Операция М

                18+


1
Самая длинная ветка. Самая бестолковая,  пока едешь, все передумаешь.   Можно  читать, можно пялиться в телефон. Можно пялиться на других.
Раньше большинство выбирало  книги, теперь однозначно телефон.  Последнее почти никто не выбирает, а это самое интересное.

Ему было скучно. Невыносимо скучно,   иступленно. Время текло вяло, медленно,    поезд несется по туннелю  стрелой, а здесь, внутри вагона — надо же -  почти не двигается. Между станциями  бесконечные перегоны, от начальной до конечной почти час. Как  его пережить?
Он полистал ленту в телефоне. Не интересно. Палец устает, а глазу не за что зацепиться.  Как им всем не надоедает? Как они все это терпят?  Поднял глаза,взгляд проплыл по  пассажирам длинной, плавной, непрерывной линией, соединяя всех вместе, словно нанизывая бусинки на ниточку. Все — серо-черно- темно синие.    Разделенные по возрасту. Те, что помоложе — в светлом, те что постарше — в приглушенном. Но у всех одинаковые выражения лица.  Нейтрально нездешние.   Только оболочка в   вагоне, мысли — в телефоне. Мысли ли?

Он и сам не мог понять: вот он, сейчас, здесь, на сиденье, сдавлен двумя амбалами с обоих сторон -   он здесь? Или нет?  И о чем бы  ему хотелось поразмышлять?  О  последних новостях? О работе, которую следовало бы поменять уже давно?  Или не менять — что это изменит?  О  том,  что делать весь сегодняшний вечер и  субботу? И воскресенье дальше — чем занять?

Поезд остановился, народ хлынул  потоком из вагона,   но не успело пространство облегченно вздохнуть, как тут же поплыл встречный. Заполнил почти все — естественно,  в центре всегда толпа. Двери захлопнулись, поехали дальше.

Очень похоже на сердце -  подумал он. Не успело выдавить очередную фракцию крови и насладиться тишиной и пустотой, как принесло следующую.

Во вновь  поступившей партии было  прежнее соотношение цветов. Сдержанные , припыленные у   старших,  светлые,  акварельные  у молодых. Но ярких — ни у кого.
Странно, - подумалось ему. Как мы так все безлико одеваемся, не сговариваясь. Боимся друг друга? Не хотим выделяться?

И тут наткнулся на алое пятно.
Оно, это алое, блестело,  сияло и лезло сквозь все  сдержанные  и приглушенные оттенки, словно расталкивая их   локтями. И находилось — напротив.  На   параллельном сиденье. Прямо перед его лицом, даже   вертеть головой не нужно.
Люди  стояли между ними, пошатывались от неровного хода поезда, то загораживали, то вновь открывали щель, в которую это алое  выстреливало. Оно  вопило,  оно приковывало. Своим наглым кроваво-красным,  цепким лапкой  словно брало внимание и   тянуло к себе. Не отпускало, как ни вырывайся.
Чужие тела колыхались вокруг,   повинуясь   дерганому движению   вагона,   то загораживая, то вновь   открывая просмотр.
А ему уже даже понравилось. Пространство заигрывало с ним.  Дергало за какие-то неведомые ниточки,  царапало за какие-то натянутые струны. Он     взбодрился. Приосанился,    распрямил плечи. Глаза заблестели,   мысли встрепенулись.

Поезд стал притормаживать.
Только  не выходи! - вдруг отчетливо поймал он  себя  на  внезапной мысли, обращенной к этому красному. - Только не выходи... - тихая, робкая просьба,    а интонации змеиные.    Только б уговорить, потому что это развлечет его. Хотя бы на эту поездку развлечет.

Вагон остановился. Толпа выскочила из поезда, входящая толпа — влилась,  рассеялась внутри. Ничто теперь не стояло между ними.
Можно было расслабиться хотя бы на одну станцию, до следующей остановки  и рассмотреть.
Только не уходи! - снова взмолился кто-то  внутри него в ответ на эту мысль,- Только не уходи!

