Осенняя перекличка

Пришла осень в наш аул нежданно. Вроде вчера ещё солнце палило, мальчишки голышом в Лобовке купались, бабки огурцы солили на крыльце. А сегодня проснулся — и будто кто-то выключил лето. Выключил и ушёл, забрал с собой всю эту зелень, всю эту суету, весь этот звон.

И стало тихо. Как в избе, когда все разъехались.

Я вышел на крыльцо в старой фуфайке, зябко передёрнул плечами. Воздух — свежий, колкий, с запахом мокрой земли и прелых листьев. И такой в нём покой, такая печаль, что хоть стой, хоть падай. Это, братцы, особая красота. Не та, что весной — когда всё распускается, орёт, цветёт. Осень — она мудрая. Она заставляет тебя остановиться и подумать.

Глянул я на берёзы. Они уже не белые, не зелёные — они жёлтые. Жёлтые, как старая бумага. И каждая берёза стоит, как женщина в золотом платке, провожает кого-то. Ветки опустила, листья — вот-вот упадут. Я подошёл к одной, приложил ладонь к стволу. Она холодная, но не ледяная, ещё помнит летнее тепло. Лист упал мне на плечо. Я взял его, покрутил. Он был сухой, хрупкий, прожилки — как паутинка. И пахло от него — горьковато, сладко, по-русски.

— Ну что, сестрёнка, — говорю, — отгоревала?

А она молчит. Потому что всё уже сказано. Ей не надо слов. Она просто стоит и ждёт, когда её разденет ветер. Без обиды, без слёз. Так и человек должен уходить, наверное. Тихо, красиво, без крика. Упасть листком и удобрить землю. Чтоб другим расти.

Пошёл я к полю. Оно уже не золотое, не багряное. Оно серое, усталое, как старик после работы. Рожь сжали, картошку выкопали, земля — чёрная, ровная, отдыхает. По краям — свекла, пузатая, красная, торчит из земли, как удивлённые головы. Я иду по полю, сапоги в комьях, и слышу, как под ними шуршит сухая трава. Шуршит и рассказывает мне историю этого лета. Как работали люди, как потели, как пили воду из Лобовки и смеялись. Как ругались, мирились, ставили заборы, чинили крыши. Всё это теперь ушло, но осталось в земле. Каждый пот, каждое слово. И я — тоже часть этого. И когда-то я тоже стану травой. Вот так и живём.

На горизонте — горы. Они в эту пору особенно красивые. Невысокие, но суровые, с седыми вершинами. Их уже припорошило первым снегом. Сверху — белые шапки, снизу — бурые, с рыжими подпалинами, как у старых коней. И если долго смотреть на них, начинаешь видеть лица. То ли древних воинов, то ли богатырей, которые лежат, сложили руки, охраняют покой наших полей. Я люблю на них смотреть. Это, братцы, наша вечность. Горы были до нас и будут после. Они, как деды, не лезут с советами, но смотрят. И от их взгляда становится спокойно.

Вечером — дождик. Осенний, мелкий, как сито. Он идёт не спеша, будто ему некуда торопиться. Садится на стёкла, размазывает краски за окном, делает мир размытым, акварельным. Я сижу у печки. Топлю — первый раз в этом году. Дрова — сухие, березовые, горят весело, трещат. Искры летят вверх, в трубу, и вместе с ними улетают мои мысли. Вспоминаю маму. Как она тоже любила осень. Говаривала: «Лето — для работы, осень — для души. Сиди, гляди, вспоминай». И я сижу, гляжу в окошко, вспоминаю.

На улице — темно, хоть глаз выколи, только печной свет в окно бьёт жёлтым квадратом на мокрую траву. А над аулом — небо. Оно низкое, тяжёлое, с тучами, которые ползут как караван. И вдруг — просвет. Одно мгновение. Туча расступилась, и я увидел звёзды. Не как летом — яркие, крупные, а бледные, далёкие, словно они устали за год и теперь просто доживают. И одна звезда, самая яркая, моргнула мне.

— Здравствуй, — сказал я ей шёпотом. — Ты тоже здесь, голубушка?

Она молчала. Но я знал, что она меня слышит. Она, наверное, видела всё: и как я маленький по лужам бегал, и как мама в саду яблоки собирала, и как отец помирал — тихо, без стона, как свеча гаснет. Всё видела. И всё помнит.

Ну, а я-то, я тоже помню. Я взял блокнот. Старый, в клетку, который ещё со студенческих времён завалялся. Открыл на чистой странице. И написал. Просто, без затей:

Осень в ауле. Листья летят.
Речка утихла, не хочет шуметь.
Горы седые глядят в небеса,
Будто хотят что-то главное спеть.

Я сижу в избе, топится печь,
Пламя танцует на бревнах сухих.
Вспоминаю тех, кто ушёл навек,
Их голоса — в шорохах речных.

