Засилие пустоты. Безответная любовь... ч. 1

Он проснулся от того, что в горле сильно пересохло, а в груди так жутко ныло, будто там, за рёбрами, кто-то всю ночь ворочал тяжёлые камни...

Вадим лежал на спине, глядя в потолок, где в сером предрассветном свете проступали трещины, похожие на карту несуществующей реки. Рядом, отвернувшись к стене, ровно дышала во сне его жена. Её дыхание было мирным, ритмичным,  дыханием человека, которому не снится вообще  ничего тревожного. Вадим осторожно повернул голову: её плечо, прикрытое сбившейся простыней, казалось каким-то сейчас чужим, словно часть пейзажа, к которому он уже давно привык и перестал замечать.

Он закрыл глаза, но перед внутренним взором вместо темноты возникала она...

Ирина...

Не лицо целиком,  нет, какая-то деталь: линия скулы, когда она чуть склоняла голову, слушая кого-то, или то, как она поправляла прядь волос за ухом, обнажая маленькую родинку под мочкой. Эта родинка сейчас казалась ему всем  центром вселенной. Он мог бы нарисовать её с закрытыми глазами, форму, оттенок, тот неловкий жест, которым она касалась этого места, думая, что никто этого не видит...

Год...
Ровно год, как это началось. Или не началось, а просто неожиданно  случилось. Как землетрясение, которое не фиксируют сейсмографы, потому что оно происходит внутри одной единственной души.

Они встретились на корпоративе в загородном отеле. Вадим тогда был ещё самим собой, человеком в сером костюме, который знает цену деньгам и время, которое эти деньги приносят. Он стоял у барной стойки, равнодушно помешивая лёд в виски, когда кто-то тронул его за локоть. Он обернулся и увидел...

Она не была красавицей в каком-то глянцевом смысле. В ней не было той крикливой, рекламной красоты, которую обычно  выставляют напоказ. Она была… очень уютной...
Но это слово было слишком простым. В ней была глубина колодца, в который хотелось бросить камень и бесконечно ждать ответного всплеска. Карие глаза с тёмными, почти чёрными зрачками смотрели на него с улыбкой, но в их глубине пряталась вечная грусть, которую, казалось, она бережно хранила только для себя. Её платье было цвета сухой розы, волосы красиво распущены...

«Вадим?
Меня зовут Ирина. Я из отдела маркетинга, Вы меня не знаете, но я Ваш доклад слушала на прошлой неделе», — сказала она, и голос у неё был низким, чуть с трещинками, как пластинка, которую слушаешь в старом кафе под дождем.

В ту же секунду мир вокруг него  перестал его интересовать. Звон бокалов, гул голосов, фамильярные похлопывания по плечам,  всё превратилось в белую, ватную тишину, где был только этот голос. Он что-то ей  ответил, только не помнил что... Наверное, что-то умное или вежливое. Но внутри него, в том самом месте, где живет логика, произошёл тихий ядерный взрыв...

Она была замужем...
Это он узнал в течение первых пяти минут разговора, когда муж подошел к ней со спины и привычно положил руки на её плечи. Мужчина был высоким, спортивным, с открытым лицом и громким смехом,  весь из себя, такой  правильный и надёжный. Он представился Олегом, пожал руку Вадиму и смотрел на Ирину с той навязчивой, собственнической нежностью, от которой Вадиму стало физически больно.

— «Моя жена  гений, — сказал Олег, подмигнув. — Она у меня ещё и завтраки божественные готовит, так что я её с работы на час раньше забираю, чтобы меня  накормила!».

Ирина как-то виновато улыбнулась Вадиму, развела руками,  мол, такой у меня муж, что поделаешь...
И в этом жесте было видимое смирение. И Вадим вдруг понял страшную вещь: она с этим давно смирилась!
Она позволила себя любить по расписанию, позволила быть «женой» и «гением завтраков».
А внутри неё, под этим всем, зияла та самая чёрная дыра, которую он сразу заметил в её глазах. И он хотел  отчаянно, до зубовного скрежета,  заполнить эту дыру собой. Не стать её мужем, нет!
Просто стоять рядом, чувствовать её тепло, вдыхать запах её волос, когда она пройдёт мимо...