Все понятно... — он даже улыбнулся, насколько это оказалось  простым. Это были губы. Губы, накрашенные ярко-красным. Он даже   не помнил, когда он в последний раз видел такой нагло красный на губах. Где-то в девяностых,  у девиц  социально неодобряемых занятий.
А тут — прям  орущий и цветом своим, и блеском. Единственное яркое пятно вагона,  кстати, — эти губы. Сама-то  их хозяйка была в  черном. Тоже  протестно  выбивалась из толпы молодняка, не в розовом, не в голубом, не в мятом,  не в оверсайзе. В черном.
Но эти губы как-то все оживили, ей-богу. Их хозяйка была вся в этом отблеске алого, вибрировала, словно маячок на машине спасателей.

Надо же, как меняет картину крохотная деталь.
Черные шорты, черная кофта. Пышное тело,  втиснутое внутрь. Еле втиснутое, как тесто, убегающее из кастрюли. Бледная,  кожа с просвечивающимися венами. Нежная,  юная,  сжатая со всех сторон  ограничениями плоть.  Ручки в перепоночках, как у младенца, даже пальцы  полненькие. Щечки.   Узкий лоб над черными, аккуратно татуажнутыми бровями.  Черные,  в три ряда ресницы. Черный, меткий  подозрительный взгляд.

Они встретились внезапно,  их взгляды. Словно шпаги скрестились. Смотрели друг на друга, мерялись остротой, пытались проткнуть насквозь,  проникнуть в мысли, понять ход  размышлений.   Ее - наглый, но ленивый,  с юным, чисто  возрастным апломбом и высокомерной снисходительностью. С чувством, что ей все должны и вообще она такая латентная королева,  к ногам которой все вот-вот падут. И миры, и мужчины. Вот к этим ногам, туго  обхваченным   штанинами шорт.  Белым, незагорелым бедрам, голеням, не знающим спортивной нагрузки, большим длинным стопам.

Он выдержал ее взгляд.  Такие пресыщенные,   мнящие о себе  неизвестно что девушки, обычно  опускают глаза первыми,  теряя интерес в нем. Он это знал. Ему это было на руку. Так и есть. Она, просчитав его  ресурсы, возраст, соцслой, ожидания и   разочарования, опустила взгляд в свой телефон. Толстенький пальчик  с блестящим заостренным ноготочком вновь заскользил по экрану вверх-вниз. Вверх-вниз. Вверх...

Интересно, она хоть заголовки успевает читать? Или по крайней мере  фиксировать, что там на картинках? Или это просто развлечение — мелькание кадров перед глазами, кадров, сливающихся в сплошные   горизонтальные цветные полосы?

Она уже не отрывалась от экрана, не мешала ему.

Его взгляд скользнул вниз.  Не загорелая кожа, белая как молоко. Странно, она по улицам, что ли, не ходит? Конец лета,   если она  в таких шортах  хотя бы через день, хочешь не хочешь -   побронзовеешь.  Туфли детские. С круглыми  детсадовскими носами, с перемычкой,   обнимающей стопу. Одна нога в носке, другая — забинтована. И этот обычный бинт, небрежно накрученный на  голень, выбивается из туфли, ворсится,   топорщится своими  белыми наглыми нитями в разные стороны. Из гламурных  лакированных туфель — дешевый нитчатый, марлевый, уже слегка припыленный от дорожной грязи бинт.

Взгляд, оттолкнувшись от этих туфель, вновь заскользил вверх.  Ножки.  Снова ножки. Пышные,   как  бедра бройлеров,   шорты и майка  все скрывают дальше, но  жировых  складочек скрыть не могут.  И выше -  телу тесно,  ткань морщит, идет волнами,    поднимается наверх, закрывает плечи и даже часть рук, - самые красивые места у женщин. Эта, вроде бы еще и не совсем зрелая, но уже такая, как на картинках  в средневековье — пышная. 

Странно — подумалось ему. При всей ее  отрешенности, при всей ее  надменности такой  плотоядный образ. Показательно не модная, но противоречиво притягательная. Да еще эти губы сияющие.