Красота эта — горькая очень.
Пахнет увядшей травой и тоской.
Но когда она трогает душу —
Понимаешь, что ты — живой.

Написал и сам удивился. Раньше я не писал стихов. Наверное, осень — она такая, она заставляет. Она вынимает из тебя всё, что накопилось, и кладёт на бумагу.

Утром я проснулся — на улице бело. Иней. Трава хрустит под ногами, как стекло. И воздух — чистый, прозрачный, звонкий, как колокольчик. Дышишь — и замираешь. Потому что в этом воздухе — вся жизнь. И запах дыма из труб, и запах мёрзлой земли, и запах последних антоновских яблок, которые мама, царство ей небесное, всегда прятала в сене до самых холодов.

И так захотелось мне пройтись по аулу, поздороваться со всеми. С соседкой Зайнап-апай, с дядей Самигуллой, который уже не ходит, сидит на крыльце и курит трубку, с детворой, которая гоняет мяч по обмёрзшей дороге. Я оделся потеплее, вышел. Иду, улыбаюсь, хотя внутри — щемит.

— Здорово, Егор! — кричат мне.

— Здорово, люди! — отвечаю.

И слышу в этих приветствиях — осеннюю перекличку. Как птицы перед отлётом перекликаются, чтобы не потеряться в небе. Мы, люди, тоже перекликаемся. Потому что мы все — одно стадо, одна деревня, одна земля. И пока мы слышим друг друга, пока в ответ кричим «здорово!» — мы живы.

Я шёл по дороге, и листья падали на мои плечи, на шапку, на руки. Жёлтые, красные, бурые. Они кружились в воздухе, как бабочки. И я понял: осень — это не конец. Это — перерыв. Это когда природа садится, вытирает пот со лба, оглядывается на проделанную работу и говорит: «Хорошо потрудились, ребята. Теперь отдохнём».

И мы отдыхаем. Запасаемся дровами, солим грибы, чиним сараи. А по вечерам, когда за окном воет ветер, а печка гулко гудит — мы говорим. Вспоминаем. И смотрим на эту красоту, которая уходит, но знает — весной она вернётся.

А пока она уходит — я провожаю её. Стою у крыльца, курю, смотрю, как солнце садится за горы. И последний луч — длинный, оранжевый — скользит по полю, по реке, по крышам и уползает. И я говорю этому лучу:

— До свидания, красота. Ты уходишь, но оставляешь нам свой след. И этот след — в нашей памяти, в наших песнях, в наших рассказах.

Потом заходил в избу. Закрывал дверь. Садился к столу и доставал бумагу. Опять писал. Всё о том же. О реке Лобовке, о горах, о берёзах, о маме, о вас, о себе.

И пока пишу — она живёт. Красота Руси. Грудью дышит в моих строках.

Дальше напишу про зиму. Там, братцы, совсем другая красота. Белая, студёная, до самых костей. Там в каждой снежинке — тишина. Но об этом — завтра. Или когда душа попросит.

Спасибо, что со мной.


**«Белое безмолвие»**

Зима в наш аул приходит как хозяйка. Не спрашивает, не стучится, просто входит и садится за стол. И всё вокруг затихает, притихает, будто провинившиеся дети. Я люблю этот момент, когда осень уже выдохлась, а снег ещё не лёг. Когда земля — голая, чёрная, усталая. А потом вдруг — ночь. И просыпаешься от тишины. Такой тишины, что уши закладывает. Выглянешь в окно — а там бело. Всё бело, до самого горизонта. И снег идёт — не хлопьями даже, а какой-то сплошной стеной. Идиотская, говорят, красота — за окном ни зги не видно, а в избе тепло, дрова трещат. И ты сидишь, как в крепости. Как в детстве.

Мать тоже любила такие дни. Она говорила: «Зима — это время, когда земля спит. Ты тоже поспи, не дёргайся». Но я не спал. Я смотрел. Смотрел, как снег накрывает наш аул, как он ложится на крыши, на заборы, на стога сена, которые мы не успели убрать. И думал: вот так и жизнь укрывает наши грехи, наши ошибки. Белым, чистым покрывалом. И становится легко. Хоть на время.

Поутру я вышел во двор — и ахнул. Снегу намело — по пояс. Берёзы стояли, как невесты, все в белых кружевах. Каждая веточка — как хрустальная, только дунь — и рассыплется. Я подошёл поближе, тронул ствол — он был тёплый. Как живой. Странно: на улице — минус тридцать, а дерево дышит. И я, дурак, дышу с ним в унисон. Вдох — выдох. Пар изо рта — белый, как этот снег. И в этом паре — моя душа, наверное, тоже вылетает наружу и кружится вокруг берёз.

А Лобовка? Речка наша — замерзла. Только полынья чернеет у самого моста, и над ней пар клубится, как из чайника. Я спустился к реке, постоял. Лёд толстый, синий, как стекло. Под ним вода тёмная, живая, но её не видно. Только слышно, как она булькает там, подо льдом. Говорит. Ворчит, наверное, что её заковали. Но я знаю: она не злится. Она ждёт. Как мы все. Весны.