Вот так всё и началось...

Первые попытки его познакомиться поближе были неловкими, почти комичными, если бы не трагизм ситуации.
Он выяснил, в какое время она пьёт кофе в офисе...
10:15 утра, всегда в одной и той же кофейной точке в холле.

Он стал «якобы случайно!» появляться там. Заказывал американо, долго возился с сахаром, ждал, когда она подойдёт. Она улыбалась ему, вежливо, но с той легкой дистанции, которую устанавливают только между коллегами...

— Вадим, Вы всегда такой задумчивый? — спросила она его как-то однажды.

— Я просто думаю, почему Вы выбрали именно этот кофе. Он же очень  горький, — сказал он, чувствуя, как сердце колотится о ребра, как у какого-то влюблённого  мальчишки.

— А я люблю горечь. Она такая  честная и напритворная, — ответила она и взяла чашку, нечаянно коснувшись пальцами его руки.

Этот момент он переживал потом сотни раз. Секундное прикосновение! У неё были прохладные, сухие пальцы. И эта искра, пробежавшая по коже, чуть не сбила его с ног. Он хотел тогда, в ту же секунду, схватить её за запястье, прижать к стойке и сказать: «Пойдем со мной! Сейчас прямо! Пойдем туда, где никого нет, где я могу просто смотреть на тебя, пока ты пьёшь свой горький кофе!».

Но он промолчал. Она улыбнулась и ушла, покачивая бёдрами, а он так и остался стоять с чашкой, которая уже почти  остыла...

Он стал искать возможности для встречи наедине с маниакальной настойчивостью алкоголика, ищущего свою дозу. Он начал придумывать дурацкие рабочие поводы:

—  «Ирина, у меня к Вам вопрос по отчёту за третий квартал, не могли бы мы обсудить это в конференц-зале?»

Она кивала, брала ноутбук, и они шли в стеклянную клетку конференц-зала, где за прозрачными стенами ходили люди. Там они обсуждали показатели продаж, а он смотрел на её губы, на то, как она прикусывает нижнюю губу, когда думает. Губы были чуть потрескавшимися, и он представлял, как проводит по ним большим пальцем, чувствуя  эту сухость.

Он пытался продлить эти  совещания. Задавал дурацкие вопросы, на которые уже сам знал ответы. Она терпеливо всё ему  объясняла. Но когда время заканчивалось, она поднималась, поправляла юбку и говорила:

— «Ну, я побежала, а то Олег звонил, мы сегодня с ним  в ресторан идём!».

Слово «Олег» врезАлось уже  в его сердце, как лезвие. Оно было теперь везде!
Оно жило в каждом её жесте, в каждом взгляде на часы. Оно было третьим в их «ячейке». И лишним..
Он уже возненавидел это имя. Он возненавидел этого здорового, весёлого мужика, который имел право спать с ней в одной кровати, целовать её родинку за ухом и чувствовать запах её кожи, когда она просыпается. Эта мысль была кислотой, разъедающей его изнутри...

Самая отчаянная его попытка была два месяца назад. Он узнал, что Олег уезжает в командировку в Питер на три дня. Целых три дня!
Вадим купил билеты в филармонию, она любила классику, как-то обмолвилась в разговоре о Брамсе. Он подошёл к её столу, когда в отделе никого не было. Сердце стучало так в горле, что даже ладони вспотели...

— Ирина, я знаю, Вам нравится Брамс. В субботу дают его Второй концерт. Я достал два билета. Хорошие места, — выпалил он, чувствуя себя последним идиотом.

Она подняла голову от монитора, и в глазах её промелькнул испуг. Настоящий, животный испуг. Не удивление, не радость, а страх. Её лицо заметно  побледнело...

— Вадим... — начала она тихо, и он почувствовал, что сейчас провалится сквозь землю. — Вы очень хороший человек... но зачем это?

— Послушать музыку, — хрипло сказал он, хотя оба знали, что это не так.

