Алина

2018
Славка стоит позади матери всё это время. Ему неуютно и хочется уйти отсюда, попросту испариться без остатка. Он стоит спиной ко всем остальным здесь присутствующим обитателям палаты, которые с вялым интересом наблюдают со своих кроватей за всем вот этим вот бесплатным цирком. Он прямо чувствует это, чувствует их взгляды, чувствует, как они, хоть и по-наркомански заторможенные от бесконечного лежанья в своих кроватях и больничного ничегонеделанья, всё же сверлят взглядами его затылок, пытаясь тем самым проникнуть за него, увидеть, что же там именно происходит, жаждут всех этих мерзких подробностей. Зачем? Да просто. Чтобы потом где-нибудь, когда-нибудь, при удобном случае обязательно рассказать байку своим родственникам или знакомым о происходившем сейчас здесь, байку, которая всенепременно начнётся со слов «…я недавно в больнице лежала, так там одна сумасшедшая старуха в нашей палате такое вытворяла…».
Лишь одна из пациенток – бабуля по возрасту почти такая же, как славкина баба Аля, такая же маленькая и сухонькая, сидит на своей кровати, свесив ноги и уперевшись руками в продавленную сетку, и повторяет раз за разом горестно качая головой: «Алина, успокойся, да успокойся пожалуйста, Алина… Алина, перестань…»
За несколько дней совместного нахождения в палате они успели сдружиться и привязаться друг к другу.
В какой-то момент своего бестолкового стояния в проёме двери с повисшими по бокам руками-плетьми он случайно натыкается на взгляд бабушки, всё это время продолжающей вяло бороться с мамой на скользком кафельном полу ванной комнатёнки, отгороженной здесь же в палате тонкими стенками. Взгляд этот откровенно безумен – вытаращенные глаза, полное непонимание происходящего с ней, и вместе с тем, как ни странно – отсутствие какой бы то ни было агрессии и злобы в адрес окружающих, просто какая-то вселенская растерянность и потерянность, отрешённость.
«Не от мира ВСЕГО!», как когда-то говорила она сама про других в разговорах.
не понимая, что говорит с ошибкой, коверкает сам смысл выражения.
А ему, внуку Славке, тогда было весело от её такой стариковской глупости.
Поймав глазами этот её взгляд, Славка почему-то мгновенно вспоминает другую, давнюю-предавнюю ситуацию с ней же, своей бабушкой, тогда ещё относительно молодой и вменяемой. Ситуацию из его детства.
1989
Лето 1989 года, Славке восемь лет. Мама отправила его на все три месяца таких больших и интересных летних каникул далеко-далеко от себя – в Иркутскую область, «к бабушкам».
Погостить.
Расстояние весьма немалое, и Славка своим мелким детским умишкой это понимает. Осознание сего факта одновременно и загоняет его в тихий, никому невысказанный ужас, и всенепременно восхищает, даёт хороший такой повод похвастаться дома перед одноклассниками осенью, когда вернётся. Ещё бы – почти полстраны проехать пришлось вместе со своей старенькой прабабушкой, целых четыре ночи в беспрестанно качающемся и громыхающем вагоне поезда провели они среди незнакомых ему чужих людей, таких больших, непонятных, зачастую всю дорогу нетрезвых, а потому и шумных.
Как любой ребенок в его возрасте, Славка довольно легко принимает реальность вынужденной длительной разлуки с любимой мамой, а если даже и не принимает, и капризничает или плачет – то быстро забывает, отвлекается на череду событий вокруг себя. Благо – их хватает.
Да и много ли надо неизбалованному, если не сказать наоборот, пацану восьми лет от роду?
Приехав, всё лето он по несколько дней гостит поочерёдно то у одной бабушки, то у другой, днями таскается с ними по делам да по магазинам по тамошнему небольшому городку или, если только ненадолго, остаётся дома один, а по вечерам наступает свобода – носится с местными пацанами. Довольно скоро Славке становится и там, и там хорошо и счастливо, как и должно быть ребёнку в его возрасте.
У бабы Али с дядей Валерой свой дом и огород, куча непонятных сооружений на участке, куча всяких зелёных насаждений и цветов в огороде, с которыми баба Аля целыми днями возится. А ещё здесь - отсутствие каких бы то ни было благ цивилизации в виде горячей воды и туалета в доме, что городскому Славке поначалу очень не нравится и напрягает, но и к этому он привыкает быстро - по нужде ночью в сенях стоит специально для этого ведро, а мыться они вместе с бабушкой ходят по выходным в общественную баню в центре города.
Старенькая бабушка, мама бабы Али, живёт в двухэтажном деревянном доме на десять квартир с одним подъездом, единственной же тёмной лестницей и коридором на весь этаж. Здесь - всегда куча шумных весёлых соседей по вечерам на общем крыльце, сараи-«стайки» во дворе, вокруг которых очень интересно и одновременно страшно бегать в догоняшки с местной ребятней. За сараями - болото, заросшее густой сочной зеленющей травой и камышом и отделяющее дома-развалюхи сталинских времён постройки от больших многоквартирных пятиэтажек с красивыми разноцветными балконами, выглядевших даже издалека куда более благополучно, чем их барак.
Баба Аля любит выпить. Делает она это не часто, но если и делает, то со вкусом и со знанием дела. Периодически, хотя бы раз в пару недель, в выходные дни. А если есть повод и компания хорошая – то и чаще. Славку этот факт никак не грузит, он просто не задумывается о том, что что-то здесь не так, что-то здесь неправильное.
Славка просто принимает мир таким, какой он есть. Подстраивается под этот мир и под окружающих его взрослых. И живёт.
Для него всё просто - у него есть бабушка, она его любит, и он её тоже. Иногда, конечно, она пьяная, и тогда становится разная – может стать очень сильно доброй, расплакаться над маленьким Славкой, полезть целовать его своим слюнявым мокрым ртом, что очень раздражает парня, но он терпит и не показывает виду. А может быть и злая – прикрикнуть нехорошим словом - «матом», выгнать из комнаты. Обидно, но можно перетерпеть и это.
Мама бабы Али, его прабабушка, тоже очень любит Славку, и совсем никогда не пьёт эту их водку, и часто ругается со своей дочкой – его бабушкой Алей, отчитывает её за всё подряд, и особенно за водку. Прабабушка тоже строгая, но не так - её строгость никогда не обижает и не делает внутри больно даже на минуточку. Здесь, у неё, Славка всегда спокоен, здесь он знает, что его любят.
А ещё у прабабушки есть вторая дочь, сестра бабушки Али, вот та водку любит очень-очень сильно, она и не живёт с ними, всё время её нету, а когда и есть – то всегда прямо очень пьяная и нехорошая, от неё Славке становится страшно и хочется спрятаться куда-нибудь в угол подальше, пока она снова не уйдёт. Она приходит к ним сюда редко, а если и приходит, то обязательно кричит, ругается на всех протяжным пьяным голосом, порой даже путая слова и слоги, ругается со своей мамой – славкиной прабабушкой, та кричит и ругается на неё в ответ, а потом, когда гостья уходит, сидит за обеденным столом и, ломая руки, плачет и стонет в искреннем, неподдельном горе от того, какие у неё непутёвые дочери.
Славке в такие вечера очень жалко бабушку, но что он может поделать? Ни-че-го.
Потому он тоже тихонько плачет в тёмном углу на диване здесь же, в комнате, и широкие листья пальмы, стоящей рядом с диваном в большом ведре, нависают над ним, скрывая его от глаз прабабушки.
***
Баба Аля живёт с дядей Валерой не так давно, но уже не стесняется кричать и ругаться на него на весь дом, если только находится повод. А поводы, конечно, есть. Дядя Валера, хоть по характеру и тихий и добродушный, и по приезде Славки даже провёл его везде по дому и огороду, где всё показал и рассказал, а потом достал откуда-то из шкафа преинтереснейшую штуку, называемую ВЫЖИГАТЕЛЬ, и научил ею пользоваться, вручив при этом несколько трафаретов для выжигания, чем и заполучил мгновенно тайно скрываемую бесконечную симпатию пацана, росшего без отца, но… для бабы Али он всё равно лентяй и бестолочь.
Его самое любимое дело вечером после работы – поужинать и лежать на кровати с газетой перед телевизором, миролюбиво посмеиваясь над бегающей мимо сердитой ворчащей бабушкой.
***
У бабы Али есть повод для гордости, о котором она любит при случае говорить и козырять – свой угол в небольшом, тоже деревянном доме на другом конце города. Там два крыльца и по две маленьких тесных квартирки на каждом крыльце. Вот, одна из них – её, причём уже несколько лет. Славке даже кажется, что он помнит этот дом из своего совсем далёкого детства, будто бы он уже бывал здесь, когда ему было всего-то года четыре. Ему помнится, что тут у него были маленькие игрушечные саночки с дощечками, выкрашенными в разные яркие весёлые цвета, которые он катал по зимним сугробам во дворе этого же дома. Именно потому он уже не в первый раз просит бабу Алю найти их, эти саночки, чтобы ему поиграть (ну и что, что лето?!), но та лишь раздражённо отмахивается от него и ворчит.
Баба Аля хоть и живёт там, с Валерой, но сюда, в свой дом, периодически наведывается убедиться, всё ли в порядке, и не обокрали ли её эти вонючие алкаши и зэки. И всегда в таких случаях она берёт с собою Славку. Славке нравятся эти поездки хотя бы потому, что почти всегда потом по дороге домой они проходят через магазин и ему перепадает что-нибудь вкусненькое в виде сахарного петушка на палочке, вкуснее которого ничего на свете и быть не может!
Именно в один из таких визитов жарким солнечным летним вечером она и затевает нешуточную перебранку с теми самыми непонятными для Славки алкашами и зэками. Оказывается, они живут в этом же доме, на соседнем крыльце, и зачастую вот так вот сидят и ничего не делают там же, на лавочке.
Сидят и высматривают, где бы у кого бы что-нибудь да стыбрить! Им это ничего не стоит, равно как и стекло разбить или взять и сломать замок на двери квартиры бабушки
и вынести оттуда всё подчистую и пропить!
Так она говорит-кричит в эмоциях не раз в разговорах за ужином с дядей Валерой у него дома.
Ссора-перебранка бабушки Али и алкашей начинается для Славки вообще непонятно с чего. Вот они, казалось бы, просто шли к себе домой, уже завернули с улицы во дворик и подходили к крыльцу, Славка послушно плёлся за вечно бегом бегущей куда-то Алиной, наверное, отвлёкся на что-то, и…
Вот он стоит посреди двора один и терпеливо-обречённо смотрит в землю, а Алина – уже возле второго крыльца, лавочки которого все заняты теми самыми алкашами, они сидят и ухмыляются в четыре хари в сторону бабушки, а та стоит в своей обычной для такой ситуации позе – ноги широко расставлены и упёрты в землю, руки упёрты в бока, сама она - отчаянно орёт на своих собеседников «матом».
Мужикам нисколько не страшно, им хоть конечно немного неприятно, но больше даже смешно от этой забавной бабёхи, для них она сейчас - всего лишь развлечение в их скучном однообразном течении дня с бесконечными посиделками и бессмысленным прожиганием времени.
Прооравшись вдоволь, бабушка с видом победителя дёргает напуганного Славку за руку и тащит его к себе домой. И, издавна немного глуховатая, уже не слышит выцеживаемые сквозь зубы в свой адрес угрозы с матюками. Зато их слышит Славка и с каждым этим страшным плохим словом весь внутри будто бы съёживается сильнее и сильнее.
***
Стоит жаркий солнечный день, потихоньку склоняющийся к вечеру, на небе ни единого облачка, листва деревьев вокруг практически неподвижна. Славка взял с собой из дома кусок пластилина, по пристройке забрался на кровельную лестницу крыши дома, не на самый её верх, нет – там страшно, а примерно на одну треть, уселся поудобнее вразвалочку, и с этой позиции «Высоко сижу - далеко гляжу» с интересом осматривает бесконечные поля крыш таких же домов и огородов вокруг них. Везде пусто и безлюдно – взрослые сейчас на работе, и детей тоже что-то не видать.
Делать нечего, надо как-то бороться со скукой.
Славка всё озирается и озирается из-под козырька своей кепочки по сторонам, на кажущееся отсюда, с высоты, уже таким близким синее-пресинее небо, мужественно терпит палящий зной солнца над головой и всё лепит своего человечка из расплывающегося в пальцах пластилина.
Вечером ровно в шесть приходят домой баба Аля с дядей Валерой, Славка замечает их с крыши ещё издалека, идущими вместе по тротуару с полными авоськами продуктов и радостно ссыпается вниз к калитке в ожидании чего-нибудь вкусненького.
 Вкусненького для Славки на этот раз в авоськах нет. Зато взрослые выгружают оттуда «вкусненькое» для себя - несколько бутылок этой своей водки, каждая из которых с опасным стеклянным звоном ставится на стол, выстраиваясь все вместе в рядочек. Оттого-то бабушка и довольная такая, вся шебутная и радостно-агрессивная. Разобрав продукты, она ставит кастрюлю на плитку, лезет в подпол за картошкой и накопленными там соленьями в банках.