Зимой у нас работы особой нет. И народ собирается по вечерам у кого-нибудь в избе. Чаще всего — у меня. Потому что я один живу, и мне не мешают. А люди идут. Кто с гармонью, кто с балалайкой, кто просто так — поговорить. Мы садимся вокруг стола, завариваем травяной чай, сушим сухарики, и начинается самое главное. Разговоры. Неторопливые, тягучие, как морозный воздух.

— Эх, Егор, — говорит старый Самигулла, дымит трубкой, — а помнишь, как мы в ту зиму... — и рассказывает. А рассказы у него — ой, какие! — про волков, которые зимой к аулу подходили, про пургу, в которой он трое суток блуждал, про то, как они с отцом моим сено возили и чуть не провалились под лёд. Я слушаю — и вижу всё. Как наяву.

А за окном — метель. Снег скребётся в стекло, ветер воет в трубе, как волк. И в этой метели есть что-то великое, дикое. Она напоминает нам, что человек — он маленький. Что есть силы, которые больше него. И от этого — не страшно, а волнительно. Как перед чудом.

Я беру гитару (старую, с потрескавшейся декой), начинаю перебирать струны. Пальцы холодные, не слушаются. Но я играю. Что-то простое, бесхитростное, о чём в городе не поют. И кто-то из наших, из баб, начинает подпевать. Тихо, вполголоса. И уже не я один, а все поют. И гармонь подключается, и балалайка, и голоса сливаются в один общий гул. И в этом гуле — наша жизнь. Наша боль, наша радость, наша надежда.

Потом я выхожу на крыльцо. Мороз щиплет щёки, дыхание застывает на усах. Смотрю на небо. Оно зимой — совсем другое. Глубокое, чёрное, с миллиардами звёзд. Они не мерцают, как летом, они горят — холодным, ровным светом. И Млечный Путь — как застывшая река. Я стою, запрокинув голову, и чувствую себя букашкой. Ничтожной, маленькой букашкой в этом огромном мире. Но эта букашка смотрит на звёзды и думает: «Я — часть этого. Я тоже — часть этой красоты».

И тогда я начинаю понимать, что такое Русь. Это не города, не заводы, не тракторы. Это — вот это. Белое поле. Река подо льдом. Берёзы в кружевах. Гармонь в тёплой избе. Старый Самигулла с трубкой. И звёзды, которые смотрят на нас и молчат. Это всё — Русь. И я — её маленькая часть. Кусочек души этой земли.

Зимой я много пишу. Не потому, что больше свободного времени — просто потому, что зимой слова приходят легче. Они застывают на бумаге, как снежинки. И если их не записать — они растают, уйдут. А записать надо. Для кого-то. Может, для вас, люди добрые. Может, для себя. Может, для того, чтобы через сто лет кто-то нашёл мои бумажки и сказал: «Был такой чудак в ауле Минзитарово, любил свою землю. Написал о ней — и она осталась жить».

Я сижу за столом, смотрю в окно. Снег валит, тишина звенящая. И вижу в стекле своё отражение. Мужик с седой головой, с морщинами, с усталыми глазами. Не красавец, конечно. Но внутри — горит. Как печь. Как та самая любовь к этому бедному, суровому, но такому родному краю.

Беру ручку. Пишу:

Зимняя Русь. Белая. Вязкая.
Небо — как чёрный бархат.
Ветер — как старый сказочник,
Забывший, где его клад.

Я иду по снегу, хрусткому,
Ноги в сугробах тонут.
Здесь, под небом высоким,
Сердце бьётся и стонет.

И слышно, как дышит поле,
Как речка под льдом ворчит.
И кажется — мы не боле,
Чем этот снег, что лежит.

Положил ручку. Выдохнул. В избе — тихо, только часы старые тикают — так-так-так... И я слышу, как за стеной кто-то скребётся. Мышь, наверное. Или ветер. Или это сама зима стучится, чтоб я не забывал, что она здесь.

Я улыбнулся. Зима — моя родня. Она суровая, как мой отец. Она молчаливая, как он. Она учит терпению. Учит смирению. Но в ней — такая глубина, такая сила, что летом её и не чувствуешь. А зимой — насквозь.

Ложусь спать. За окном — метель, ветер завывает на разные голоса. Но мне не страшно. Я знаю, что завтра выйду — и увижу этот белый, чистый мир. Увижу — и снова ахну. Потому что красота — она не заканчивается. Она просто меняет одежды. Летом — зелёная, осенью — золотая, зимой — белая. А весной — опять начнётся. И так — всегда.

Спасибо вам, люди. Спасибо, что слушаете. Спасибо, что есть вы, что есть я, что есть наша земля.

Завтра расскажу про весну. Там будет совсем по-другому. Там будет запах талой воды, капель и надежды.

До встречи.