоба лица её так украшает, как если бы её украсил венок из ромашек. Денисёнок тут же на неё посмотрел, но когда она посмотрела на него своими серенькими глазами — он тут же повернул свой взгляд на пустую белую тарелку, а лицо его покраснело, как спелый помидор в теплице.

— Мы знакомы?.. — спросил Денисёнок, потирая локоть.

— Нет. — ответила девушка, — Я вас впервые вижу. Однако не люблю обращаться на «вы». Как звать?

— Денис... Денис Бяков. Хотя ко мне больше обращаются, как Денисёнок. А тебя как?

— Меня Настей звать, Настя Романова.

— Ого, как у царской семьи Романовых?

— Да, как бы странно это не было. — ответила со смехом Настя, — Моя фамилия хоть никак и не связана с царской семьёй, но моя бабушка всё время говорит, что мы их прямые потомки.

— И как на это реагируют люди? — спокойно спросил Денисёнок, смотря ей в глаза.

— Кто-то удивляется, кто-то восхищается, кто-то смеётся, а кто-то и вовсе завидует... Я же не вижу в своей фамилии ничего особенного. А у тебя она даже забавная. Бяков... Хах, даже смешная.

— Да, моя фамилия уже запомнилась на весь посёлок. — ответил он с ухмылкой.

— Прямо таки на весь?

— Да, на весь. Даже когда я был маленький, то мне дали прозвище: Бяка. Да и подшучивали надо мной продолжительное время. Однако теперь я для всех Денисёнок и меня знает всё поселение. Тебя же я раньше здесь не видел. Ты недавно здесь? — решил спросить Денисёнок.

— Да, я приехала к бабушке на свой день рождения. Сама я из Петербурга. Всё хотела отметить свои восемнадцать лет у неё — вот и отметила.

— Вот оно как. И когда же это было?

— Да позавчера.

— Тогда поздравляю с прошедшим!

— Спасибо! — поблагодарила Настя Денисёнка, улыбнувшись ему.

— Я слышал, что Петербург — вторая столица России и что она хранит в себе культуру. Это действительно так?

— Да, но там климат не очень замечательный. Иногда у меня даже голова болит от этого. А насчёт культуры — я и увидеть своими глазами не успела, потому как там такая суматоха... Хоть из головы всё выбей — знать не знаю.

— Вот как это оказывается... Тяжко там?

— Давай не будем заставлять наши головы болеть? Если говорить о Петербурге — то в лучше Петербурге. А пока, сейчас мы должны отдохнуть.

— Это верно. — подтвердил слова Денисёнок, — Что-то бабушку с дедушкой пока не видать. Нина Николаевна устроилась с иными старушками, а их нет.

— Думаю, они скоро придут.

— Надеюсь. — и наступила мгновенная тишина.

— Знаешь, а ты в целом очень приятный человек. — решила промолвить Настя, — Ты не пьяница, не громко говорящий и не красавец во всём свете. Приятно, когда не пахнет от человека столицей... Думаю, мы можем быть друзьями. Что скажешь?

Денисёнок посмотрел на её серые глаза, а затем на её улыбку, думая о её предложении. Он, конечно, немного смутился, но ответил:

— Можно. Да и хочется сказать, что хочется.

— Очень рада! — улыбнулась сильнее Настя не только улыбкой, но и глазами.

Ох, как же милы такие глаза, что умеют улыбаться: они не только милые, но ещё такие, которым не присуще лукавить. Однако, дивиться и изумляться этим очам приходится не долго: Елизавета Николаевна и Иван Иванович возвращаются с венчания, держась за руки и улыбаясь пришедшим гостям. Позади них шли Дина и Геннадий Бяковы, красиво нарядившись. Гости их уже встречают тайной тишиной для того ради, чтобы те сели за стол, а каждый из них начал произносить выученный тост. Пара села за стол и завелась песня:

— Счастье, да любовь! — произнесли старики с окружностями в рубахах, как Геннадий Бяков.

— Добра вам и благополучия! — воскликнули похожие старушки, да в платьях, вместе с Ниной Николаевной.

— Желаем жизни богатой! — воскликнули старики костлявые в мундирах.

— Да чтобы ваши дети были красивыми! — произнесли похожие старушки вместе с Диной Бяковой, да без мундиров, а с платочком на голове.

— С Богом! — вскрикнула молодёжь, в том числе и Денисёнок с Настей.