«Заросло васильками небо,
А ромашки из солнца и снега,
Полевые цветы, полевые цветы
Незатейливы, не капризны…»

…раздаётся в это время из телевизора одна из любимых песен Алины, услышав слова которой, она с готовностью подхватывает их следом за исполнительницей. Голос у неё всегда сильный, напевный.
Из их с дядей Валерой разговора Славка понимает, что сегодня вечером здесь будут гости. И не просто какие-то там знакомые, а те самые алкаши из бабушкиного дома, о которых ещё несколько дней назад она сама кричала здесь на кухне с такой злостью, а теперь – вот, пожалуйста, к себе сама же их позвала! Мириться, как понимает из разговора Славка, и ещё понимает он то, что будто бы это они сами ей вчера и предложили, случайно встретившись в магазине в городе. Дескать, чего нам ругаться с тобой, соседка, в одном доме, в одном городе живём, зачем враждовать? Ну и, как уже знает сам Славка, как и водится у взрослых, такие дела и разговоры обязательно закрепляются не только словом, а ещё и делом в виде планируемого сейчас застолья.
Поняв, что здесь сегодня будет, и что опять им, этим взрослым, будет не до него, Славка теряет всякий интерес к происходящему и уходит в огород.
И тут, весьма неожиданно и как раз кстати, через некоторое время к ним приходит прабабушка. Видит свою суетящуюся по кухне дочь, видит все её приготовления к предстоящему событию, видит ряд стекляшек в холодильнике.
- Что, опять пить будете? Сколько можно деньги на её тратить, не жалко?! – Начинает она разоряться, понимая при этом, что смысла в этом нет никакого, ничего она сейчас уже не изменит, процесс запущен и неизбежно осуществится.
- Что я, не имею права вечером в конце рабочей недели выпить что ли?! Что, с соседями не могу посидеть в знак примирения?! – Мгновенно озлобляется на неё дочь. – Вы, мама, знаете вообще, что я тоже устаю и тоже хочу отдохнуть?!
Алина всегда к своей маме, несмотря ни на что, обращается на «вы».
Прабабушка замолкает, бессильно махнув рукой, быстро в десять минут собирает Славку, забирает его с собой и уходит. «Нечего ребёнку здесь сидеть и на ваши пьяные рожи смотреть».
Она как будто что-то чувствует.
А Алину такой исход дела очень даже устраивает. Гуляй, душа!
***
Ровно посреди ночи, часа в 2-3, погода резко портится – в темноте, а потому незаметно для жителей городка, налетает ветер, небо затягивает тучами, начинается дождь. Не ливень, конечно, и даже без грозы, но, начавшись, он так и льёт равномерно-монотонно вплоть до серого безрадостного рассвета, и далее без остановки весь день.
***
Непонятно, почему, из-за чего прабабушка решила назавтра поехать обратно к дочери. Наверное, опять же потому, что чувствовала. Наверное, душа была неспокойна.
Проснувшись рано в полутёмной из-за непогоды за окном квартире, она сперва занимается своими ежедневными утренними делами, варит-моет-убирает, затем надевает очки и садится читать вчерашнюю газету. Но чтение не идёт на ум. Тяжёлые мысли одолевают её.
Приняв внутри себя решение, прабабушка немного успокаивается, и теперь, читая, всё поглядывает на Славку, сладко посапывающего на диванчике тут же рядом со столом – когда же он проснётся?
К двенадцати часам дня, когда Славка отоспался и позавтракал, она за чекушку упрашивает соседа на его рабочем ЗИЛ-130 свозить их до дочери, якобы та приболела и нужно проведать. Торопливо собирает Славку, заставляет его надеть резиновые сапожки, чему он очень даже рад – значит можно будет побродить по лужам, следом собирается сама.
Славка не понимает, что происходит, но он доволен – не часто пацану его возраста выпадает такая счастливая возможность прокатиться в настоящей грузовой машине, которые он до этого видел только со стороны!
Забравшись в высокую кабину грузовика, они, держась за что получится, за ручку перед собой и на двери, наверное, целый час трясутся по мокрому полупустому городу, пробираясь по его раскисшим от дождя дорогам к дому Алины. Что там происходит за стёклами машины, где, по каким улицам они сейчас едут, и кто едет мимо них – Славку совершенно не интересует, во-первых – не видно, а во-вторых, здесь, внутри, столько всего непонятного и нового для него, от чего оробеть ох как легко! Куча круглых окошек-табло перед водителем, разноцветные лампочки, запах бензина вперемешку с табачным дымом, скрежет и громыханье кузова сзади, разноцветные-разномастные, и немного даже нелепые висюльки по верху лобового стекла.
Водитель пытается, как умеет, развлекать своих пассажиров разговором, интеллигентная прабабушка с готовностью поддерживает его в этом.
Едва они приезжают по адресу и останавливаются, Славка пытается сразу же сползти с сиденья, чтобы выскочить из машины и бежать к своей бабушке Але делиться с ней впечатлениями от поездки. Но неожиданно строгий, и потому непонятный окрик прабабушки сбивает с него весь радостный настрой и заставляет застыть:
- Куда собрался?! Ну ка сиди давай здесь, жди меня! Позову!
С этими словами она одна выбирается из машины, остановившейся и заехавшей одной стороной прямо на тротуар напротив окон приземистого домика, и медленно ковыляет по нахоженной тропинке вниз к калитке.
Времени – почти два часа дня, а у Алины в доме почти все ставни закрыты, кроме кухонного окна. Обычно так не бывает.
Прабабушка стучит в калитку сперва рукой, потом уже пинает ногой. Сперва негромко, но потом, так как ей не открывают, всё сильнее. Славка с непонятной тревогой силится, выглядывает из салона машины туда, в её сторону. Он понимает, что что-то не так, но что именно – не знает. Наверное, минут пять так прабабушка топчется у калитки и всё стучит, а дождь льёт и льёт на неё сверху, и вот она уже стоит вся мокрая и какая-то прямо несчастная, и совсем уже не обращает внимание на этот самый дождь, на сырость, на улицу позади себя, лишь продолжает стучать и стучать в калитку с равными между попыток промежутками.
Поняв, видимо, бессмысленность своих действий, она подходит к ближайшему к калитке окну кухни и теперь стучит уже в него.
Только после этого в полумраке комнаты за окном появляется силуэт Алины, она прижимается к стеклу изнутри почти в упор, вглядываясь на улицу – кто это там?
Увидев её на мгновение, Славка даже не сразу понимает, что это она, его баба Аля. Ему кажется, что это какая-то жуткая баба Яга из сказок в книжках – вся какая-то чёрная, страшная, недобрая лицом, с диким растерянным, полубезумным взглядом, наполненным ненавистью ко всему, что там, снаружи.
Поняв, что пришедшие к ней гости – не кто-то чужие, а свои, Алина идёт открывать. Прабабушка, увидев её вблизи, всплёскивает руками, вскрикивает еле слышно за монотонным шумом падающей с неба воды и тут же пропадает за затворяемой калиткой.
Водитель ЗИЛа равнодушно курит в приспущенное стекло, не выказывая никакого интереса к происходящему вокруг.
Славка же пугается внутри от увиденного, от ТАКОЙ ВОТ своей бабушки, а напугавшись – замирает на сиденье, вжавшись в него.
***
Долгожданные гости появились около девяти вечера, когда спала дневная жара, а следом повылазило комарьё, неизбежно проникающее за тюлевую занавеску в сенях. Алина к этому моменту давно уже и по дому всё сделала, и грядки с парниками полила, и на стол накрыла, и теперь сидит перед экраном телевизора в ожидании, уничтожая свёрнутой газетой мух, оказывающихся к зоне её досягаемости.
Гостей четверо, и пришли они не с пустыми руками – принесли с собой пару-тройку таких же бутылок, какие уже стоят и ждут своего часа в холодильнике. Перешучиваясь и похохатывая, они один за другим протискиваются в узкую калитку, на входе в сени здороваются с хозяином дома – дядей Валерой.
Алина в предвкушении весёлого времяпрепровождения вся на взводе, бегает туда-сюда по надобности и без, приговаривает что-то невпопад. Гости, все как на подбор с неприятными рожами и такими же повадками, рассаживаются вокруг стола, пропустив во главу его Валеру, и застывают в ожидании, благосклонно усмехаясь в адрес суетящейся хозяйки, вываливающей дымящуюся горячую картошку из кастрюли в большую тарелку в центре стола.
Достают из холодильника первую бутылку водки, которая похолоднее, открывают, чокаются, выпивают залпом первую стопку – за встречу и за примирение сторон. Закусывают.
Понеслась.
Через пару часов всех эти посиделок, когда еда со стола была порядком подъедена и половина алкоголя выпита, беседы из нейтральных, типа политики и жизни в городе переходят в другое русло – на личности. Алина, что было частым и вполне себе привычным делом для неё, запьянев, начинает вспоминать старые обиды и причины той самой ссоры, свидетелем которой оказался недавно Славка и для урегулирования которой они все здесь, казалось бы, собрались. В адрес гостей летят обвинения и маты, уже не сдерживаемые нормами приличия трезвого человека.
- А какого х*** ты мне там тогда так сказал, а? – тягучим пьяным голосом спрашивает Алина главного из них, самого здорового, всего синего от татуировок. Не получает ответ, переводит взгляд на другого.
Мужикам снова, как и там на крыльце тогда, поначалу просто смешно. Они сидят пьют, курят, едят, да похохатывают над пьяной хозяйкой, агрессивно заглядывающей каждому из них в лицо со своими бестолковыми претензиями. Их такой наглый и спокойный вид только ещё больше выбешивает уже порядком пьяную Алину, и она, сама того не замечая, переходит на откровенные оскорбления.
Примерно в этот момент Валера, всё время сидящий и выпивающий со всеми вместе, сославшись на усталость после работы, неслышно испаряется в смежной маленькой комнатёнке в глубине дома, «уходит спать», и что будет дальше – уже «не слышит».
…Гости – они мужики такие, простые, незатейливые, в если сказать честней – недобрые. Бить бабу для них не такое уж необычное дело, чего такого? Ну и что, что баба? Ну и что, что толпой? Вообще без разницы! А может, они даже и вынашивали эту идею по дороге сюда, обсуждали промеж себя – наказать языкастую соседку по дому, да так наказать, чтобы на всю жизнь запомнила! Может обсуждали, может планировали, а может и нет, кто его знает теперь, почему так получилось?
Да только били они Алину крепко и довольно долго. Сперва просто сбили с ног тут же, сидя за столом, отправили под него. Следом, с грохотом отодвинув этот самый стол в сторону, чтобы не мешался, чтобы расчистить себе пространство для манёвра – начали топтаться тут же по ней, особо не разбирая, кто и куда целит, сдабривая весь процесс смачными матюками в её же адрес. Били по лицу, по телу, по рукам, которыми она пыталась закрываться, вереща при этом, зовя истошно пьяным голосом своего «Валерку».
Но тот крепко спит, ничего из происходящего не слышит. Ничего не слышат, как ни странно, и в соседних домах.
Дело-то житейское.
Потрудившись от души, и даже устав от этого процесса «примирения», гости садятся на стулья и закуривают. Выпивают ещё по стопке, чокаясь уже сами меж собой, без хозяев.
Сейчас они здесь хозяева.
Алина особо даже не шевелится уже и не издаёт звуков там, где-то на полу, в районе холодильника.
Выпив и перекурив, продолжая грязно выражаться в адрес хозяйки, роняя всё вокруг, гости забирают со стола оставшуюся водку в едва початой бутылке и выходят со двора дома в черноту тихой ночной улицы, не освещаемой ни единым фонарём.
Времени - около двенадцати часов ночи.
***
Немного позднее, через пару-тройку дней, Славка уже снова ночует у бабы Али с дядей Валерой. И ему кажется, что всё здесь, как прежде, как и было до того странного непонятного дождливого дня, и ничего из тех событий уже не осталось в его памяти.
Почти ничего.
Кроме образа Алины, вглядывающейся в серость ненастного дня из темноты окна неосвещённой комнаты своим тем страшным, чёрным, распухшим лицом «бабы Яги».
Но и образ тот её кажется лишь непонятным видением, сном. Кажется, но лишь до того момента, пока он не приезжает к ней, и она встречает его у калитки на улице. Такая же, как и была в том окне. Но уже весёлая, и - как ни в чём не бывало.
И, всё также, как ни в чём не бывало, баба Аля обслюнявливает его всего при встрече своими поцелуями, и проводив на кухню к кружке чая с сушками, с наигранно весёлым видом просит не обращать на неё внимания.
«Споткнулась баба твоя и в подпол упала позавчера, вот и всё!»