Поезд качнулся,  все дернулись. Кудри упали на лицо. Копна волос дрогнула, попружинила. Спирали локонов ложились, как им вздумается, черные, в  тон одежде,   оттеняя кожу, подчеркивая алый акцент на лице.  Несовременная прическа. В стиле «парик Людовика» -  все всклокочено,   взбаламучено, растопырено в разные стороны. Больше напоминало моделей девяностых. Устаревший образ, словно она выпала из того времени. 

Она вновь подняла на него взгляд. Без предупреждающих  жестов, он даже не успел отвернуться.  Снова оценивающе на него взглянула.
Может и не запомнила сейчас, может, подумала, что это уже другой попутчик пялится?   - подумалось ему.
Так же,   с десяток секунд  посканировала его свысока, так же  опустила взгляд в телефон.

Словно неживая девочка -  отметил он. Словно запрограммированная на что-то.  Эмоции — где?  Где реакции?

Она  подняла руку, всю в этих мягоньких складочках и перемычках — и в браслетах  до локтя.  Отвела от лица локоны. Браслеты глухо звякнули.  Заправила за уши с двух сторон, не отрывая взгляда  и пальца другой руки от телефона,   вынула очки, дужкой заправленные за отворот майки,  отправила их наверх,  на волосы, чтобы держали там всю эту  лавину, не  давая падать на глаза.

Объявили следующую, конечную.
Слава богу — подумал он.  Умница.  Хорошо не облизнулся.
За время  поездки он уже свыкся с  ней. Сроднился с ее образом,  влюбился во все эти складочки, браслеты и бинт на ноге. Готов был  сам ей заправлять непослушные пряди  волос  за ухо и   возвращать концы бинта в туфлю, чтобы не топорщились неаккуратно. Готов был нести  ее сумку. И ее  саму — куда-нибудь.

Она встала, повернулась боком.
У него перехватило дыхание. Да. Она была полной. Да, и шорты, и майка были маловаты —  добру было в них тесно. Да,  все изгибы и  выпуклости были на месте. Такие контрастные, такие    аппетитные. Такие — на расстоянии вытянутой руки.

Народ стал вскакивать с мест, готовясь к выходу, она прижала сумку к   изгибу между грудной клеткой и  бедром, обернулась. Скользнула, явно  случайно, не задерживаясь, по нему,  и явно, не специально, просто так совпало — облизнулась. Ядрено-красный, блестящий блеск никуда не делся.  Еще раз обвела  равнодушным взглядом присутствующих, прижала  сумку к бедру покрепче и вышла из  вагона.

Он рванул за ней.

2
Капли пота  собрались там, на лбу в  один ручей и  скатились  прямо в глаз. Он вытер  лоб,  рукавом, размазывая по лицу грязь,  пот подкрасился в красный — он этого не видел, ему уже было не до этого.
Уставший, изможденный от бесконечно пульсирующей, какой-то животной   эйфории,  чувстве удовлетворения и  истощения одновременно,  он  наконец, сел рядом с  бездыханным телом.  Тяжелое, редкое дыхание, все реже и реже, словно выдыхая  в пространство остатки всего живого  и из него тоже,  подхрипывало — и это был единственный звук. Единственный оставшийся здесь после   нескольких минут борьбы и безумных криков, тщетно   звавших на помощь. В этом ангаре, кроме железных стен ничего не было. Даже воздуха, казалось, не было, хотя места для воздуха , хоть отбавляй.

Он  смотрел на нее. Пустым,  полным самодовольного триумфа взглядом. На эту глупую дурочку, накрасившую губы красным. Что она этим хотела сказать?  Зачем ей было  разбавлять свой белый  и свой черный — этим красным? 
Чего она добилась? Того, что кто-то  все-таки уравновесит композицию? Вот. Добилась. 
Теперь вся — в красном.