«Горько! Горько! Горько!» — начали кричать все разом и хором и Елизавета Николаевна с Иваном Ивановичем с венцами страстно поцеловались, и на весь посёлок было слышно вместе с цоканьем бокалов: «Сладко!». И в один миг руки людей начали добираться до кушаний. Какой только еды там не было: и курочка вся, и свинья вся, и жареная картошка по нескольким сковородам, и пирожки с мясом, с грибами и картошкой, и виноград с иными ягодами, и яблоки с грушами тазами, вместе с огурцами и помидорами, и салаты родов разных. Из напитков же было вино, квас, компоты из разных ягод, морс и кто-то всё-таки притаскивал с собой водку и иные страсти. Все брали всё подряд: до чего руки только и могли дотягиваться. Кто-то даже бил по рукам, чтобы взять себе прелестный кусок. Кто-то ел скромно и совершенно немного, а кто-то и вовсе после оставался грязным, будто в самой свинье копался. Кто-то был ещё в трезвом состоянии и разговаривал спокойно на темы разные, а кто-то уже под столом оставляет остатки дичей изо рта, споря о том, у кого лучше скотина даёт молоко. Даже Елизавета Николаевна с Иваном Ивановичем уже были подшатаны и один раз даже смогли выйти помахаться. Все были счастливы от такого гулянья: кто-то в трезвом или не трезвом уме уже уходил домой, кто-то до сих пор разговаривал с женихом и невестой и иными гостями, а кто-то просто спал, порой пробуждаясь для того только, чтобы промолвить шутку, песню или историю неразборчивым и вялым языком.

На небе русском начали видеться мигающие блики звёзд и спящий месяц, качающая на себе сновидения людские. На фонарных столбах, у лампочек, кружатся беспрестанным танцем моли и мошки. Листочки на деревьях густых всё нежно и аккуратно переливаются с тенями. Уже множество людей не было у стола: в том числе и Дины с Геннадием Бяковыми. Правда, Геннадий Бяков рассказывал до ухода своим товарищам по бокалам о своих подвигах и достижениях так страстно, что Дине Бяковой пришлось брать его за шиворот и тащить домой.

— Отпусти меня, старуха! — рычал по дороге на Дину Бякову, подшатываясь немного, — У меня жена есть!

— Да? Ну и какова же твоя старуха? — спросила Дина Бякова, усмехаясь над ним.

— Тихая и... Э-э-э, она во всём хороша! Не то что вы, бабы замулёваные!

— Ишь ты, чего говорит. Пошли давай, старый хрящ! — сердится слегка на своего старого супруга.

— Не пойду! Хоть убей... ни-ни-ни!

— Я те щас дам «ни-ни-ни»! — и так продолжалось до тех пор, пока они не дошли до своего дома. Оба они упали на скрипящую кровать с громким храпом.

За столом ещё сидела парочка старух, среди которых сидела Нина Николаевна с куском картошки в жирных руках, слушая очередную историю, о каком-то юноше, который... Впрочем, знать не знаю подробностей об старухиных историях, сплетённые на слухах. Видится, что за столом ещё сидели спящий Иван Иванович и подшатанная Елизавета Николаевна вместе с подружками, которые перетирали нос и выглядывали с усмешкой всё на Денисёнка, который только вот проснулся. Ещё земки он не успел открыть, как обнаружил, что весь народ ушёл вместе с Настей Романовой, будто их и не было вовсе, кроме тех дам, что поглядывали на него, будто затевали над ним что-то такое тайное и даже странное. Денисёнок же, смутившись, решил понемногу собираться в обратный путь, но его прервали дамы вопросом:

— Неужто решил уйти, так и не сказав, есть ли у тебя любимая девица?

Денисёнок посмотрел на них такими глазами, будто проспал весь день и пропустил завтрак, обед и ужин. Он всё пытался вспомнить, чего он такого рассказывал и говорил, пока не уснул, но он лишь ответил:

— Нет у меня такой...

— Да есть же! Признайся, что есть! — уговаривали его дамы ласкающими голосами.

— Да ну нет ведь, чего мне врать-то?

— Эх, а мы всё думали, — начала говорить одна из дам, — что та девица молодая, какая рядом с тобой всё сидела и говорила, неумолкая и смеясь, — это твоя любовь. Да и чего с такой возиться: с неё ничего и взять нельзя. А ведь если вспомнить Донку, то это такая разница! Ты знать не знаешь Донку? Эк ты дьявол! Да это же самая прекрасная и неоцинимая женщина из нашего края, которая только есть! Ты бы видел её кудри! А какие у неё роскошные ткани, которые только так и украшают её грудь! А личико-то какое румяное! Одним словом, не сыщешь нигде больше такой красавицы! Я ведь и сама признаюсь, что ни я и ни мои сёстры не сравняться с несравненной Донкой.

— А кто же она по натуре своей? — решила спросить вялым почерком Елизавета Николаевна.

— Цыганка, конечно же. Вы, Елизавета Николаевна, если увидите её вместе с её семейкой, то это такой весёлый народ! У них там все на веселе. И поют они соловьём. Они утащат вас в пляс и вы сами рады будете с ними плясать. Хм... а ведь если подумать... — наступила моментная тишина и говорящая дама начала разглядывать Денисёнка, будто что-то сверяла глазами, как деревянной линейкой. Вдруг, её глаза вспыхнули и она объявила, — Точно! Денисёнок, тебе надо жениться на Донке!

— Ну что вы! — промолвил Денисёнок со смущением, — Я ведь...

— Да-да-да! — начали поддакивать говорящей даме иные дамы, — Надо-надо!