— Я не могу, — отрезала она уже  твёрже. — У нас с Олегом гости в субботу. Мы давно это планировали!

Она ему врала...
Он знал это наверняка. Он видел в календаре, что Олег только во вторник улетает. В субботу его вообще в городе не было. Она ему  врала! И этот обжигающий факт,  она предпочла ложь, лишь бы не оставаться с ним наедине, почти  уничтожила его...

Вадим положил билет ей на стол...
Он вышел из кабинета, не попрощавшись. Свой билет сжал в кулаке так, что он превратился в мятую бумагу. Он выбросил его в урну на углу. Стоя на ветру, глядя на серый осенний город, он вдруг понял одну вещь: она не его боится... Она боится себя!
Она боится, что если останется с ним наедине, то рухнет та плотина, которую она так старательно возводила годами. Она боится, что захочет этого сама. И поэтому она прячется за Олега, как за каменной стеной, которая одновременно является и тюремной...

Но его любовь, его это безумное, неразделённой чувство от этого только росло. Оно превратилось в одержимость. Он начал следить за ней. Не по-криминальному, нет. Он просто знал, в каком супермаркете она покупает продукты, и иногда стоял в проходе, наблюдая, как она выбирает помидоры. Он узнал, что по вторникам она ходит на йогу в студию за углом от её дома, и он сидел в машине в это время  напротив, глядя на светящиеся окна, представляя, как она делает позу «собака мордой вниз». Это было жалко, мерзко, но он уже не мог остановиться...

Однажды вечером он увидел их вместе. Они вышли из ресторана. Олег обнимал Ирину за талию, она смеялась, запрокинув голову. Уличный фонарь осветил её лицо, и Вадим увидел, что она счастлива. По-настоящему счастлива! В этот момент его накрыло волной такой животной ревности, такой беспомощной ярости, что он ударил кулаком по рулю. Машина засигналила. Олег обернулся на звук, и Вадим вжался в сиденье, чувствуя себя   вором...

На следующий день на работе они встретились в коридоре. Она шла к принтеру. Он  из своего  кабинета. Они замерли на расстоянии одного метра друг от друга.
В коридоре никого не было. Тишина. И вот тут случилось то, чего он совсем не планировал. Он взял её за руку. Просто взял за руку!. Его пальцы сомкнулись вокруг её ледяного запястья...

— Ира, — выдохнул он, глядя в её глаза. — Я не могу без тебя дышать и жить!

Она посмотрела на него. В её глазах мгновенно появились  слезы. Она не вырывалась. Она стояла, дрожа, как осиновый лист, и слёзы полосками катились по её щёкам...

— Вадим, пожалуйста, — прошептала она. — Не надо. Не делай мне так больно!

— Я не хочу делать тебе больно! — заговорил он горячо, сжимая её руку. — Я хочу, чтобы ты знала: есть человек, который видит тебя по другому. Настоящей женщиной видит!
Не жену, не сотрудницу, не организатора ужинов. Тебя! Твою душу!

Она вырвала руку, резко, будто обожглась. И ушла, прижимая к груди листы бумаги, которые держала в другой руке. Она ушла, оставив его одного посреди пустого коридора, с запахом духов в воздухе и с ощущением её пульса, который он всё ещё чувствовал на кончиках своих пальцев.

В тот вечер он напился в одиночестве. Он сидел в своей пустой квартире (жена уехала к матери) и пил коньяк, глядя в одну точку. Он думал о том, что она даже не обернулась, когда уходила...
Она предпочла убежать от него , чем дать хоть какой-то ему шанс! Но в этом бегстве была такая обречённая, отчаянная красота, что он теперь с ума сходил от нежности...

Он хотел её, но не как женщину в постели. Нет!
О, Боже, это было бы слишком просто! Он хотел её дневного света, ее свечения! Хотел готовить с ней завтраки, смотреть, как она морщит нос от запаха лука. Хотел лежать рядом на диване и читать книгу, переплетаясь ногами. Хотел знать, о чём она думает, когда за окном идёт дождь. Ему было плевать на секс; ему нужен был доступ к её внутреннему миру, который она так тщательно запирала на ключ.