Что значит – в подпол?! Представив себе такую картину, как бабушка его падает в черноту подпола, того самого подпола, куда он и близко-то боится подходить, потому что там всегда холодно, темно и пауки за углами крышки живут, парень наполняется страхом ещё большим, чем было до того.
А Алина, казалось бы, отбрехавшись от внука таким вот образом, увлекается уборкой, готовкой и прочей вознёй на кухне, забывает почти сразу о его присутствии, начинает разговаривать сама с собой, как частенько у неё бывает.
С какой-то вымученной и одновременно бессильной злобой, распирающей её изнутри, она ходит по кухне и бормочет непонятно в чей адрес, что попало, материт шёпотом всех вокруг - соседей, собутыльников, бестолкового Валерку, и постепенно переключается на так внезапно заявившуюся три дня назад гостью – свою маму.
- И чего она приехала тогда на другой день же, примчалась сюда ко мне, кто её звал, кто её помощи просил?! Кто надоумил?! Зачем приехала? ЗАЧЕМ? Да и не помогла она мне ничем своим визитом, толку-то было вообще, что приехала? «Беспокоилась она». Сердце, видите ли, у неё чуяло!
МНЕ-ТО ЧТО С ТОГО?! МНЕ-ТО ЧТО, ЛЕГЧЕ СТАЛО?!
1967
«Бах… Бах… Бах..,». Монотонно повторяющиеся глухие удары сперва не слышны, но постепенно всё же прорываются в воспалённый, ещё полупьяный мозг Алины, заставляя её проснуться. Вернее будет сказать, очухаться, прийти в сознание. «Проснулся» - можно сказать лишь про того, кто этот шум, её разбудивший, и создаёт. А она – именно очухалась.
Казалось бы, 10 часов утра, казалось бы, солнечное воскресное утро, самое то, чтобы вот именно проснуться и жить, жить, как все и всё в этом мире в такой отличный денёк.
«Проснись и пой!»
Но нет. Если ты лёг, да что там душой кривить, упал и отрубился в пьяном угаре около пяти утра, когда уже светало, петь тебе точно сейчас не захочется.
Пересиливая себя, она выскребается с дивана и добирается до открытой всю ночь двери балкона, посмотреть, что же там такое происходит.
Во дворе их дома вовсю кипит жизнь. Люди спешат туда-сюда по своим делам по тропинкам, наискосок пересекающим аккуратные зелёные газоны, на самодельных лавочках подъездов дома напротив в тени молодых берёзок сидят и негромко переговариваются между собой бабульки с бидонами, детвора возится в песочницах. С торца третьего в их дворе дома, у сейчас широко распахнутых дверей в складское помещение продуктового магазина стоит, тарахтя на холостом ходу, ГАЗ-63 с опрокинутым бортом, а магазинский грузчик бегает взад-вперёд в темноту помещения и обратно к машине, таская железные, безбожно громыхающие – только возьми их в руки, ящики с бутылками с молоком. Водитель машины, высунувшись наполовину из кабины и положив голову на согнутые локти, дымя папироской, наблюдает за суетой работяги со скучающим видом.
А в середине двора – хозяин того самого «бах-бах», которое и разбудило Алину. Крепкий бойкий парень лет шестнадцати, в белой майке и шортах, развесил на одном из турников старенький коврик и наяривает его хлопушкой. Здесь же, чуть в стороне от его ног, лежит стопка ещё таких же ковров, ожидая своей очереди. «Понятно… значит уснуть уже не получится», - проплывает в голове, как в густом тумане, вялая мысль.
Шаркая по полу босыми ногами, Алина наощупь надевает тапки – один, другой, и так же вяло, как и мысли в её голове, топает на кухню, прямиком к холодильнику.
Всего год назад купленный, но уже изрядно потрёпанный «ЗИЛ», будто специально, чтобы напугать хозяйку, включается именно в тот момент, когда она подходит к нему. Алина чуть не подпрыгивает на месте от испуга, а вместе с ней чуть не подпрыгивает и сердце внутри.
Выругивается вполголоса, открывает дверцу. На одной из полок за сковородой с остатками жареной картошки видит банку с солёными огурцами, на удивление почти полную, дотягивается до неё, достаёт, открывает, пьёт рассол. В голове становится чуть яснее, но во рту – ещё гаже, чем было. Алина разворачивается к раковине и начинает хлебать воду из-под крана.
Едва только туман в башке начинает расползаться по углам, её сразу же простреливает первая и единственно важная для неё и её вселенной мысль: «Толька-то мой где?! Нету ж снова дома-то ведь его, кобелины!»
Алина оглядывается вокруг, пытаясь сообразить. Ну, конечно нету. В кухне и коридоре пусто, на диване в комнате она сегодня спала одна.
Дошаркивает до туалета - пусто и там. Нет нигде. «Ну кобель, ну так и есть, снова куда-то с кем-то ускакал по ночи», - тупая застарелая злоба и понимание своей беспомощности перед таким вот болючим, но неопровержимым для неё фактом, выдавливает из глаз потоки слёз.
«Сука, скотина, ****во ненасытное», - матерится она еле слышно, почти про себя, стоя на пороге большой комнаты и глядя пустыми глазами в ненавистный сейчас ярко-голубой проём окна.
Опять идти искать его, а где? Где искать-то?! У кого, с кем? Кто у них сегодня был? Всё такие же и те же, что и раньше, как правило. Друзья-собутыльники с их работы, где они оба батрачат малярами. Работа неплохая, не сильно уж и тяжёлая, и платят хорошо, плюс всегда на стороне подколымить можно, там-сям людям помочь покрасить-подбелить потолки да стены. Деньги – есть, денег - хватает.
Потому-то так часто весело у них дома, шум до потолка и народу всегда тьма.
Ты только повод нам дай, дай найти в календарике на стене хоть какую-то праздничную дату,
а уж мы-то не оплошаем!
«Так. А где дети? Девки мои где?»
- Нюрка! - сиплым, просаженным голосом пытается крикнуть Алина вглубь квартиры, – Нюрка!
Никто не откликается.
Дети здесь, в их комнатке, смежной с большой, в которой этой ночью и происходила очередная попойка. Просто спят, спят крепко и безмятежно, как и положено детям, спят, не смотря на всё то непотребство, свидетелями которого они зачастую являются. Нюрка – старшая, двенадцатилетняя дочь, на раскладушке, вытянувшись во весь рост, Машка, семи лет от роду – на кровати. Сопят себе. И не мешает же им ничто, не нарушает сон – ни шум с улицы, ни выбивание ковров, ни крики её, мамаши их непутёвой. В такие моменты Алина, человек эмоциональный и импульсивный, буквально захлёбывается в чувстве вины перед детьми, сразу хочется сделать-сотворить что-то такое грандиозное и смывающее все её грехи перед ними и перед Богом, что-то, чтобы они все стали жить лучше, счастливо и правильно, прямо вот как, например, соседи по подъезду этажом ниже.
«Разведись с Толькой, и всё будет хорошо», - пролетает в голове фраза, непонятно кем там в глубине сказанная, тихая такая, вполголоса. И не ждущая, что её услышат и воспримут, но тем не менее – существующая в своём мнении. Алька, даже не вникая в смысл слов, отпинывает их назад, в темноту сознания.
Соседи… Те, которые все из себя такие приличные, интеллигентные, и пианины у них дома стоят, и бренькают они на них что-то – из-за стены почти каждый день это слышно весьма отчётливо. А ведь важные какие - не хотят общаться с ними, с простым людом! Косятся только на лестнице, если встретиться случается, и молчат. Молчком-бочком так и протискиваются мимо, обтирая извёстку со стен.
Правда, Толька говорил на днях, понося их матами, что съезжать, дескать, собираются, адрес места жительства сменить решили будто. И будто бы даже из-за них это - шумно им в подъезде чересчур, видите ли!
«И пускай катятся, нашлись тут, баре, тоже мне! Нам что, не жить теперь что ли, раз мы вас не устраиваем?!» - проносятся злые мысли в голове Алины, мгновенно вытесняя только что, вот-вот было затмевающее всё чувство вины перед спящими девчонками, убивая внутри всё доброе и перестраивая хозяйку на привычное ей задиристо-злое состояние духа.
Как я вам тут всем сделаю хорошо, если жизнь ВОН КАКАЯ ТЯЖЁЛАЯ, вы только посмотрите!
«Не до жиру – быть бы живу!», - приговаривает она вслух и шаркает обратно в кухню, уже к столу. Там обязательно должно быть что-нибудь с ночи, что-то же должно остаться. Видит почти пустую бутылку портвейна, выплёскивает её в стакан, выпивает.
«Где же Толька?»
Теперь, когда стало полегче, только эта мысль мучает её похмельную голову, мысль, переходящая в навязчивое состояние – надо идти искать. Надо будить старшую, и вместе с ней идти по его шалавам, домой загонять. Такие походы дело для неё почти привычное. Он пьёт и ****ует – она пьёт с ним вместе, а потом ходит да ищет его. Зачем она берёт в таких случаях с собой Нюрку, Алина и сама не знает. Может для пущей уверенности, для чувства какой-то призрачной защищённости, ведь в этих поисках своих куда только не приходится ей заходить, в такие места и районы, где ей совсем не рады. Может быть.
Не рада этим походам Нюрка, почти силком влекомая за руку матерью, которая, если что-то в голову взбредёт, всегда несётся вперёд быстро и решительно, не видя препятствий перед собой. Но кто её, Нюрки, мнения спрашивал? Её дело лишь плестись хвостом вслед за матерью туда, куда та придумает, стоять сзади в полутёмных ночных подъездах и сгорать от стыда в одном лишь инстинктивном внутреннем желании – чтобы поскорее всё это закончилось. Чтобы мать успокоилась и остыла, чтобы отец нашёлся, чтобы не злился на них сильно, чтобы не кричали они с мамой друг на друга, как это происходит у них обычно в таких случаях, да чтобы они развернулись да пошли скорей домой.
И ведь это всегда было так убого, так нелепо – Алина точно знала, куда идти и где искать его, своего мужа, знала, где его на этот раз ночь застала, куда похоть завела. Знала потому, что он и не скрывался от неё, потому что было ему плевать. Стоял в проёме дверей чужих квартир с наглой рожей, ещё пьяный, даром что уже утро, ухмылялся и цедил презрительно сквозь зубы ругательства и маты в адрес жены своей законной.
Это лишь поначалу они жили мирно, совсем недолго, первые несколько лет. А потом пошло всё как у всех - хуже и хуже, и дрянней, и вот (как раз как дети подросли и стали видеть-понимать всё), стало так, что уже оба не церемонятся друг с другом ни в словах, ни в действиях, и уже точно за плечо не оглядывается – «А не видит ли, не слышит ли кто нас и нашу перебранку?»
Плева-а-а-а-ть…!
…Может в том числе и за те их совместные с матерью выискивания его по чужим квартирам не любил Толька дочь свою, Нюрку, и даже будто не скрывал. А может и за что другое…
Было как-то дело, вот как раз в ту пору. Сидели они с Алиной, выпивали вечерком в будний день на кухне, выпивали втроём – он, она, да коллега с работы, случайно заглянувший к ужину. Такой же, как и Толька. Порядком захмелели, ну и пошло-поехало, завязалась очередная ругань. И что, что при гостях?
Опрокинув очередную рюмку «беленькой», да ковыряя вилкой дно сковороды, взяла Алина, да и буркнула-ляпнула от обиды и злости внутренней, глаз не поднимая: «И шёл бы ты, кобель… к такой-то матери… думаешь, тебе только можно?? Нюрка-то… Неуж думаешь, от тебя она?!»
Первый удар пришёлся прямо в голову. Рука мгновенно через стол, и не смотри, что пьяный, перелетела и воткнулась звоном молота в висок. Да так, что полетела Алина с табуретки на пол, заверещав при этом истошно. А через секунду Толька был уже рядом, уже на её стороне стола, нависший сверху и ничего хорошего своим видом не обещающий.
Всё, как обычно. Побил, поднял, отряхнул.
А на Нюрку с того дня вообще перестал смотреть по-человечьи.
1969
На календаре праздничная дата – третье ноября, день рождения Алины. Потому у них дома сегодня особенно шумно и пьяно, и не смотри, что понедельник. Стульев и табуреток в случае таких крупных сабантуев на всех приглашённых обычно не хватает, потому с улицы приволокли пару широких досок-«четвёрок», которые положили на те самые табуретки, увеличив количество сидячих мест кратно.
Вечер пролетел одним мигом. И наелись, чем Бог послал, и напились, что было конечно же гораздо важнее и увлекательнее, и наплясались. Под конец достали из угла второй комнатёнки, в которой привычно тихо сидели дети, гармонь. Следом за гармонью последовала перебранка с соседями – поздно им, видите ли!... а за ней – скандал уже хозяев дома друг с другом, чуть не до драки. В общем, отметили как надо, не хуже, чем другие!