— Ишь как вы будете смотреться вместе, а! — промолвила говорящая дама, — Готовимся к сварьбе! Я объявлю всё Донке и её родственникам, а вы, Елизавета Николаевна, приглашайте всех на сварьбу.

— Хорошая мысль. — промолвила Елизавета Николаевна, начиная убираться на столе.

— Но ведь... — лишь шепнул Денисёнок, хотя возразить последующему решению.

— Я только за! — прокричала на всю улицу дряхлая и вялая Нина Николаевна, — Что же ты раньше не сказал, что собираешься жениться, а? Вот теперь-то мы устроим жаркую и вкусную сварьбу!

— Да позвольте... — выпученными глазами шептал Денисёнок, будто испугался зверя дикого из кустов, но никто не дал ему ответа: всё куда-то начало торопиться и спешится. Пропали уже все кушанья и объедки из стола и гостей уже не осталось. Каким-то мимолётом он даже оказался у себя в конуре, на своей поющей кровати. Всё начало куда-то торопиться и он всё никак не мог вымолвить хоть одного слова, словно его рот был набит водой. Не успел он понять всего движения происходящего и спросить себя о том, что происходит, как уже веки его закрылись и сверчки перестали трепетать в его ушах...

II

На вышедшее солнце, вокруг которого воцарилось ослепительное голубое небо с кучевыми облаками, прокукарекал петух. Птицы уже давно начали петь свою вечную симфонию, а шелест листьев на деревьях густых извивался под тихим дирижированием ветра. Проснувшись, Денисёнок подумал, что всё произошедшее вчера — всего лишь дурной и даже страшный сон. Не было сварьбы, не было вечера, не было дам, и не было запланированной сварьбы. Он даже вздохнул с облегчением и сел на кровать, глядя в окно на изумляющую наши глаза ясную и тихую погоду. Покой покрыл его тело мурашками нежными и Денисёнок с улыбкой на лице принимал дуновение спокойного ветра. Только вот Дина Бякова вошла в комнату Денисёнка и сказала:

— Ой, батюшки, я думала, что ты спишь ещё! Я, вот, нашла для тебя свадебный костюм, для предстоящей сварьбы. — и в руках у неё, действительно, был аккуратно выглаженный и чистый свадебный костюм... Как задрожали глаза самого Денисёнка, когда он увидел этот костюм, что даже он потерял дар речи. Он лишь принял страшную мину, которая вставляла всё время вопрос: «Что происходит?». Дина Бякова что-то ещё говорила. Однако Денисёнок ничего не услышал — и в глазах, и в ушах всё помутнело. Дина Бякова уже ушла, повесив костюм на ручку шкафа с одежонкой, а костюм так смотрел на Денисёнка, будто смеялся и глядел на него хитрым и дьявольским взглядом. Он будто хотел прилипнуть к телу Денисёнка и... Сам Денисёнок в один страшный миг оказался перед зеркалом, в котором он увидел себя в самом этом обличье. Он трогал своё дико испуганное лицо, будто пытался распознать лицо, подобно слепым. Костюм страшно смеялся и будто щипал и кусал Денисёнка, отчего тот упал, держась за свою голову. Денисёнок ничего не мог видеть, ничего не мог слышать, а лишь чувствовать, как костюм будто пожирает его тело, надвигая всю страшную боль. Слёзы лились из его глаз, как из металлического ведра, а кричать он так и не мог. Лишь шёпотным криком он молил: «Помоги, Господи... помоги!». Вдруг, ударившись головой об стену, он упал и... костюм лежит на холодном полу.

Вдруг, в скрипящую дверь дома Бяковых начали резко и быстро стучаться. Дина Бякова подошла к двери и увидела Елизавету Николаевну с теми дамами, что сидели на её сварьбе, и сзади них стояла вся красивая из себя Донка.

— Где он? Чего он так медлит? У нас уже всё приготовлено, а его всё нет! На венчание уже надо скоро! — начала допрашивать Елизавета Николаевна.

— Да вот, переодевается, — ответила Дина Бякова, — Быть может, волнуется слегка. Я щас схожу за ним. — и отлучилась в тот момент Дина Бякова, оставив за дверью гостей.

Спустя некоторое время, вдруг, раздался такой громкий и скрипящий крик, какой и в жизни обычного проходимца не услышишь. Елизавета Николаевна с девушками забежали в дом и увидели на полу напуганную Дину Бякову и на другой стороне стоявшего Геннадия Бякова.

— Что такое, что случилось? — закричали все разом, а Дина Бякова показала лишь своим ветхим и тонким дрожащим пальцем в комнату Денисёнка... там самого Денисёнка нет. Все стоявшие в коридоре видели, что не было ни души в комнате: ни на кровати, ни перед зеркалом, ни за столом, ни в шкафу, ни перед окном. Лишь на полу лежал безжизненно измятый костюм. Из открытого на распашку окна повеял сильный и резкий ветер, небо приняло серую краску, а Денисёнка, видимо, даже чёрт не знает, куда, да кто унёс...