Он был изможден. Опустошен, иссушен. В иступлении, не думая, уже повинуясь автоматическим инстинктам,  без мыслей, без  эмоций, он   пошарил рукой вокруг, нащупал нож.
Вытер его о штанину. Зачем? Нож стал чистым, на штанине расплылось темное мокрое пятно. И вонзил в нее. Распорол   плоть, запустил руку внутрь и вырвал сердце.

Впился в него,  его  урча от удовольствия, выпивая жидкость,  жуя  мякоть, зажмурив глаза от удовольствия, причмокивая и пришепетывая. Забыв дышать,  чувствуя, как в него, пустого, полого совершенно вдруг  полилась  жизнь — еще теплая,  будоражащая такая,  воскрешающая.
Он  сжал это бедное сердце в ладонях, жадно  впиваясь ртом, чтоб никто не отнял,  и  зажмурился от восторга. Сжал ресницы, но, жуя, расслабил их и  вдруг,  сквозь эту щелку взглянул в рану. В разверзжуюся  темную плоть на теле, еще час назад живой девочки.

И замер.  Из той тьмы, темно-красной, с рваными, краями, с прожилками белого, ошметками и обрывками по краям, там ,из глубины мокрого,  грязного и  неопределенного  на него смотрел...   глаз.
Настоящий. Четкое глазное яблоко, с  синим белком,  радужкой, зрачком посередине. В упор смотрел, припечатывая.

Жевать сразу расхотелось. Зубы так и остались в мякоти мышцы, струи крови текли по  кистям, но челюсти встали.  Как -то неловко  есть, когда на тебя так  смотрят.

А глаз такой: морг ресницами. И еще раз — морг. И смотрит в упор.
Жующий икнул.
Недоуменно  вздрогнул, отпрянул. Недоеденное сердце сжал в  руках, но   отнял от лица.
Там, в  растерзанном животе  послышалось бульканье, стенки его завибрировали, края раны начинали  ходить волнами и  в просвете появляется второй глаз.

Трапеза окончательно прервалась внезапным вторжением свидетеля.  Он попытался  всмотреться  внутрь, сильно  не  приближаясь.  Но даже с расстояния  протянутой руки здесь, в темноте ангара   ничего  разглядеть не мог. Только что-то там грязно-кровавое, слизисто-коричневое. И два глаза — смотрящих  прямо на него.

Он скривился в улыбке. Инстинктивной улыбке, той, которая   инерционна. Аппетит сразу пропал. Он попробовал еще раз взглянуть на сердце — то уже не билось,  не трепыхалось,  не счилось красным, только капли падали  вниз с краев рваных сосудов и  по его предплечью стекали красные  дрожащие полосы, но  какие-то... не живые уже, не такие аппетитные, как вот только что,   пару минут назад.

Отвел глаза в сторону. Причудилось. Свежий адреналин, он такой. Наверное.
Откусил еще.  Пожевал, бегая глазами по сторонам,  избегая заглядывать  на девушку.  Обычно это придавало аппетита, но сейчас  подумалось, что  начавшиеся видения как-то не к добру.
Пожевал.
Понял вдруг, что содержимое потеряло вайб,  став резиной — ничуть не лучше. Да и привкус этот. Терпкий, сладкий,  дрянной, честно говоря привкус .  И текстура уже ни теплая, ни горячая. Какая-то … как    детский фиолетовый мячик из давнего прошлого.   Резиновый мячик,  вынутый из болота — со вкусом слизи, пиявок и    застоявшейся подтухшей воды.
Он жил у болота. Он  помнил те запахи и те звуки. Один в один. Как он раньше это не понял? Он выплюнул непрожеванное.  От его вида и  запаха   тошнотворное чувствов подкатило к  глотке.  Сдерживая рвотные порывы он    недовольно нахмурился. Надо ж. Привидится всякое... так вдруг отбить аппетит... Нервный стал. Отдыхать надо. - Подумалось ему и  его  скользящий, бегающий зигзагами  во время жевания взгляд,  случайно проскочил мимо  разверзнутой раны на животе.
Оттуда на него смотрели, не мигая, два глаза. Так и смотрели. Не мигая уже, но  с абсолютно живым выражением,   сложным таким выражением.  Приковывающим,  давящим,   предвещающим тяжелый разговор.