К полуночи гости разошлись. Зашевелился следом за ними и Толька, уже понятно куда и зачем. Ничего не отвечал на нытьё Алины, понявшей всё без слов, лишь злобно ухмылялся да дымил «Примой», допивая последнее в бутылке под остатки закуски, для него же заботливо снесённой из большой комнаты на кухню, да расставленной здесь по новой. Слушал её слёзы и жалобы, слушал, как пытается виноватить его, и, как обычно, ни капли не стыдился, ничего его не пронимало, лишь всё больше неуёмной жгучей злобой наполнялся внутри.
Так и не дотерпев до конца бесконечный этот бабий ор, отодвинул в сторону уже пустую бутылку, встал с табуретки, потянулся.
Ухватил с гвоздя на стене над раковиной большой металлический ковшик, развернулся в сторону жены, да и дал ей по башке со всей дури, нисколько при этом не сдерживаясь в силе удара.
Подарок.
***
Алина вторую неделю лежит в больнице.
Перестарался Толька, раскроил ей голову. Сам же и врачей вызвал, а куда деваться? А после того, как под равнодушно-удовлетворённые взгляды соседей по подъезду («Эти-то, видали?! Пьянчуги наши с верхнего этажа докатились, допрыгались!») увезли именинницу на карете «Скорой помощи», собрался и тоже вышел из дома восвояси, туда, куда и собирался изначально – к очередной своей шалаве, как обычно кричала ему вдогонку в спину Алина. Сгрёб в охапку младшую, любимую свою Машку, и молча пропал в темноте подъезда, ни слова не сказав старшей Нюрке, оставшейся теперь совсем одной.
От тяжести и пустоты внутри Нюрка, вместо того, чтобы лечь спать, в третьем-то часу ночи, взялась убираться по дому. Перемыла посуду и полы, прибрала после гулянки со стола, вынесла на улицу в тишину и мороз ноября мусор и пустые бутылки, и лишь после этого всё с тем же отрешённым видом упала-отрубилась на кровати.
Было ей, конечно же, внутри очень больно и обидно видеть от родного отца такое отношение к себе, да только что теперь поделать? Как-то так вышло, что уже в этом своём юном возрасте не привыкла она ни жаловаться, ни ныть, даже если бы и было кому.
Ей можно было только бесконечно сдерживать себя, давить то, что где-то глубоко внутри, и молчать.
***
Увезли и положили Алину в областную клиническую больницу, в травматологию. Она той ночью вообще мало что понимала из происходящего вокруг – в пьяном состоянии, да после такого удара… Лишь лежала со смирным видом, что в машине «Скорой помощи», что уже в приёмном покое, где её забыли на некоторое время. Ничего не говорила, ни к кому не обращалась, всё лежала и смотрела полными немого ужаса глазами на окружающих её людей, да слабо ворочала перебинтованной головой, пытаясь понять, что вокруг неё, где она вообще.
Такого ведь ещё не бывало. Жизнь их разгульная, конечно, всякое подразумевала, и ко всему она уже была привыкшей – к матам с балкона на весь двор в свой адрес, к бесконечным перебранкам с мужем по окончании попоек до полуночи, и плевать, что дети рядом, в соседней комнатке, и всё слышат… к беспорядку в доме после пьянок. Ну, и побои были, а как без них? Толька и трезвый мог дать затрещину, если что не по его, а уж пьяному – обычное дело.
Но чтобы ТАК… В голове сейчас творилось не пойми, что. Боль была неописуемая, и физическая, и душевная. Боль и обида, огромная и вместе с тем не имевшая сил высказаться, не могущая сформироваться во что-то осознанное. И непонимание – как же, за что это ей так? Опять и снова.
Дня через три её нахождения в больнице, где-то с обеда нарисовался Толька. Друзья-товарищи подсказали, что лучше бы ему вот так поступить, проявить участие, как будто бы, чтобы заявление на него жена не накатала в милицию. А иначе нипочём бы не появился.
Криво усмехаясь, повис нелепой тенью над кроватью, перекладывая из руки в руку от мучившего его неудобства момента авоську с «передачкой».
- Лежишь? Долго ещё лежать-то тебе? На вот, возьми, супчику тебе принёс в банке, поешь. Домашний.
- Сам что ли варил-то, а? - На самом деле Алине теперь было ох как страшно видеть его вот так вот запросто рядом с собой, но извечная, глупая её бравада выталкивала изнутри совсем другие, не подходящие истинным чувствам слова.
- Твоё какое дело? – сразу же ощерился гость, – Жри, и делов-то! Беспокоятся о тебе, понимаешь, время тратят, ходят, а ты… - и матюгнулся в конце себе под нос.
Помолчал немного и продолжил деловито, с уже более уверенным и наглым видом.
- Домой вернёшься, менты придут, ты не вздумай жаловаться на меня, понятно? Сама выпросила.
***
Просыпается в пустой и холодной квартире теперь по утрам Нюрка одна. Вокруг неё тихо и неприкаянно. Будто умерли все. Матери нет, сестры младшей, о которой она привыкла заботиться и опекать, нет. Отца - и она даже не уверена, плохо ли это или хорошо – тоже нет. Холодный пустой дом, холодные стены, тихие комнаты, пустой стол на кухне.
Просыпается не по окрику мамы, выдёргивающему из сладких остатков сна, а от грохота будильника, который каждый вечер сама же заводит и ставит на пол под кроватью. Да, нынче ей можно спать на кровати, раскладушка нынче пустует. Нынче ей можно всё, ведь родители решили, что она уже взрослая и самостоятельная. Проживёт.
Нюрке сейчас четырнадцать.
Проснувшись, она ещё какое-то время лежит в тишине, глядя в серый в трещинах давно не беленный потолок над головой. «Маляры в доме, а у себя порядок всё никак не удосужатся навести». Она вроде бы и осуждает их внутри вот так вот, такими мыслями, но совсем легонько и с опаской, даже и себе-то в этом осуждении не признаваясь. Ведь так нельзя, ведь это ж Мама и Папа.
Часы-будильник под кроватью продолжают делать своё дело – тикают и тикают, напоминая, что время не ждёт, что надо в школу, этой её ответственности никто не отменял.
Нюрка встаёт, идёт собираться. Молча умывается, молча одевается, причёсывается. Молча глядит себе в глаза в зеркало в коридоре, закреплённое меж двух гвоздей в стене. Есть дома, как правило, нечего, хоть с утра, а хоть и к вечеру. Ну, может кусок хлеба завалялся, тогда Нюрка сварит кипятка, заварки с чайничка в кружку плеснёт, доест.
Она часто стала в эту пору недоедать, потому как откуда ей брать еду, или денег на неё? Но, странное дело, её это почему-то совсем не заботит, в голове и мысли нет, что что-то здесь не так, что так быть не должно. Даже не думается, что надо, что можно попросить помощи у родственников, с которыми они и так-то общаются редко и по великому случаю, хоть вроде и не в раздоре. Те живут здесь же, в городе, но на другом его конце за рекой.
Она просто живёт свою теперь вот такую жизнь, и всё. Даже не думает искать отца с младшей сестрой – боится. Хоть и догадывается, где он и у кого. Ходит в школу, где всё также, как и раньше, очень старается учиться, и это у неё получается вполне – она в классе твёрдая «хорошистка». Приходит домой, и переодевшись, тут же садится за домашние задания. Будто бежит от чего-то, зарываясь в учебники и атласы, в тетради. Сделав – ложится спать, пусть даже и днём. Просыпается к вечеру, когда за окнами уже сумрачно и тоскливо, и снова что-нибудь читает из уроков. Телевизор смотреть ей неинтересно.
Никому из взрослых о том, что произошло дома, и что вообще-то она живёт сейчас одна, Нюрка не рассказывает. Было дело – от скуки в выходной день решила дойти до тех самых родственников, что за рекой. С ними поделилась. И совсем уж тихо, мучительно смущаясь и краснея, попросила поесть чего себе, да заодно сходить и проведать мамку. Продуктов насыпали конечно полную сумку, как тут откажешь – еле дотащила через весь город, а про мать – кивнули, да и забыли тут же. Не интересно.
***
Проходит ещё неделя после того, как Алину увезли в больницу, наступает суббота. Нюрка, в тайной надежде, что маму уже должны вот-вот выписывать, отправляется к той в больницу, проведать. Там она, пробившись через вахтёров и приёмный покой, от дежурной медсестры отделения узнаёт, что мамы здесь уж нет.
После визита мужа Тольки Алина будто ушла в себя. Почти перестала есть, плохо спала ночами, отвечала тем, кто к ней обращался, через раз и невпопад, могла целыми днями просиживать на табуретке у окна, бесконечно вглядываясь в серость кустов больничного двора и бубня-нашёптывая что-то себе под нос. А как только врачи заговорили с ней о предстоящей выписке, впала в истерическое состояние, отказывалась идти домой, просила оставить её здесь ещё, и в итоге даже подралась со своим лечащим врачом.
То был первый раз, когда Алина попала в местную психбольницу, заведение, появившееся у них давным-давно, ещё в 20-е годы. Построили его на склоне сопки, которую по низу обтекала мелкая речка и под которой и расположился их небольшой городок, так что может не каждый знал назначение этого неприглядного здания, нависшего над домами и людьми, но точно каждый хотя бы раз в жизни смотрел в его сторону.
Нюрка ходит теперь сюда к маме каждый день. Пешком.
Заходит после школы домой переодеться, оставляет портфель, и тут же отправляется в долгий путь к своему маяку на горе. Дорога через весь город, мимо тех самых родственников, живущих за речкой и дальше, занимает не менее двух часов, но поступить иначе и оставаться дома она теперь просто не может.
Комната в психушке в помещении для общения с гостями длинная и узкая, с такими же длинными и узкими окнами где-то под потолком, потому в ней всегда сумрачно и уныло, не смотря на круглосуточно включенный свет ламп. Мама сидит у стола в одной и той же позе, в которой её, находящуюся в бесконечном ступоре от принимаемых лекарств, приводят и усаживают сюда специально для Нюрки. Мама молчит, практически никак не реагируя на гостью, даже и не глядя на ту, Нюрка – сидит рядом с ней и сперва плачет тихонечко себе под нос. Проплакавшись, успокаивается, берёт себя в руки и из раза в раз, каждый день неустанно пытается вывести маму хоть на какой-то диалог, рассказывает той свои нехитрые последние новости - чем занимается, что происходит у них дома, в школе, во дворе, хотя и рассказывать-то, по сути – нечего!
Насидевшись так до вечера, идёт домой, снова через реку, через весь город, проваливающийся постепенно в мрачные зимние сумерки, смотрит на людей и дома вокруг себя отрешённо, безо всякого интереса. Дома, как и обычно, прячется за уроки, и так до самой ночи. Засыпает не сразу.
В таком режиме проходит недели три, вскоре уже весь персонал больницы знает Нюрку, знает, к кому она каждый день приходит. К концу третьей недели её начинает узнавать и мама.
1975
Очередная холодная и долгая в их краях зима подходит к концу. На календаре конец марта, но по утрам этого самого марта вообще незаметно – ночью всё также давит под -25 мороза, по сравнению с которыми дневные -10 кажутся всем уж прямо чем-то таким невероятно-долгожданным, самой что ни на есть весной.
В середине дня, в разгар этого так называемого «тепла» на лавочке возле единственного подъезда их дома-барака уже собирается на перекуры народ – поговорить о том-о сём, пообсуждать последние новости. Дымят, кто чем, жмурятся в ярко-синее прозрачное небо над головой, да периодически приговаривают с нескрываемым удовольствием: «Ну прямо Ташкент!», в том смысле, что – пригревает, хорошо!
Именно сейчас, в преддверии подступающей весны, Алина принимает внутри себя решение – собраться и уехать. Скидать нехитрый свой скарб в одну кучу, подхватить девчонок и сбежать куда подальше, в поисках чего-то лучшего в этой жизни. Здесь ей уже слишком тошно, слишком обрыдло всё. Слишком безнадёжно.
Должно же быть и ей хорошо, она ведь этого заслужила?!
Решение это приходит резко, и вот она уже вся в нём, вся в предвкушении и надежде на лучшее, но – надо дождаться окончания учебного года младшей дочери Машки. Только его, и ничего более. Куда уехать? Тут, как само собой разумеющееся, в голове Алины рассматривается один вариант – в городок в Иркутской области, к матери.
Новость о переезде дочери воспринимают спокойно, и даже апатично. Наверное, где-то глубоко внутри им обеим тоже хочется перемен к лучшему от этой бесконечной барачной серости вокруг, от мытарств, от скандалов родителей.
В итоге, всё в том же затаённом ожидании лучшего, уже в первых числах июня они всей троицей уезжают из города и заселяются к бабушке в её маленькую двухкомнатную квартирку в таком же сталинском деревянном бараке, как и жили до этого. Ждут, пока мать решит вопрос с постоянным жильём. Старшая дочь сразу начинает подыскивать работу, младшая же, Машка – целыми днями валяется на диване с книжкой да шастает от безделья по району.
