Учение о Двоице 64. 2 плюс. Два детоводителя

Раздел I: Богословие (теоретическая часть)

64. Жертва

Часть 2+: Два детоводителя

И когда в этот мир -- в мир Эллады и Рима,
и затем остального пространства, населённого язычниками --
вошло христианское Благовестие,
сознание этих народов оказалось удивительно подготовленным.
Но эта подготовленность не означала,
что они тотчас узнали во Христе всю полноту того,
что предчувствовали их духовно-культурные достижения.
Она означала лишь то, что алтари, философские школы
и мистериальные культы уже проложили в их душах борозды,
в которые могло упасть семя Нового Завета.

Ибо обитаемый мир уже нёс в себе интуицию,
о двойственной природе реальности,
о мужском и женском началах, пронизывающих космос,
о Богах, творящих мир, и о Мировом Софийном Начале,
изливающем Себя в творение.

Платон уже прозревал Демиурга и Душу Мира;
стоики уже говорили о Логосе, пронизывающем всё сущее;
культы Деметры, Исиды, Кибелы уже хранили память
о Материнском Лике, без которого мир не мог быть ни понят,
ни исцелён.

Географический регион Античной цивилизации,
став впоследствии крупнейшим очагом,
где суждено было воспылать религии Мессии,
дал христианству тот универсальный язык,
на котором оно смогло заговорить не как секта внутри иудаизма,
но как вселенская весть ко всем народам.

Греческая философия стала тем золотым сосудом,
в который было влито новое вино;
её категории, её интуиции о Пневме, о душе, о бессмертии,
о красоте как онтологической категории --
всё это позволило христианскому богословию
стартовать сразу с той высоты, которой и было достойно,
но на которую оно иначе взбиралось бы столетиями.

Без этой подготовки -- без Платона и Аристотеля,
без стоиков и неоплатоников -- Евангелие не смогло бы стать тем,
чем оно стало: глубоким и высоким Учением,
обращённым не к одному народу, но ко всей ойкумене.

Без многовекового созревания наций
в огне испытаний исторических коллизий
и при этом без питания высококаллорийной пищей
откровений пророков своего отечества,
им много труднее было бы принять Христа,
если бы Он был далек от их чаяний,
их культурного контекста, их дискурса.

Они узрели в Нём нечто большее,
потому что смогли вместить и расшириться ментально
вместе с эпохой, в которой жили.

Иудейский закон вёл к Христу через строгое слово,
через пророчества, через очищение путей.
Жреческое арго народов вело к Нему через ...,
через метафизику пола, через мистериальную кровь алтарей.
Это были два сходящихся луча, два детоводителя,
которые не враждовали друг с другом, но дополняли,
подготавливая человечество к принятию Полноты.
Один говорил о святости и послушании;
другой -- о красоте и тайне.
Один подчёркивал закон; другой -- мистерию.
Один -- слово; другой -- эйдос. Но оба вели к одной Точке.

И когда эта Точка явилась в истории,
она не была чужеродным вторжением.
Для внешнего, институционального взгляда христианство
стало революцией, разрушившей старый порядок идолов и жертв.

Но для глубокого внутреннего сознания --
для души, веками искавшей Небо, --
оно было органической эволюцией: бутон древних интуиций
наконец распустился в цветок Вышней Полноты.

Этносы мира узнавали во Христе Того,
Кого они уже предчувствовали на своих алтарях,
принося в заклание самцов и самок,
повторяя в памяти легенды о жертвующих собой богах.
Они не пришли к Нему из пустоты -- они пришли к Нему
из глубины своего собственного, долгого и мучительного искания.

Но здесь следует остановиться и уточнить,
что подготовленность ищущего Бога мира не означала,
что женственный лик Христа и Церкви был сразу
и безболезненно узнан.

Он был затемнён, отодвинут, то вспоминался в озарениях немногих,
то почти забыт на столетия,
иногда снова прорываясь в откровениях некоторых единиц,
став уделом мистиков, поэтов, иконописцев и тех,
кого официальная церковь подчас не замечала или даже гнала.

Но Женственность во Христе и в Церкви, конечно,
не была утрачена -- она была сокрыта до времени.
И возвращали её, по капле, по образу ..., по прозрению,
те, кто имел очи видеть.

И всё же почва была и вопияла от земли.
Она была и звучала отдалённым затуманенным эхом
в каждом культе Богини, в каждой жертве самки,
в каждом, кто подхватывал интуиции о Душе Мира,
пронизывающей космос и изливающей Себя в творение.

Она была в философском понятии о Красоте
как онтологической категории,
в представлении о Софии как Премудрости,
стоящей у истоков творения,
и в широком распространении в официальном христианстве
Богородичного почитания, достигшего ...

Она,Любовь Христова, присутствовала в нём изначально, незримо,
как присутствует тень в глубине прообраза,
неизведанная первозданная Бездна.

И когда Благовестие пошло по планете,
не только в Элладу и Рим, но в Египет и Сирию,
в Персию и Индию, в Эфиопию и Армению,
в Галлию и Британию, -- оно несло в себе эту полноту.

Полноту, до времени сокрытую, но однажды явленную.
Полноту, которая ждала своего часа,
чтобы раскрыться в созерцании мистиков, в гимнах поэтов,
в архитектуре соборов, в иконах, в прозрениях святых.

Ведь иудейский закон и жреческие установления народов,
два детоводителя, два сходящихся луча,
не были отменены пришествием Христа -- они были исполнены!

Как Моисей привёл народ к порогу Земли Обетованной,
но не вошёл в неё, так и алтари народов
привели человечество к порогу Голгофы, но не могли дать того,
что дал только Агнец Божий.

И когда Христос взошёл на Крест, Он стал Тем,
Кого предчувствовали оба мира -- но по-разному.
Иудеи -- через пророчества,аллегории и закон.
Эллины, а в лице их всё язычество --
через алтари, кровь, философию и интуицию женственного начала.

Эта закалка в мире переменчивой судьбы и фортуны,
но вместе с тем высокой мифологии и философии,
сакральных Писаний и завораживающих преданий глубокой старины,
стала для эллинистического мира и востока той оптикой,
через которую они могли разглядеть на Кресте
не просто казнь Учителя Праведного, но космический акт,
в котором участвовало всё сущее.

И в этом смысле история спасения не была разрывом с прошлым.
Она была его продолжением: не топором, вырубившим корни,
а кроной, устремлённой ввысь на древе, которое росло веками.

Так вселенская универсальная матрица,
запечатлённая в сакральных законах народов
от Инда до Скандинавии, от Месопотамии до Мезоамерики,
несла в себе одну и ту же идею:
Небо не может быть удовлетворено односторонней жертвой,
ибо падшее человечество -- двуедино.
Это не было случайностью. Это было Провидением.

И иудейский жертвенный закон,
и языческий ритуальный код -- два потока,
берущие начало из разных истоков, но впадающие в одно море, --
неопровержимо свидетельствуют об одном:
Вечная Женственность не была исключена из замысла Искупления.

**