От неожиданности он срыгнул,  в глотке загорелось огнем и   мерзким  привкусом  сырого и   кровяного одновременно. Усилием воли проглотил вновь .
-Невкусно? - Два глаза моргнули без тени сочувствия.    Живот девчонки вновь зашевелился, заходил ходуном, словно кто-то пытался выбраться  изнутри.
Может она беременна, черт побери, была? - пришло наконец  логическое  объяснение всему, но тут же, просто в ответ на его мысли — он же не произносил это вслух? -   Он услышал совершенно непререкаемое:
-Не была.
Его вырвало,   он скорчился,  хватаясь за все подряд, но так как все подряд было в крови и  грязи,   все скользило и ускользало. Потеряв равновесие,  он растянулся, упал   в эту грязь.   Несколько раз  дернувшись в конвульсиях, краем глаза    уже не отпускал   то, что осталось от девушки.
Или  не от девушки?
Или не осталось?
Ее вдруг тоже  затрясло,   рана разъехалась, словно ее разрывали изнутри, вспучилась, и,  хоть, хозяйка была не маленькая, из этой дыры, словно из  бездонной пещеры стала вдруг  выбираться  большая голова, грязная, темная,  всклокоченная,  с морщинистой  кожей землистого цвета, понятно,  темно-красного,  мутно-коричневого. Сцена, длилась не больше минуты, показавшаяся ему  вечностью : он сидел,  все еще сжимая в руках недоеденное сердце и ошарашенно наблюдал, как из  поверженного  им тела,  постепенно,  пядь за пядью,  вылезла фигура   огромного  мужика.  Старого. Морщинистого. Темного от прожитых лет и     происшествий.  Абсолютно отвратительного, с какими-то ушами, похожими на жирафьи рожки, толстым, круглым, раздвоенным на конце носом,  ямочкой на щеке, шишкой на голове, всего в бородавках ( или родинках?) -     такими только  непослушных детей пугать.

Даже он испугался, надо сказать. Он же привык  быть  самым сильным на вверенной ему территории. Вот она — жертва -  тому подтверждение. Красивая еще пару часов назад, нежная,  пленительная. Слишком красивая, чтобы жить долго, слишком вкусная. Есть такие люди -  люди огоньки.
Вот она из таких,  на которых по любому найдется свой огонек.
А он — нет. Он выбирает всегда. И командует всегда - он.   И  попробуй перейди ему дорогу. Как  ему всегда казалось. 

Теперь, только что опустошив желудок, прямо щекой  прижимаясь к его содержимому, поближе к земле, чтобы  это страшилище его не увидело — хотя какой там не увидело -   он  вцепился  пальцами в землю с  вопросом  к себе же: и что теперь?

-И что теперь? -  этот, с жабьими глазами и  жирафьими рожками подошел   к нему,  вытер ботинки от слизи и крови о  его штаны. Пнул так, что тот  отъехал на полтора метра, благо пространство позволяло.

Как-то вообще не вызывало удивления, что этот,   больше похожий на страшилище,   отвечает вслух на не озвученные еще вопросы.

Поверженный, отлетев,  замер на секунду, как любое животное, понимающее бесперспективность борьбы. Когда пауза затянулась,   отмер, тихонько пошевелил руками, ногами, и, боясь дышать в полную силу,  стал  отползать .

Куда отползать? Зачем? Этот жабовидный следил за ним,  не отрываясь.  Даже не ухмыляясь — настолько был уверен в себе.
Достал из  кармана  пальто платок,  чистейший, белейший,  разрубивший тьму ночи, словно мечом,   вытер кисти от грязи. Платок не испачкался даже, так и остался — идеально белым. Был убран в карман, и вот так, с чистыми руками, бородавчатый сделал пару шагов, догоняя  уползающего, всего лишь пару шагов, хотя между ними было уже не меньше  пяти метров и встал рядом.