Неделю Алину дома почти не видать, но потом она появляется уже с готовым решением – жить они будут совсем в другом районе города, густо застроенным частными домами. У её нового ухажёра по имени Сергей.
Сергей недавно освободился, таких, как он, в народе называют бывший зэк. За что Сергей сидел и сколько – такое так вот просто спрашивать не принято, да девчонкам не очень-то и интересно это знать. Рожа у Сергея, как у любого зэка – наглая и неприятная, в довесок к роже идут исколотые руки и торс и мерзкие повадки в общении. Но, не смотря на всё это, он на первый взгляд кажется весьма великодушным и соглашается приютить их всех в своём большом доме, состоящем из трёх комнат и кухни, доставшемся ему от умерших родителей.
Именно потому-то Алина в ответ на колкое от младшей дочери:
- С таким же успехом могли бы и дома у себя жить, с папкой!
мгновенно озлобляется на ту и что-то неразборчиво шипит, пытаясь заткнуть.
Алина ещё потому рада тому, как всё браво и складно у неё получается, что уже нашла здесь же недалеко работу. Себе уборщицей в столовой автобазы в пяти минутах ходьбы пешком от их нового дома, Нюрке – продавщицей в продуктовом магазине.
Она очень довольна собой и происходящими вокруг неё сейчас событиями и видит их только как нечто НАКОНЕЦ-ТО ХОРОШЕЕ, то самое хорошее, чего она так давно ждала. Довольна настолько, что не обращает внимания на весьма поганенький стиль общения своего нового сожителя, его сомнительного качества шуточки в адрес всех вокруг себя, маты, сыпящиеся без остановки по случаю и без. Не замечает его мерзкие ухмылки при виде её и дочерей в самый момент заселения в его дом, когда они только-только входили, неуклюже затаскивая в комнату большущие чемоданы, бьющие своими острыми углами по ногам, а потом стояли посреди полупустой комнаты, стеснённо оглядываясь вокруг.
Алина на радостях в первый же день на новом месте отдраивает весь дом, отмывает и перебеливает печь, отмывает грязнющие окна и двери, и, не останавливаясь на достигнутом, заставляет Сергея добыть ещё извёстки и в течение следующей недели перебеливает везде в доме потолки.
Сергей на это всё похрен. Сергей живёт по принципу «День прошёл – и ладно», ни к чему особо не стремясь и не переживая за это своё качество характера. Работает он шофёром на хлебозаводе, и, хотя к работе своей относится вполне ответственно и не прогуливает, по вечерам стабильно выпивает «для настроения», порой даже и напивается.
Он равнодушно смотрит из-за стола, уставленного бутылками с «Жигулёвским», на все эти алинины старания и без конца по своей мерзкой привычке лишь ухмыляется. Ему вообще-то и так нормально жилось – с грязными стенами и вечным мусором на полу, но… «Ну да ладно – пусть баба трудится, если ей так нравится марафеты тут наводить... жалко, что ли»?
***
Жизнь их на новом месте более-менее устаканивается. Старшая дочь днём работает, вечерами сидит в своей комнатёнке и читает книжки или же без устали ездит в гости к любимой бабушке на другой конец города, возвращаясь от неё уже ближе к ночи. Младшая быстро находит себе подружек из домов поблизости и шарахается с ними, тоже допоздна. Алина же честно и от души пытается выполнять свою роль «примерной жены» - с работы сразу торопится домой, готовит, убирает, стирает, вечерами сидит перед чёрно-белым «Рекордом» и починяет что-нибудь из вещей.
Хозяин же, как и в первый вечер, поглядывает на Алину с видом, будто бы великое одолжение ей тут делает, всё также без конца лыбится и полупрезрительно бубнит матерные ругательства себе под нос, попивая пивко.
Алина или не видит, или старается не обращать внимания на всё это практически изначально недоброе к себе отношение.
Немного прибравшись в доме и передохнув, она берётся за огород, тоже заброшенный, как и всё здесь, весь заросший и заваленный мусором. Пропалывает и выдирает спутанные заросли сорняков, на вычищенной земле обустраивает грядки и высаживает в них что-то, одной ей известное и интересное.
В этой приятной для Алины суете и заботах проходит июнь, июль. Лето постепенно идёт к своему неминуемому завершению - по вечерам уже и темнеет рано, и воздух к ночи не держит в себе той жары дня, что раньше было. На грядках и в единолично ею сколоченном из чего попало парнике – Сергей даже не думал руки туда прикладывать - что-то растёт, дочки живут своей, вроде тихой и скромной жизнью.
В довесок ко всему Алина отгораживает в огороде под сенью разлапистой черемухи закуток и заводит пять штук курей, которые довольно быстро начинают нестись. Всё идёт так, как ей бы и хотелось, как мечталось когда-то, в ту страшную пору жизни с Толькой в городе, когда ничего у них и не было-то кроме друзей-алкашей и почти еженедельных попоек с драками.
Но это всё лишь её личная иллюзия, её личные бессмысленные старания. Довольно скоро Сергей показывает свою натуру во всей красе, ту самую натуру, которая, в общем-то, была видна всем изначально. Видеть-то видели, да пытались игнорировать.
Напившись, он часто начинает материть её и всячески унижать, попрекая отсутствием своего жилья.
- Припёрлась тут со своим выводком, мне на шею, хорошо устроилась, стерва! – Бубнит он ей, не оглядываясь даже, сидя с папироской на ступеньках крыльца дома. – на кой хрен ты мне вообще сдалась, баба ты бестолковая, а?!  Тебя твой мужик из дома выгнал не постеснялся, и дочек своих не пожалел, я-то с какого перепугу вас жалеть должен?! Тебе чё здесь нааааадо?!! – Протяжно заканчивает он свою тираду, смачно отхаркивает в сторону и, шаркая тапками, идёт вглубь дома, продолжая орать: - Вали отсюда, если чё не нравится!
Как будто бы она ему какие-то претензии предъявляла, высказывала что-то перед этим. Будто бы она ему перечила. Вовсе нет.
Такого рода скандалы, в общих чертах одинаковые, становятся всё чаще и чаще. Алина обычно молчит или растерянно бурчит себе под нос, ковыряясь на кухне или в огороде, дочки её, если они дома в этот момент – испуганно-равнодушно сидят у себя в комнатке.
И вот она снова загнана в угол.
Она снова не знает, что ей теперь делать. Куда сейчас-то ей деваться?! Внутри снова душит обида. Ведь он сам её позвал! Встретились случайно на улице городка, разговорились, потом пошли по кружке пива выпили, ещё поговорили … И сам и предложил – «Айда ко мне, у меня всё равно дом пустует, раз такое дело у тебя, раз тебе податься некуда!»
Разве она не старается тут для него изо всех своих сил?! Да что ему НЕ ТАК, что надо-то, ЧТО ИМ ВСЕМ НАДО ОТ НЕЁ?!
Она наводит справки и выясняет, что квартира в родном городе, с которой она так поспешно и с такой бравадой съехали в начале лета, уже занята другими жильцами, и там их более не ждут.
Недолго думая, в отчаянии Алина пишет письмо своему Тольке, с целью узнать, как у того дела, не соскучился ли он, «не бросил ли ту свою шалаву, на которую променял родных дочерей и семью» - так хочется ей написать ему в письме, но конечно же, чтобы написать ИМЕННО ТАК - духу не хватает.
Пишет, и довольно скоро получает ответ от мужа. Тут откровенно издевается над ней, желает счастья с новым «хахалем» и просит не мешать жить ему. Пишет всё это, попутно сдабривая оскорблениями в её же адрес и ни слова не спросив про дочерей.
Отчаяние захлёстывает её. Ей так хотелось, что всё изменилось к лучшему, так хотелось простого человеческого счастья, а вышло всё только хуже и гаже.
Сергея же начинает «заносить». Уже не раз к матюкам прибавляются и оплеухи, хорошо, что не при дочках. Алине деваться некуда, она терпит и это. Её смиренный безропотный вид выводит из себя ещё больше. Бессмысленная, густая чёрная злоба в сторону непутёвых приживальцев при одном их только виде распирает хозяина дома теперь даже трезвого. Что уж там говорить о том, какие мысли обуревают его пьяную голову?
***
В три часа ночи – тёплой, тихой, августовской – сторож автобазы спит крепко, предусмотрительно заложив ворота на засов и заперев калитку, ведущую в проходную, но оставив, по причине жары, приоткрытой створку окна, забранного решёткой. Именно от грохота этой самой решётки, расшатываемой чьей-то рукой, он и вываливается из сна, ничего в первые секунды не соображая. Хватает со стола фонарь, светит им наружу. За окном – недавно устроившаяся к ним на базу уборщицей бабёнка, еле стоит на ногах, держась за прутья обеими руками. Судя по всему – пьяна.
- Чего тебе, Алина Сергеевна? – Вспомнив, он называет её по имени-отчеству, - Ты чего тут вообще, случилось что?!
- Позвонить мне надо, в милицию… Телефон дай. – Больше Алина не говорит ничего, лишь стоит и ждёт, уставившись перед собой.
Сторож протягивает в окно через решётку аппарат на длинном проводе, снимает трубку.
- Набирай.
Два поворота диска, длинные гудки.
- Алло… - Только тут сторож понимает, что Алина не столько и пьяна-то, хотя запах конечно есть, сколько попросту не в себе, - Милиция? Убийство, приезжайте… - Невнятно проговаривает адрес, затем опускает трубку, разворачивается и, покачиваясь, уходит в темноту улицы.
***
В тот вечер Алина, как обычно, пришла домой, приготовила ужин, оставив его на плите, и ушла возиться с хозяйством – полоть-поливать огород, кормить куриц. Около семи вечера явился хозяин дома, да не один, судя по довольному гоготу в несколько голосов, слышному ещё с улицы. Хлопнула калитка, зазвенела стеклянная тара, заносимая в дом.
«Как же ты меня заколебал…», - с уже привычной бессильной злобой думает она про себя, разгибаясь от грядки.
Так и оказывается. Сергей не один, а с парой друзей-«химиков», работающих на строительстве мясокомбината неподалёку. Хозяин дома уже сидит на табуретке у окна, и с вечно самодовольной рожей дымит папироской, щуря глаз, «химики» гоношатся со стаканами вокруг авоськи с двумя трёхлитровыми банками с пивом, рядом с которыми соседствуют пара бутылок «беленькой».
- О, Алька! – Замечает Сергей вошедшую в кухню Алину, - Сообрази пожрать чего нам, а. С работы пришли же, ну, суетнись.
- До плиты ума не хватило дойти, кастрюлю открыть? – Злобно глядит на него Алина и выскакивает из кухни так же, как и зашла. Вслед ей раздаётся взрыв хохота.
Постояв в полумраке большой комнаты, посмотрев на мерно тикающие на стене часы, она успокаивается. Девчонок сегодня дома нет – Нюрка уехала к бабушке ночевать, Машка тоже с ночёвкой убежала к подружке. И чего бы тогда не гульнуть?!
Разворачивается обратно в кухню, двигает к столу из угла свободную табуретку, садится – руки на стол, с вызывающим видом смотрит на Сергея:
- Наливай давай и мне! Или чё, только вам, алкашам, можно гулеванить?!
Следом, будто вспомнив, снова вскакивает на ноги, к плите с ужином, чтобы разлить приготовленное всем по тарелкам – на закусь.
В начале одиннадцатого вечера, хоть и водка ещё непочатая одна стоит всё так же, и пиво не всё закончилось, «химики» спешно собираются «до дому» – милиционеров, дежурящих на вахте в общежитии, лучше опозданиями не злить.
После ухода гостей Сергей резко меняется в настроении, пьяная, необъяснимая, и ничьим присутствием не сдерживаемая злоба снова обрушивается на Алину. Уже не впервые она снова слышит одни и те же фразы – «…тебя сюда никто не звал», «…припёрлась ко мне со своим выводком», и ничего не может на них ответить. Буря внутри неё, ещё и разогретая в этот вечер алкоголем, просто рвётся наружу, но рядом с ней одновременно соседствует страх перед человеком, сидящим напротив, разукрашенным татуировками, с нескрываемым удовольствием сыпящим оскорбления, будто специально провоцирующим на что-то, смотрящим на неё при этом неприкрыто издевательски.
Выговорившись, Сергей встаёт из-за стола, отталкивает Алину с дороги, хватает со стола бутылку и выходит в темень двора. Садится на крыльцо и так и сидит там, не торопясь выхлёбывая остатки водки и доводя себя до невменяемого состояния.
Допив, идёт спать.
Алина всё так и сидит на кухне в тишине, под тусклым светом лампочки. Сергей останавливается напротив прохода в кухню, смотрит на неё пару секунд, выплёвывает:
- Слышь, сука… Чтобы с утра тебя здесь не было, поняла? Ни тебя, ни шалав твоих малолетних…
***
Уже час, как Алина в одиночестве сидит в кухне, за столом, заваленным остатками еды после вечерней попойки. В доме тихо и пусто. Пузатый будильник с золотистыми боками, стоящий на окне, показывает два часа ночи, начало третьего. Её пьяный взгляд уставился на стрелки, медленно передвигающиеся от цифры к цифре, от одной чёрточки к другой. В голове пусто, лишь одна и та же фраза, которую она любит порой повторять в скандалах, сейчас звучит там, как заевшая пластинка, повторяется из разу в раз с бессмысленной монотонностью.