И вот теперь, спустя год этой бесконечной пытки, он лежал в своей постели, слушая дыхание законной жены, и понимал: он никогда не будет с Ириной!
Она никогда не переступит эту черту. Она слишком честная, чтобы изменить мужу, и слишком трусливая, чтобы разбить свою же клетку. А он  слишком слабый, чтобы забыть её!

Он встал, прошёл на кухню и налил стакан холодной воды. За окном занимался тусклый рассвет, размазывая по небу оранжево-серую акварель. Он достал телефон. На экране  фотография, которую он сделал тайком на одном корпоративе: она стоит у окна, и солнечный луч освещает её профиль. Он смотрел на этот снимок каждую ночь, как на икону...

Он набрал её номер. Рука мелко  дрожала. Гудок. Два. Три. Он уже хотел сбросить, когда в трубке раздался её голос, сонный, низкий, но и такой желанный:

— Алло?

В трубке была тишина. Он сейчас  не мог вымолвить ни слова. Он слышал, как она дышит. И сквозь динамик доносился другой звук,  ровное, спокойное дыхание мужчины рядом с ней. Олег, видимо,  ворочался во сне.

— Вадим? — спросила она шёпотом, и в этом шёпоте была опять  паника. — Это Вы?

Он молчал, задыхаясь от собственной смелости и трусости одновременно.
Он хотел сказать:

— «Я люблю тебя. Выходи. Я жду у подъезда. Сбежим вместе!».

Но вместо этого он услышал свой голос, чужой, хриплый, почти незнакомый:

— Простите... ошибся номером!

И повесил трубку...

Он рухнул на табуретку, закрыл лицо руками и заплакал. Впервые за последние двадцать лет заплакал...
Тихо, беззвучно, чтобы жена в спальне не услышала. Слёзы текли сквозь пальцы, смешиваясь с потом и отчаянием.

Он теперь знал, что это конец...
И ещё и начало. Начало новой жизни, где он будет учиться жить с этой неразделённой любовью, которая стала частью его скелета, его крови, его каждого вдоха. Он будет носить её в себе, как неизлечимую болезнь, до самого конца! Потому что лучшие чувства  те, которым не суждено сбыться. Они остаются вечными, нетронутыми бытом и пошлостью. Они,  как тот самый билет в филармонию, который он тогда выбросил. Эти билеты теперь  никогда не будут использованы, но будут существовать всегда, храня в себе музыку, которую никто больше не сыграет...

                ***

ФИНАЛЬНОЕ ПОСЛАНИЕ, написанное в ящик стола... (которым заканчивается эта часть   рассказа)...

— «Это письмо никогда не будет отправлено!
Оно написано кровью на внутренней стороне моих век. Я хочу, чтобы ты знала: ты не была просто женщиной! Ты была моей личной революцией!
Ты научила меня боли, которая выше любого наслаждения, и тоске, которая выше страсти. Я проиграл эту битву за тебя, но я выиграл войну за собственную душу, потому что научился любить, не требуя ничего взамен!

Если однажды, в тихий вечер, ты почувствуешь лёгкое дуновение ветра, знай,  это я прошёл мимо, унося с собой наш неслучившийся разговор. Я отпускаю тебя! Я отпускаю и себя! Но в той галактике, где мы встречались взглядами в коридоре, мы навсегда останемся в объятиях друг друга! Там, где нет Олега и нет моей жены. Там, где есть только твой смех и моя ладонь на твоей щеке...

Будь счастлива, Ирина! Даже если это счастье не со мной!
В этом и есть моя высшая любовь,  позволить тебе быть счастливой там, где меня нет. Я ухожу... Навсегда...
Но я беру с собой нашего  несостоявшегося Брамса, твой испуганный взгляд и твою  родинку за ухом, которую я целовал мысленно уже  тысячу раз. Прощай! И спасибо, что заставила моё сердце биться так громко, что я услышал его отчётливо впервые за сорок лет!»

Продолжение следует...