-Куда? - усмехнулся  он сверху. - Зачем?
А потом, не теряя контакта глазами, нагнулся, схватил отползающего за шкирку,   поднял вверх одной рукой,  легко, как пушинку, до уровня своих глаз. Взглянул на него, просверливая.
-Смысл какой убегать? От меня не убежишь! - он встряхнул   его, как  хозяйки встряхивают мокрое белье,  в желании расправить складки,
Что-то там треснуло внутри него. Или из одежды, или из костей — никто не понял, да и не до этого было.
-Поговорить же надо, — продолжал жабовидный. -  Как же так — ужин и без разговора. -   пальцы  сжимались на затылке пойманного, впивались в кожу,  кажется уже протыкали шею,  по    крайней мере он почувствовал  теплую струю  за ухом,  пробежавшую  к ключице, нырнувшую  куда-то вниз под рубашки.

Никакой боли. Только это предательское чувство тепла   тонкой струйкой. В этой клешне,   едва болтая ногами,  просто чтобы   взбодрить самого себя, он сразу  сделался   унылым,  снулым и  кислым. Не чета  ликующем  и ревущему, не чета себе же, безраздельновластвующему еще час назад.

Куда пропала сила? А должна же была увеличиться — свежая кровь прибавляет сил. Куда пропала агрессия? Должна же быть неисчерпаема — свежее мясо    прибавляет   энергии. Куда все это испарилось?  Ни сил сопротивляться, ни драться, ни бежать даже -  одно желание исчезнуть. Так, по-тихому, испариться,  разложиться на атомы, чтобы закончить тут все быстро,   увильнуть как-то из этих рук,  и  никогда больше... с ним не встречаться.

А  прекращать охотиться, кстати он себе не  пообещал.  Даже сейчас,  даже  задыхаясь  в полуметре от земли в этих  руках, сжимающих его горло. Даже не затрагивал полки с этой мыслью. Мысль сохранить жизнь себе — пульсировала, мысль спастись, обойтись малыми повреждениями, зализать потом раны, отсидеться где-то по-тихому, отдышаться.  А  никогда больше   не выходить не дело? Об этом — ни одной идеи, ни одного отголоска. Забылось как-то в пылу борьбы. Не до этого.

 Потому ли что не хотел? Потому ли, что не мог, не был уверен, что    вообще это возможно.  И в принципе, не был уверен, что  нужно. Мы же все разные. Есть охотники . Есть дичь.  Он — из первых.
Прокатывало же до сих пор.
Значит и дальше может.

-Значит и дальше может? - повторил   этот жабовидный,  глаза его сверкнули  какой -то  алой ненавистью, почти натурально вспыхнули, он размахнулся и, как снаряд, бросил  свою  ношу со всей силы.  Ноша пролетела,   беспомощно размахивая руками, рассекая воздух, теряя ботинки,  и со всей скорости  врезалась в стену. Стена была не добра к  прилетевшему.  Он упал под ней, наполовину   алый. Содранная кожа,  ошметки,  уха,  треснувшая щека. Стало понятно, что быстро испариться не получится.
Никаких сил бежать. Да и не куда.

-Да и бессмысленно. - медленно чеканя шаг приближался  этот, невесть откуда взявшийся. Подошел. Присел на корточки.
-Ты кто? - прохрипел он, даже голос свой не узнав. Гаркающий,  булькающий. Извиняющийся какой-то. Надо же..  сделал усилие, собрал всю свою злость   и агрессию, набрал  воздуха в легкие и заорал — Кто ты, *ять?
Но получилось не очень. Воздух захлюпал, выскакивая из противоположного конца легкого,   в голосе хрипело, агрессия удивительным образом трансформировалась в обычную злость.
-Кто-то. -  ответил  жабовидный,  первый раз усмехнувшись. Углом рта.  Всезнающе так, по-победному.
-Что тебе надо?! - «да,  -  подумалось.-   Даже у девчонки получалось эмоциональнее. У нее так, с вызовом это как-то   вырвалось,  с наглой   живой  претензией. А у него -  просто     дребезжаще. С интонацией « можно я домой пойду, мне кота кормить».
-Что мне надо? -вскинул  брови бородавчатый.
Распластавшийся на полу ждал ответа. Какого ответа? Из трупа вылезает  существо.  Ну... реальность на этом закончена, что можно еще предположить?
-Ну... - наступающий встал. - … догадайся....- Сделал кружок вокруг поверженного врага. Шаг — пинок . Еще шаг — еще пинок.
Этому лежащему,   об стену явно переломало половину костей, надо выяснить какие. Шаг , пинок. О. Взвыл. Значит, здесь перелом...  Проверим. Еще раз пнул.
- А! - не выдержал в очередной раз   лежащий,  скорчился, заорал во всю мочь.   Автоматически прижал руку к ободранной половине лица,  заорал еще громче.
-А-аа... - улыбнулся   громила, - воооот... Так  почему  я здесь? - он вновь присел и вновь заглянул в глаза   собеседнику, — и что мне надо?