«Нашим же салом, нам же по мусалам... Нашим же салом, нам же по мусалам…»
Из глубины дома из большой комнаты доносятся равномерные всхрапывания. Она встаёт и идёт на звуки.
Серёга, в дрова пьяный, лежит поперёк кровати на спине, раскидав руки в стороны, свет лампочки над головой никак не мешает ему спать. Слюна стекает из приоткрытого рта на постель, грязная волосатая грудь в затасканной бело-серой майке подымается и опускается в такт клёкочущему храпу.
Алина подходит к кровати вплотную, оказавшись над спящим, останавливается. Смотрит на него, снова безо всяких мыслей и чувств внутри. Глядя вниз, видит свою правую руку - в ней большой кухонный нож, им она вечером резала курицу в суп на ужин.
Поднимает руку, размахивается и втыкает нож по рукоятку прямо в грудь лежащему.
1977
Когда Нюрка приезжала сюда проведать мать впервые, стояла ранняя тёплая осень. Поплутала она тогда, конечно, из-за незнания здешних мест, порядочно.
Сперва-то всё было просто. От поезда до автостанции, направление к которому указал взмахом руки угрюмый дворник, куривший на выходе у дверей вокзала, она дошла пешком. На автостанции нужный ей автобус тоже нашёлся довольно скоро. Затем - минут двадцать тряски по улицам незнакомого ей города в сторону его северной окраины, и – приехали.
Автобус, фырча, развернулся на большом круглом пятаке конечной остановки и упылил обратно пустой, ни секунды никого не дожидаясь. Видимо, отсюда обычно в город не ездили. Нюрка же остановилась в нерешительности там же, где и вышла.
Дальше дорога ей была неизвестна.
На её удачу из магазина, находящегося тут же, на этом же самом пятачке, вышла тётка средних лет с авоськой в руке и с насмешливым любопытством уставилась на Нюрку, в замешательстве крутившую головой по сторонам.
- Неместная? – Первая спросила она Нюрку.
- Да! Здравствуйте, подскажите, а где… - встрепенувшись, выпалила в ту же секунду обрадованная вниманием к себе Нюрка, но тётка бесцеремонно перебила её.
- В психбольницу дорогу ищешь?
- Да… А как вы поняли?...
- У нас здесь неместные только туда приезжают, а куда ж ещё-то? – Усмехнулась тётка, перекладывая авоську из одной руки в другую.
- Сама направляешься отдохнуть, или проведать кого?
- Проведать… - Потупилась, смутившись, Нюрка. – Мама у меня тут, сюда её отправили… Издалека, из-под Иркутска.
В глазах у её собеседницы промелькнуло что-то, похожее на сочувствие.
- Понятно… Ну так ты немного не с парадного входа решила зайти, получается. Тебе надо было на дачном маршруте ехать… ну да ладно. В общем - по дороге вот между гаражей иди, и так всё по ней и иди, не потеряешься. Потом будет мост железнодорожный, под ним пройдёшь, следом река, заводь небольшая, там катера стоят ещё, ну ты дальше, дальше иди, а там и дорога закончится. Перейдёшь через пути, и по тропинке так к больничке и придёшь. Там дыра в заборе, - засмеялась тётка, - она всю жизнь там, кажется, сколько помню… психи порой через неё выходят погулять да сигарет пострелять на станции.
- Но это неблизко! Километров пять пройти тебе придётся, - добавила тётка, после чего развернулась и пошла по своим делам.
***
Если бы тётка с авоськой знала, сколько уже приходилось раньше пройти Нюрке пешком, она бы не говорила про те самые пять километров - «неблизко». Потому что – а что тут такого?
Иди себе да иди, смотри по сторонам, любопытствуй и запоминай, что здесь и как, пытаясь отвлечься от частых мрачных мыслей в своей голове.
С трудом достав адрес «психушки», где теперь находилась на принудительном лечении их мать, и осознав, что ведь всё-таки придётся проехать полстраны, Нюрка нисколько не сомневалась в своём решении – ехать.
Ехать, как только накопит денег на билет.
После всего тогда произошедшего, после того ужаса, что им всем пришлось пережить… Что пришлось пережить Маме… Она не могла поступить с ней как-то иначе, взять забыть и бросить здесь, она ДОЛЖНА была найти ту, приехать к ней проведать, и… и… Что – и? Нюрка и сама не знала, что.
Память о тех событиях двухлетней давности всё никак не отпускала её, заботливо напоминая теми или иными тошнотворными картинками, мгновенно расставляемыми перед глазами.
***
Два милицейских «Уазика», жёлтыми пятнами маячившие в темноте за калиткой, люди в форме, высыпавшиеся из них и - сразу в дом, соседи, они же и понятые, сперва робкие и заспанные, бестолково мнутся у калитки, а под конец наоборот - даже бесстыжие в своём тупом любопытстве, стоят посреди комнаты и разглядывают всё в ней…
Мать, прямо на её глазах закованная в наручники, хотя – зачем?! Разве вы сами не видите - ведь она уже смирная, и даже вялая какая-то, сидит вон себе на кухне на табуретке у печи… Да кому она тут что может сделать?!...
И милиционер, долго и нудно опрашивающий Нюрку, и так же долго и нудно заполнявший бесконечные свои бумаги, прямо за кухонным столом, наполовину заставленным неубранной с вечера посудой и бутылками.
Трёхлитровки из-под пива – на столе, на подоконнике, прозрачные из-под водки – одна на столе, вторая под ним. Хозяин дома порой мог заливать так, что мать и убирать за ним не успевала. И ведь всё это создаёт соответствующий образ их семьи, их жизни здесь в глазах всех присутствующих. И от этого осознания, от дико давящего внутреннего чувства стыда, от бесконечного, раз за разом повторения одной и той же ситуации, куда бы они не убежали, пусть даже в другой город – пьянки, бутылки, драки, менты - Нюрке становится невыносимо плохо внутри. Но это глубоко внутри, никому не видное. Все эти чувства привычно спрятаны, забиты поглубже, подальше от людей. Внешне Нюрка спокойна, сидит рядом с милиционером, следит глазами за ручкой, двигающейся по бумаге, слышит хруст проминаемой копирки.
Затем - несколько дней пустота и мёртвая тишина в доме, бывшим им приютом на несколько месяцев, и где остались теперь только они с сестрой с пониманием того, что так будет долго и маму свою они увидят нескоро.
Через неделю Машка подошла к Нюрке и поставила её перед фактом:
- Денег дай мне, я обратно поеду. К отцу.
Спорить Нюрка с ней не стала, да и не было сил на это. Младшая уже через день укатила на поезде, а она перебралась к бабушке, бросив и до этого чужой ей дом совсем голым и опустевшим, с висячим замком на петлях входной двери.
***
Алина после того, что сотворила, будто ступила ещё на одну ступеньку ниже по лестнице, называющейся «безумие». И до того бывшая чудаковатой, теперь она совсем «поехала крышей». Так обычно говорили у них.
Если тут же после содеянного она и была тихой и безучастной, то на следующий день, оказавшись в камере СИЗО, разум её будто очнулся и метнулся в противоположную сторону – в приступе неконтролируемой ярости она, выдирая волосы и расцарапывая лицо, сцепилась с одной сокамерницей, с другой, следом мгновенно налетела на зашедшего успокоить её дежурного милиционера.
Просто будто вымещая безумную энергию, молчавшую внутри неё до этого.
«Мамка-то ваша внезапно буйная оказалась, два дня у нас просидела и все два дня кидалась то на одного, то на другого… а нам что, делать больше нечего – возиться с ней? Мы таких обычно до суда в психушку засаживаем на время, пока не остынут», - объяснили по-свойски Нюрке по телефону в милиции.
Что там было и что происходило, о чём говорилось за время следствия, никому из них, родственников Алины, конечно же не докладывали. Но до суда и дела не дошло. И лишь когда измученная неизвестностью Нюрка где-то через месяц пришла сама к следователю, там-то она и узнала, что по причине «тяжести совершённого преступления и своего невменяемого состояния во время пребывания под следствием», мать их была признана «психической» и отправлена на принудительное лечение в соответствующее учреждение, да не на «горку» в родной город, как хотелось бы того Нюрке, а далеко, почему-то через полстраны.
Коротко и без увиливаний рассказав ей всё это, следователь закурил, наконец-то посмотрел прямо в дрожащее сморщенное лицо Нюрки, и недвусмысленно и жестоко закончил-обрубил: «Куда увезли, я знаю, информация имеется. Скажу, если уж тебе сильно так надо. Только иллюзий не строй, что вылечат и отпустят. Таких не отпускают. И не вылечивают».
***
«Дорога между гаражей» оказалась обычной грунтовкой, пыльной и пустой – за всё время, пока Нюрка шла, лишь один «412-й» обогнал её и исчез за поворотом. И людей тоже не попадалось.
Пройдя под тем самым железнодорожным мостом, Нюрка даже остановилась от неожиданности.
В городе, где они жили, речка тоже была, но маленькая и невзрачная, шириной метров пятьдесят, не более, поэтому ей сейчас было, от чего удивиться.
Сразу за мостом дорога поворачивала под девяносто градусов вправо и дальше шла ровно вдоль путей, постепенно поднимаясь и выравниваясь с ними, с другой стороны к ней вплотную примыкала большая заводь, переходящая далее в широкую судоходную реку, противоположный берег которой просматривался отсюда едва-едва, тонкой полоской земли. С левого края на берегу заводи росли рощицей уже начавшиеся осыпаться высокие берёзы, а с правого, уткнувшись носами в бетонный причал, стояли небольшие катера, назначение которых Нюрке было неизвестным. Катера-кораблики все казались игрушечными, как с картинок из книг, такие ладненькие, одинаковые друг с другом размерами, что ей захотелось рассмотреть их получше, запомнить, подойдя, не смотря на страх, к самому краю дороги. Вид был действительно живописный, она даже на секунду забыла обо всех своих проблемах и причине, по которой она здесь, и застыла, восторженно оглядываясь и рассматривая всё тут.
Вода казалась совсем рядом, большая, тёмная и пугающая. Всего метр в сторону от грунтовки – и сразу крутой спуск в черноту невидимого дна.
И отсюда уже была видна психбольница – большая территория за лесочком из тополей, заставленная там-сям домами разных размеров и окружённая высоким бетонным забором, к которому вела хорошая протоптанная тропинка. Подходила эта тропинка к большой, практически в человеческий рост, дыре с торчащими в стороны прутьями арматуры, пройти через которую легко мог любой желающий. Видимо, здесь и гуляли обычно жаждущие покурить психи, про которых говорила Нюрке её недавняя собеседница у магазина.
Конечно же, наличие прохода в заборе вовсе не подразумевало доброжелательного отношения к тому, кто им воспользуется. Уже метров через сто Нюрку, одиноко шагавшую у всех на виду по пересекающей пустырь тропинке, окликнула дородная санитарка, вышедшая с вёдрами из небольшого домика без окон.
- Женщина, вы как сюда попали? Вас кто пропустил?!
Нюрка споткнулась и остановилась.
- Так я вот же… вон там в заборе через проход, я и прошла… И тропинка есть у вас тут – ходите ведь? Я к маме сюда приехала, проведать её надо, да заблудилась.
- И чтоооо дальше?! – Тут же взвилась на Нюрку тётка. – И что, что в заборе дыра?! Все теперь ходить будем, что ли?! У нас охраняемый объект, вы что, не понимаете?!
Про охраняемый объект было особенно смешно.
Тётка поругалась ещё немного, но дорогу показала. Вон туда - к обширному двухэтажному каменному зданию постройки времён тридцатых годов, стоящему вдали в центре, и практически не видному среди тополей и кустарника, с ярко выделяющимся на их фоне белым бюстом кого-то неизвестного Нюрке на высоком постаменте перед центральным входом.
***
Алина сидит на табуретке у одного из окон в большой комнате для прогулок. Напротив неё также на табуретке и с таким же безучастным видом сидит женщина примерно того же возраста – они прямо как отражение друг друга в зеркале.
Комната довольно большая, в ней много окон, и ещё больше больных. Они бестолково шатаются туда-сюда, стоят у окон, у стен, у колонн посреди комнаты. Кто-то украдкой курит в форточку, кто-то застыл прямо посреди комнаты в одному ему понятном ступоре, не обращая внимания ни на кого вокруг. В одном углу расставлены столы с лавками и стульями. Те, кто более живой и вменяемый, сидят за этими столами – играют в карты, в домино. Персонала в помещении нет, лишь изредка кто-то из санитаров проходят туда-сюда по своим делам.
Всё, как обычно здесь.
Причём «здесь» – это не именно здесь, это – в любой другом таком же заведении. Всё одинаковое и все одинаковые.
Даже пейзажи за окном сливаются в одно и то же серое пятно. Даже запахи. Вернее - особенно запахи. Столы, пропахшие лекарствами и химией, полы, от которых воняет хлоркой, тела, источающие ароматы грязи, пота и мочи.
Нюрке до всего этого и дела нет – не впервой. Зайдя в комнату, она ищет глазами мать, находит. Нерешительно подходит к Алине.
- Мама!
Алина будто просыпается и переводит взгляд на Нюрку (вместе с ней то же самое делает и её соседка), несколько мгновений что-то соображает и ещё через секунду расцветает в радостной улыбке. Вскакивает с места, мигом подбегает к дочери, начинает обнимать и целовать ту. Потом также внезапно останавливается, отходит от Нюрки на пару метров, будто бы чтобы оглядеть ту, но на самом деле просто встаёт в полоборота к ней и так и застывает в безвольной позе с опущенными руками. Смотрит обиженно и зло куда-то в сторону, выплёвывает ядовито фразы:
- Приехала?! Явилась, не запылилась? А я всё тут! Сама всё видишь! Я им говорю-говорю, что я уже нормальная, что меня дома потеряли, что куры поди все попередохли с голоду, а они не отпускают! Когда отпустят-то?! Спроси! – Алина смотрит на Нюрку, в ожидании ответа.
Нюрка ей сказать нечего, Нюрка молчит и отводит глаза.
Мать смотрит на неё, что-то думает. Затем наклоняется к дочери почти лицом к лицу и начинает быстро и бешено шептать:
- Они тут все плохие, ты понимаешь меня или нет?! Все! И бьют! Бьют меня! Не часто, конечно, слава Богу, других кого и сильнее лупят и наказывают, но всё равно! Я домой хочу, а меня за это бьют! Если только спорить начинаю или материть их, или домой проситься, обязательно наподдают, как будто я им пигалица какая бестолковая! Это за что вообще так, а?! Разве так можно, а, доча?! – и Алина снова испытующе смотрит в лицо Нюрке, будто ожидая, что та сейчас возьмёт и поступит по справедливости, и всем обидчикам материным надаёт так, что им впредь и неповадно будет.
Нюрка всё молчит, еле сдерживая себя, она не знает, что сказать матери, ей и говорить-то нечего сейчас.
Перед тем, как войти сюда, она уже поговорила с врачом, и то, что ей узналось – радости не прибавляло.
Мать не выпустят.
Таких, как Алина, отсюда выпускать не принято, нет такого правила. То, что она сделала, уже подразумевает собой - или навсегда в этих стенах, и никакие её пусть и затяжные «ремиссии» здешних врачей не обманут, или же, если её в какой-то момент признают вменяемой – тогда в тюрьму.
Неужели мама этого не понимает сама, раз спрашивает сейчас её вот так?!
Нюрка усаживает мать обратно к окну, находит табуретку для себя и усаживается рядом. Она берёт мать за руку, притягивает её к себе и начинает поглаживать по запястью, вглядываясь в лицо Алины, сама еле сдерживая истерику, рвущуюся сейчас из груди.
Алина выхватывает руку, резко встаёт к окну.
- Ты будешь им говорить, или нет, чтобы они меня не били?! И чего так долго держат меня?! Будешь?!
Нюрка всё молчит.
- Ты что молчишь, я тебя спрашиваю! Ты сюда вообще зачем приехала тогда, а?! Вечно от тебя никакого толку, дура, ****ь! – Мать срывается на крик, на маты.
Нюрка молчит, отвернувшись.
Алина стоит у окна, она с нескрываемой злостью смотрит на игроков в карты за столами. Соседка, что сидела напротив, будто очнулась и глядит сейчас со страхом то на неё, то на Нюрку, затем встаёт и уходит.
Алина резко что-то вспоминает будто – отрывается от подоконника, быстро подлетает к дочери, садится рядом с ней, хватает теперь уже сама её за руку и начинает торопливо тараторить:
- Мы позавчера тут в сад ходили, нас всех выгоняли – на субботник! Погулять да на газонах прибраться, ну мы листву всю собрали в кучи, а потом, когда собрали – санитары стали жечь её, и меня поставили следить за одной кучей, чтобы ветром не раскидало ничего в стороны, так вот – я про что тебе говорю-то, я там, в куче этой снова того чёртика видела! Ну того, ну ты помнишь?! Прошлым летом, который! Я тебе ещё тогда говорила, что он и правда есть, а ты мне не верила, кричала на меня! Только и можете, что на мать орать, бессовестные! Как же его нет, если он и тут меня нашёл?! Ты помнишь, про которого я, поняла …?!
Нюрка вздрагивает. Она помнит.
***
Это было не «прошлым летом», а года два назад, они тогда жили в бараке, откуда и была сделана та самая попытка бегства в соседний город к «гостеприимному» Сергею.
Самая середина лета, целыми днями тогда стояла жара, и зачем Алине вдруг вздумалось затопить печку в квартирке, в которой они жили, так и осталось непонятным. Может бумаги, мусор какой решила сжечь, кто теперь знает.
Нюрка как раз именно в те минуты возвращалась домой с работы. Сидела в полупустом автобусе, рассеянно смотрела на привычный местный пейзаж за окном – одноэтажные домики, огороды, палисадники, пустыри с разваленными сараями, ряды тополей вдоль пыльной дороги, и всё это под жаром палящего солнца, в общем - ничего интересного. И вообще, уже скоро выходить, на следующей остановке. Взгляд перебегал от одного предмета к другому, ни на чём не фокусируясь, внутри полусонная нега.
За окном бежала мать. Бежала вслед за автобусом, будто специально, будто пытаясь догнать его, бежала как бы наперерез по небольшому пустырю, оставшемуся после разрушенной, стоявшей здесь пару лет назад ветеринарной станции.
Мать была одета в домашнее, прямо в тапочках, бежала, нелепо размахивая руками и будто крича что-то непонятное пассажирам их автобуса, жадным в своём любопытстве до таких вот неожиданных потех, бежала, всем своим видом напоминая полубезумную старуху Шапокляк из мультика.
Автобус остановился, открыл двери, и Нюрка со всех ног кинулась навстречу маме.
То, что она увидела, подбежав, ужаснуло. Волосы на голове Алины горели-тлели. Издалека со стороны, да из автобуса, да в ярком свете дня этого конечно же не было заметно, но вблизи ей всё стало видимым и очень страшным. Разгоревшееся на бегу пламя уже подобралось по волосам к коже головы, потому-то, наверное, Алина и кричала, видимо от боли и ужаса, ничего толком не соображая.
Нюрка схватила мать за плечи, резко остановив, сорвала с себя лёгкую летнюю кофточку, в которой была, накинула её на голову Алины и мигом всё затушила.
Подняла мать с земли, встала сама. Скомкала испорченную кофточку в кулаке, другой рукой крепко взяла Алину за запястье и повела домой, который отсюда был совсем недалеко, буквально за углом. Молча, не говоря ни слова, прошли мимо бабок, сидящих на крыльце и ошарашенно на них обеих глядящих. Зашли в дом.
Дверь их квартиры была приоткрыта, внутри обычный для этого времени дня полумрак и сильный жар от печи на всю кухню, топочная дверка открыта настежь.
- Мама, ты зачем печку затопила? Лето ведь, - с отчаянием проговорила Нюрка, закрывая дверку печи, усаживаясь на табуретку рядом и посадив поодаль мать.
Алина встрепенулась, будто ждала этого вопроса. Живо вскочила на ноги, подбежала к дочери, – только тут Нюрка заметила, что лицо её всё перемазано сажей, что вместе с обгоревшими до засаженных лысин на голове всклокоченными волосами создавало весьма жуткий образ, и быстро и бешено зашептала, наклонилась близко-близко к лицу дочери:
- Ты-то вчера рано легла, а мы с соседкой посидели, день рождения отмечали у неё! Погуляли браво так! Я и проснулась потом вот только часа в два дня, тебя нет, Машки нет… башка болит с похмелья от вчерашнего просто ужас, да знобить взялось чего-то меня всю, да чего уж говорить – пьяная ещё проснулась! Ну и решила затопить печку, дай, думаю, согреюсь маленько! Накидала туда сору всякого, щепок, растопила, села на табуреточку перед печкой, да и задремала! Очухалась потом, не помню сколько времени прошло, смотрю – прогорело всё, что накидала, дай, думаю, ещё подкину, кидаю вглубь полешку, а там – чёртик маленький сидит внутри печи, за полешкой, да рукой меня зовёт к себе! Иди, мол, сюда, погреемся! Ну я полезла туда, к нему!
Нюрка слушала и молчала, да и что тут скажешь? Только отчаяние внутри к горлу поднялось волной, придушив слегка, и отпустило понемногу, и снова задышалось сносно боле-менее. И ничего всем своим видом не показала.
Всё нормально, всё как обычно.
***
- И что ж с того, что нашёл? – спрашивает Нюрка мать, и голос при этом старается сделать как можно более скучающим, - …что дальше-то?
- Да ничего! - Алина отворачивается к окну, - опять он звал туда к себе, погреться. Да санитары здесь хитрые, чуют всё, будто звери! Один подошёл и отогнал меня, и костёр затоптал. Гадина.
И снова разворачивается от окна, и снова резко, как на пружинах, подскакивает к дочери и присаживается рядом, глядя прямо в лицо.
- Ты меня домой когда заберёшь?! Че молчишь-то? Я ведь домой уже хочу, сколько можно мне тут сидеть я тебя спрашиваю?!
- Не заберу я тебя, мама… - выдавливает Нюрка из себя еле-еле, а сама едва сдерживается, чтобы не сорваться и не завыть в голос прямо здесь, - не отпускают тебя, нельзя, говорят…
Алина сидит и смотрит молча на дочь несколько секунд.
- Да и пошла ты нахуй, ты вообще зачем тогда сюда ко мне приехала? Разговоры разговаривать? Мне здесь и без тебя есть с кем лясы поточить! На кой хрен ты припёрлась?!
Алина вскакивает и демонстративно – «Не здрасте не прощай», - как она это очень хорошо умеет, чуть ли не бегом улепётывает от дочери вглубь коридора, к палатам.
«На кой хрен ты припёрлась». Нюрка не впервые слышит эту фразу на протяжении жизни, в том или ином виде и от разных людей, как правило – самых близких. «Кто тебя вообще звал…», «Никто тебя не просил об этом…», «Тебя никто не заставлял…», «Зачем ты припёрлась…». Каждый раз одно и то же, одни и те же ситуации.
Она просто пытается быть хорошей сестрой, дочерью, подругой, и каждый раз рано или поздно слышит вот такую вот «благодарность» в ответ. И каждый раз внутри Нюрки – невыносимая боль и тоска, каждый раз где-то внутри будто бы умирает частичка её души.
Что не сделай, как не старайся – хорошим ты не будешь.
1979
Проходит несколько лет.
Нюрка прилежно, примерно раз в пару месяцев дозванивается на другой конец страны, в больницу, где лежит мать. Узнать, как она там, как её дела и состояние, жива ли вообще её мама. Каждый раз сквозь треск помех, через всю страну, тысячи километров проводов выслушивает она одинаковые, буквально на грани между равнодушием и неприязнью ответы от медсестёр, берущих трубку.
«Нормально всё…», «Что ей сделается…», «…живая, куда денется…», и следом отключаются, не дожидаясь её робкого, униженного «спасибо».
Однажды Нюрка в своём упорстве пробивается к лечащему врачу мамы. С убедительной просьбой выслушать, проникнуться, изучить дело «больной» и подарить Нюрке хоть какую-то надежду, подарить то, чего уже давно нет у неё внутри.
«Девушка, вы каких слов от меня ждёте? Чуда? Его не будет! Выписать вашу маму мы не можем ни в коем случае, поймите вы уже это. Переезжайте сюда, и хоть каждый день к ней в гости приходите, раз так скучаете… вот всё, что я могу сказать вам».
Несколько раз за всё это время Нюрка вместе с младшей сестрой уже приезжала к маме «в гости». Четыре дня в поезде сюда, день свидания, четыре дня обратно. Она не ропщет, не возмущается, не ругается ни с кем из персонала, не думает угрожать или умолять, она понимает, что это всё бессмысленно.
Но в этот раз Нюрка берёт отпуск на работе и едет посреди лета уже одна, сразу предупредив об этом сестру, которая не сильно-то и расстраивается от такого известия. Нюрка говорит лишь, что пробудет у мамы дольше, чем обычно, неделю или больше, дескать, соскучилась сильно.
Настоящую причину она не говорит никому, ни единому человеку возле себя, да и как можно доверить кому-то постороннему то, что выглядит настоящим безумством даже в твоей собственной голове?