Никакой силы нет смотреть на это наглое, страшное, черное от времени лицо.  Лежащий на земле,  уже осоловевший от боли, не чувствующий ни себя, ни рук, ни ног, только одно огромное саднящее, пульсирующее    месиво сразу во всем теле, рванул, дернулся вперед, ударил врага в лицо,  зубами вцепился  ему в  щеку изо всех сил.
Щека оказалась странной. Крепкой, как кора столетнего дуба. Послышался хруст, зубы закрошились,   этому  хоть бы хны,  а нападавший  сорвался,    но упасть ему не дали.
-Подавишься. -  приблизил к себе его лицо, выдохнул в него, и  вновь схватил за плечи, поднял   над землей и  показательно, с  концентрированной силой приложенной к телу, словно  к мячу,  в надежде, что отскочит повыше, ударил  о земь.

Воздух в помещении, кажется, уже даже не удивлялся ни воплям, ни   красным фонтанам.
Распластанный по земле очнулся от  жжения. 
Открыл  один глаз. Второй открыть не удалось. Увидел вновь эту морщинистую  зверзкую морду.

-Так почему я здесь?- прозвенело где-то под потолком, словно на экзамене. 
Ни одной мысли  в черной душе. Ни одной.  Что хочет этот - не известно. Внутри заныло. Зажалело себя,  заголосило о своей  неудачливости, что-то глубокое. Глубже, чем просто разум, глубже, чем просто  мысли, глубже даже, чем эмоции и чувства. Что-то совсем изнутри,  как несправедливо обиженный ,  проигравший , раздосадованный на весь мир ребенок, у которого ничего не получилось,
-Отпусти меня. - наконец выдавливает еле слышно. Совсем как девчонка,  почти таким же голосом, как она,  прошло-то часов пять всего. От нее все равно уже ничего не осталось. А ему еще... пожить...бы...
-Да ну? - ухмыляется этот толстомордый.
-Сдался я тебе?
И под пристальным взглядом, словно его этим взглядом поджаривают, пытаясь выпарить из мозга правильные ответы, стал корчится, уговаривая своего экзаменатора.
-Что тебе с меня? Какой смысл ? -  попытался приподняться, а не на чем: рука раздроблена, вторая   - повисла от плеча,  в отчаяньи вырвалось изнутри, -Смысл тебе какой?
-А какой смысл  в ней ? - заорал ему в лицо   жабовидный,  рукой стреляя  в  то, что осталось от девчонки. Растерзанное тело, нога, неестественно заломленная, голова навзничь откинутая, укутанная в эти  черные волнистые космы, слипшиеся, скомкавшиеся от крови, закрывавшие то, что осталось от лица. Ему-то было известно, что ничего не осталось. - В  ее смерти какой был смысл? -  заорал он еще раз, на пару тонов выше.