Приехав, она снимает квартиру неподалёку от вокзала, и, как и хотела того, каждый день проводит с матерью в бесконечных прогулках по тропинкам на территории психбольницы. Местные санитарки уже признают её, приходящую поутру в комнату для посетителей, как свою, и потому безо всяких проблем, даже с облегчением, отпускают с ней Алину.
Они гуляют, сидят на лавочках рядом с корпусом или же внутри, если на улице вдруг непогода. Без конца разговаривают о том-о сём, о домашних делах, о работе Нюрки, о младшей сестре. Алина рассказывает о своём здешнем неприглядном быте, да бесконечно упрашивает Нюрку придумать что-нибудь и забрать её отсюда. Нюрка, как и обычно в таких разговорах, отворачивается и молчит. Мама уже и не обижается на неё за это, и, лишь помолчав немного тоже, заговаривает о чём-то другом.
С каждым днём радиус их прогулок увеличивается, постепенно уходя за пределы хозяйственных корпусов больницы в сторону заветной дыры в заборе со стороны железной дороги. Алина, подойдя вплотную к бетонной стене, впервые за несколько лет так близко видит сквозь дыру мир снаружи – рощи тополей, перрон за ними, широченную, как озеро у них в городе, реку, сверкающую бликами на ярком летнем солнце, да буксиры на ней, выглядевшие отсюда не больше жука, с вереницами увязанного друг с другом сплавляемого ими леса.
Затем сама молча разворачивается и идёт обратно в горку к зданиям больницы, Нюрка за нею.
Она, как никто другой, за все свои приезды сюда от раза к разу и особенно сейчас, видит, что мама её теперь – совершенно обычный человек. Спокойная, симпатичная, и даже красивая женщина 45-ти лет, которой, тем не менее, нет теперь пути назад, в обычную жизнь. И Нюрке, конечно же, безумно жалко её, свою маму, которую она очень любит, жалко за то, что так жестока оказалась к ней жизнь. Но что она, Нюрка, может поделать?
В один из дней к концу недели Нюрка прямо с утра уже сидит в кабинете того самого лечащего врача отделения, где лежит Алина. Врачиха, человек может и не злой по характеру, всё же не особо рада визитам этой скромной, но чрезмерно настойчивой молодой девушки с ярко-голубыми глазами.
Оказавшись наедине с врачом, сегодня Нюрка чувствует особенно робко. Она сидит на стуле, оглядывается на высокие потолки пустого холодного кабинета, теряется и не знает, с чего начать.
Врач сидит и молча, выжидающе смотрит на Нюрку.
- Вы… Мне ничего нового так и не скажете..? – запинаясь и краснея, бормочет почти себе под нос Нюрка.
- Нет. Ничего нового я вам не скажу, девушка, - Врач заметно раздражена, но сдерживается, - Да, у вашей мамы ремиссия, здесь я не спорю, но всё это может развернуться в любой момент во многих противоречивых ситуациях, неужели вы не понимаете? Диагноз есть – параноидная шизофрения, и он уже никуда не денется, он с ней навсегда, и именно в острой его фазе она сделала то, что сделала, и… Собственно, что «и»?! Попала сюда! Никакая врачебная комиссия её не выпишет, благоприятного прогноза вам никто не выдаст!
Нюрка молчит.
- Чисто по-человечески я вам сочувствую, очень, я помню всё, что вы мне рассказывали про маму, про вашу семейную ситуацию, но… Всех своих больных жалеть - меня самой для себя не останется!
Врачу и правда тяжело даётся весь этот разговор, и она уже собирается встать, чтобы его закончить. Нюрка видит её движение, угадывает его и торопясь, лишь бы успеть сказать то, что никак не лезет на язык в своей неописуемой наглости, выпаливает:
- Я понимаю вас, понимаю, простите меня за мою настырность, но как же мне быть, я иначе не могу… Как же я маму свою брошу, поймите и вы… - Нюрка дышит часто-часто, продолжая сидеть на стуле боком к собеседнице, при этом наполовину повернувшись к той, и всё равно не смея глядеть той в глаза.
Внутри неё сейчас бьётся ужас от ситуации, и того, что она хочет, что ДОЛЖНА сказать сейчас или никогда, что репетировала про себя десятки раз до этого момента и что никак не может вывалиться наружу в силу всей своей неестественности правилам общества и, в первую очередь – принципам жизни, которыми живёт сама Нюрка.
- …Помните, вы мне говорили, что больным иногда можно под присмотром родственника выходить наружу, за пределы больницы…? И что такое у вас здесь уже бывало как-то раз? Вы… вы мне доверяете? Доверьтесь мне, прошу вас! Под свою ответственность! Я же очень ответственная, правда! Мы просто погулять, мне ведь домой уже скоро ехать, просто погуляли бы, походили, недалеко совсем и немножко… Ничего и не случится, честное слово! Или просто погуляем, или же до магазинчика дойдём и я, может быть, маме одежды какой куплю поновее, она ж поизносилась тут совсем вся!...
Нюрка чуть не плачет, выпалив всю свою эту тираду и застывает от страха в ожидании ответа.
Врач сидит, опешив, смотрит на Нюрку и молчит. Она помнит, что рассказывала этой девушке. Помнит, и понимает, о чём её сейчас просят на самом деле.
Немного осмелев от установившейся в кабинете тишины, Нюрка глубоко вздыхает и встаёт со стула. Ставит вместо себя на стул сумку, которая до этого находилась на полу возле. Внутри сумки лежит большая красивая хрустальная салатница, упакованная для верности в несколько листов бумаги. Нюрка давненько приглядела и купила её на рынке возле вокзала по дороге сюда. Внутри вазы – простенький дермантиновый кошелёк на пуговице, внутри него – четыре фиолетовых четвертака. Но это всё внутри, снаружи же – просто обычная бесцветная сумка с завязанными ручками.
Отходит к двери, и, глядя куда-то в сторону, еле слышно выговаривает:
- Вы подумайте, пожалуйста… Я не тороплю вас ни в коем случае, я подожду… в лечебном корпусе.
***
Выйдя из здания, она садится на лавочку здесь же. Сидит около получаса, приходя в себя от прожитой ситуации и попутно планируя в голове, что же делать дальше.
Никто так и не выходит за ней следом ни сразу, ни гораздо позже. Нет возмущённых криков вслед или с крыльца, нет сотрудников милиции, медсестёр, никого. Тишина. Наверное, это хорошо.
Минут через пятнадцать Нюрка встаёт и медленно идёт к скрывающемуся в зелени лечебному корпусу. Подходя, видит маму, та сидит на лавочке и улыбается приближающейся дочери.
Она представляла себе в мыслях всё то, что происходит с ней прямо сейчас, представляла несколько раз за последний год, но тогда оно было всё ненастоящее, урывками, просто отчаянная идея в голове, которая выглядела откровенным безумием на деле. И сейчас ей предстояло всё это безумие всё-таки собрать в одно целое и осуществить, и обратной дороги уже не было.
- Ну что, мам, пойдём? Я отпросила тебя у врача, сходим до магазина тут недалеко за территорией, за путями, халатик тебе новый купим, - натужно улыбаясь, Нюра берёт маму крепко за руку, как маленькую, и идёт целенаправленно мимо прогулочных аллей, мимо корпусов для больных, мимо административного здания, где она была час назад, мимо водонапорной башни и складов, туда, к спасительной дыре в заборе.
Каждую секунду этой дороги ей кажется, что кто-то непрерывно смотрит в их удаляющиеся спины, только для того, чтобы в последний момент взять и остановить их, развернуть, всего лишь одним громким окриком. И что она тогда будет делать – развернётся или побежит дальше? – Нюрка не знает.
Но нет. Они спокойно выходят за пределы больницы, идут по тропинке среди тополей вниз, и вот они уже на перроне. Кроме них на наполовину занесённом песком бетоне платформы – никого, и через двадцать минут по расписанию здесь должна пройти пригородная электричка в сторону вокзала.
Вот только халатик, в котором мама сейчас стоит рядом, и правда выглядит чересчур подозрительно убого и растрёпанно, да и вся она такая, какая есть сейчас, обращает на себя ненужное внимание. Но ничего, им только бы добраться до квартирки, а там лежит предусмотрительно взятое Нюркой из дома одно из платьев Алины.
Много ли надо человеку для счастья? Мама стоит рядом и довольно улыбается, оглядываясь на мир вокруг, который скрывался от неё за окнами и заборами почти три года. На яркое летнее утро, и на предстоящий жаркий солнечный день, на собаку, перебегающую через пути, на пролетевшую прямо у них перед лицами здоровущую зелёную стрекозу, обхватывает дочь за руку у локтя и прижимается к той изо всех сил.
Смеётся и, хитро и довольно прищурившись, затягивает, немного даже пританцовывая при этом:
Стою на полустаночке, в цветастом полушалочке,
А мимо пролетают поезда…
Внезапно останавливается, заглядывает Нюрке в лицо и испуганно спрашивает:
- Доча, мы что – домой что ли поедем?!
На лице у неё страх от того, что вдруг сейчас она услышит совсем не тот ответ, что пришёл ей на ум так внезапно, свалился долгожданным счастьем, требующим обязательного подтверждения.
- Домой, мама, конечно домой.
2019
Алине 85 лет, и уже второй год она в доме для престарелых. Местечко не сильно далёкое от родного города, где живут обе её дочери, всего-то какие-то двести километров. Старшая, «Нюрка», исправно ездит к маме почти каждые выходные в гости, проведать, младшая же, занятая своей жизнью, почти про неё не вспоминает.
Не осталось у Алины к этой поре своего ничего - ни вещей, ни тем более жилья.
Дом на два крыльца с квартиркой, которой она так гордилась, сгорел где-то в середине девяностых, сгорел без остатка по непонятной причине, с Валеркой они разошлись ещё раньше. Разошлась с Валеркой, следом сошлась с другим, Генкой звали. Генка был мужик конкретный – в годах уже, крепкий, здоровый, с лобастой лысоватой башкой, рассудительный и добрый. Работал на батарейном заводе, был у него свой дом на две половины и две красивых собаки породы «боксёр» – Дик и Доча. Познакомившись с ним, говорила тогда Алина Нюрке, глядя по-детски восторженными счастливыми глазами: «Доча… А я ведь влюбилась, кажется!»
Жили они спокойно, в гости дочерей летом принимая радушно и сытно. Жили так до тех пор, пока к Генке сын его единственный с Севера не вернулся. Сын любил выпить, ну и взялись они вместе с батей вдвоём поливать. А когда сына бестолкового этого в драке здесь же, недалеко от отцовского дома на ночной улочке прибили насмерть, тогда Генка и вовсе спился.
Спился, помер, тут и родственники нарисовались вдруг, издалека да вовремя, дом себе забрали.
Осталась Алина снова одна, и снова ни с чем. Мыкалась в родном городке под Иркутском по чужим людям, которым и не нужна была-то вовсе, бомжевала даже порой. Там-то в начале 2000-х и забрала её к себе старшая дочь Нюра, опять и снова спасла и вызволила.
Жила, а вернее сказать, доживала Алина в доме старшей дочери долго, много лет. И слава Богу. Всё приговаривала со своей всегдашней хитроватой улыбкой, да с прищуром: «Вот, до девяноста лет дотянуть бы, а там и помирать поди как раз пора будет». Успела с маленькой правнучкой понянчиться, дочкой своего внука Славки.
***
Каждый свой приезд в гости к маме старшая дочь находит время пообщаться с персоналом дома-интерната, узнать, как та живёт здесь, чем занимается, с кем дружит. И всегда в ответ ей говорят только хорошее, ни единой жалобы.
«Хорошо кушает, хорошо спит, ни с кем не конфликтует. С бабульками местными сильно не общается, но и не ругается, порой могут посидеть даже попеть на крылечке вечером, если погода позволяет. Любит читать, без конца что-то из библиотеки берёт и читает, любит молча подолгу сидеть у окна, да смотреть куда-то вдаль, никому ничего не говоря».
Бабушка ваша хорошая, добрая, смирная.
Умирает Алина тихо и спокойно во сне, в начале октября, за месяц до своего дня рождения. Как потом рассказали старшей – «День был как день, всё как обычно… Пообедала вместе со всеми, потом, немного погодя, ушла к себе в комнату. Стали всех к ужину собирать, а её и не добудились. Просто уснула, да так во сне, видать, и померла тихонечко». Было это около шести часов вечера.
В то же время внезапно отключился свет в доме внука её, Славки, живущего за городом в своём доме. Ни у кого ни на улице, ни в деревне не отключился, только у него. Так и провели они тогда с семьёй, женой и дочкой тот вечер и ночь – в полной темноте и тишине, благо отопление работало. А назавтра свет включили.
А узнал о смерти бабушки он уже утром, по смс от мамы своей – «Нюрки». Прямо за рулём в тот момент находился, запиликал телефон, на ходу разблокировал Славка его, прочитал, увидел те три слова. Съехал на обочину мгновенно и заплакал тут же, как ребёнок, зарыдал. Да вот что теперь толку-то – плакать?