В темноте  белела, почти рдея,  нежная кожа,   но  пазлы уже никак не складывались в целое тело.  Части были отломлены, оторваны, раздроблены, как сломанная игрушка, части которой свалены в кучку,  содержимое которой вывернуто наружу и разбросано по детской,    суть которой вскрыта, разорвана нагло, не жалея тканей, и сейчас раззявленая, пустая, бездыханная оболочка, без надежды на восстановление,  валяется в ожидании  утилизации.
Лежащий на   полу взглянул туда. Попытался сконцентрироваться. Смысл. Какой был смысл.
-Как... какой... Как какой? - изумился он вдуг, - Я хотел!
Жабовидный, щелкающий в руках зажигалкой, замер.
«Я хотел?» -  еще раз щелкнул, - «Я»? - и еще, - «Хотел?» ,-  и, не найдя   в ответном взгляде понимания,  поджег этому, лежащему, штанину.

Рев опять взбаламутил  воздух,   кто -то там, из птиц, прилетевших на ночь, пока мужики тут притихли,  захлопали крыльями и рванули прочь.  Огонь, конечно, не сильно разгорелся. Так, немного   подпалил  ткань и быстро потух .
Тот, на полу   с каждым криком словно терявший силы, приоткрыл глаз. Как раз в  эту щель  была видна  горка белого там, за спиной его   карателя.

Он вдруг вспомнил,  что тот вылез из нее, из этого тела. Прямо изнутри. Как? Кто он?
-Какая тебе разница, кто я? Ты должен понять другое.
Глаз закрылся.  Опять  эти загадки. Да,  он не прав в чем-то. Бывает.  Но раз уж так сложилось...
Птицы не прилетели больше этой ночью. Грохот и  крики не дали бы им и мизерного шанса на отдых.

-Я не могу больше...
В отличие от нее, светлой даже после смерти, он к утру выглядел красной горкой. В отличие от нее, наглой и дерзкой, сопротивляющейся до конца, взмолился о пощаде и молил после каждого удара, унижаясь,  кривляясь,  всеми силами стараясь вызвать сочувствие.
-А как же  она смогла? А все твои предыдущие?  В чем провинились они?  Чем они  заслужили такое? - этот жабоподобный  всегда был рядом. Чтобы ни делал, подбрасывал, насаживал на железные колья, жег, вырывал, скручивал - его глаза всегда были рядом, всегда прожигали. Огромные, жабьи,  безумные,  жесткие, как камень, глаза. 
К утру стало понятно.  «Это месть. Вот черт, прокололся где-то...»  - подумалось. Казалось, что никто не раскроет. Кто ж знал.  Жаль. Зато  есть что вспомнить...
-Есть что вспомнить? -   колыхнулось ему навстречу. И увидев подтверждающую улыбку на  размозженном красном, не веря своим ушам, переспросил, -  ты ни о чем не жалеешь?
То, что осталось от головы, упоительно покачалось, закатив единственный глаз и прошептав еле слышно:
-...это... было... вкусно...


3

Утром на координаты была вызвана бригада клининга.
Пока  она ехала,  он заполнял протокол.
Объект    выключен из  реиспользования.  Подлежит полной утилизации.
Надо же — дезинфицируя  руки  и оттирая одежду от подозрительных пятен, - размышлял он утомленно.  Столько   виртуальных возможностей уже, и все им неймется. Обязательно найдутся уроды, которые захотят попробовать все на себе. Симуляции им не хватает, видите ли...
И ведь никакой эмпатии... никакого логического мышления.  Роботы человечнее, честное слово.

Он подошел  к  кучке белых запчастей.
Аватар был  хорош. Качественно сделан, продуманно. Привлекал этих засранцев, как мух. Около сотни уже по всему миру поймали.  Даже эта нога с бинтом была кем-то гениально учтена -   подсознательный крючок, что  далеко не убежит.
Шикарная девчонка была б, будь она настоящей.
Но этот  урод как-то уж совсем  безбожно  по ней прошелся.

… Хотя...Он  повертел в руках  то, что от нее осталось. Парик постирают,  кожу  восстановят  полимерным напылением, кости заменят,    грязное отмоют,    рваное  перешьют.  Будет, как новенькая.

Он  встретил подъехавший клининг,  передал им документы,   копии послал в центр,   и , удовлетворенный   удачным исходом операции, пошел домой спать.