сны. 7. 1

Меня слепит солнце.
Жаркий воздух дышит мне в лицо сквозь прозрачное полотно стекла, накатывая горячими волнами на выцветшие стены мотеля. Стекло медленно плавится и плывёт перед глазами, выпуская наружу, точно янтарные бусинки,  крошечные пузырьки воздуха, когда сухие позвонки и закопчённые косточки города начинают неистово трещать, подброшенные в огромный вздувающийся огненный купол пожара.
Многоэтажки, словно гигантские восковые свечи, тают и растворяются в расширяющемся вдохе, жадно подминающем под себя вздувающиеся нарывами улицы, раскрошенные тротуары,  разорванные арки и мосты, и беспощадно сдирающем маски притворства с больших рекламных щитов вдоль дороги и последние ускользающие краски замершего в моменте города.
Раскалённая добела лампочка над головой искрит и загорается ярким пульсирующим свечением в ту же секунду, когда вспышка термоядерной реакции зашкаливает все приборы. А намагниченные волоски на моей коже, точно стрелки на часах, внезапно приобретают вертикальное положение.
Я стою неподвижно и с раскрытым ртом.
Словно какой-то очередной умственно отсталый кретин, который вдруг наивно возомнил себе, что можно так запросто нырнуть вдогонку за белым кроликом и пощупать, насколько глубоко в темноту уходит кроличья нора.
Да, нырнуть и не потерять при этом головы.
Я стою и таращу остекленевшие и наполненные ужасом глаза прямо перед собой. Но, как будто, не вижу ничего и всё это продолжает происходить где-то далеко-далеко внутри меня, за десятки тысяч километров, на другом конце света, и совсем не со мной, а просто с кем-то похожим на мой уставший двойник, сотканный из старых фотографий.
Это чувство не так просто передать словами, чем нарисовать. Грязные детские пальчики небрежно марают бумагу древесной сажей и углём, хаотично и порывисто, мазок на мазком, пока лист не становится достаточно чёрным, чтобы можно было назвать его пропастью, в которую прыгаешь очертя голову с разбега.
Так бывало и раньше, когда мне нездоровилось и температура на шкале упрямо ползла кверху тонким красным столбцом, а холодные примочки нагреваются едва касаясь кожи.
Внезапно становится так бесконечно легко, и ты паришь пушинкой, почти невесомый, пролетая над заброшенными чердаками и покатыми крышами, согбенными фонарными столбами внизу. Чиркаешь ногами по черепичным скатам и вновь толкаешься пятками, вспархивая ввысь. Мои бумажные крылья, вырезанные из старого тетрадного листа, подхватывает стремительный поток шумящего пара в моих ушах. Чуть позже всё изменяется. И всё вокруг блекнет и темнеет, словно теперь шагаешь в бездонный колодец и летишь целую вечность в пустоту – ветер бьёт в лицо и треплет волосы, а из глаз рассеиваются сверкающие крупицы слёз, похожие на алмазную крошку. Несёшься всё быстрее и быстрее в этой космической бездне, разгоняясь до немыслимых скоростей, но ощущая, чем дальше, тем яснее и чище каждой клеточкой организма, как время плотно и властно стискивает своими безжалостными жерновами, чтобы в конце концов стереть тебя в мелкие песчинки на одиноком морском берегу.
Всё тело, парализованное увиденным и насквозь пропитанное глубинным подчиняющим страхом, сочащимся из раздувающихся пор моей кожи, отказывается подчиняться казалось бы простым и понятным мысленным командам.
Тотальное оцепенение сковывает любые мои малейшие движения, точно смирительная рубашка в отделении для буйных пациентов клиники острова Эдем, когда разъярённые санитары опрокидывают меня на пол и плотно прижимают лицом к этой зашарканой и вылинявшей мозаике от которой голова идёт кругом, и зубы болезненно стискиваются в диком оскале, как у бешенного пса, загнанного в угол, а между губами сочится кровь вперемешку со слюной.
Да, сэр, такое могло приключиться, когда бритоголовый санитар с уродливым шрамом на затылке всей своей крепкой тушей наваливается между лопаток, да так сильно, что в груди что-то щёлкает и резко перехватывает дыхание – и я хриплю раненным гусём – и он продолжает вдавливать мою щёку в холодный пол, с таким же остервенением, точно втирая мазь для суставов, пока, наконец, мою челюсть не сводит от такой безумной боли, что я готов уже завыть, в то время, как копьеносец, второй медбрат пронзающим ударом вгоняет свою стальную иглу мне в мышцы.
Каталепсия.
Мои глаза открыты и смотрят широко, не мигая.
Буквально ещё одно мгновение и слюна польётся за край безвольно оттопырившейся нижней губы. И крупные вязкие капли потянутся на асфальт словно летний дождик, прибивая дорожную пыль. А над моей макушкой воссияет радужный нимб из детских фантазий и облако ссылок на незащищённые интернет-каналы, а пузыри бабл-гам и жаренные рисовые шарики густо наполнят воздух своим незабываемым ароматом у киоска с одноразовыми лакомствами.
Словоспотыкающийся и застрявший далеко в глотке птенец –  крик, не вылупившийся из яйца – продолжает вопить на предельной частоте где-то в голове своим писклявым голоском.
Но ни звука наружу.
Стойкий и непоколебимый.
Точно цветок лотоса.
Полностью погружённый в процесс рефлексии и самопознания.
Раскрывшийся для постижения дхармы.
Осиянный светом звёзд.
И тонкие тени всё также пронырливо скользят вокруг.
Совсем скоро прохожие будут опасливо обходить меня стороной, как какого уличного прокажённого, украдкой тыкая пальцем в очередного бедолагу с расстройством чувства реальности.
Или же осторожно пройдут мимо изгоя, лишь из жалости не пнув в живот…
Трепет и дрожь липкой сетчатой паутинкой цепляют мои нервные окончания, когда я шершаво провожу языком по иссохшим губам прежде, чем чья-то сухая и дряхлая рука выхватывает меня в иную реальность.
– Молодой человек! – Дёргает меня за рукав своими цепкими скрюченными пальцами старушка в вязанной кофте, пытаясь склонить меня к конструктивному диалогу, к которому я однозначно не настроен, на залитой ярким солнечным светом остановке. Её выбор, мягко говоря, кажется мне неочевидным. Казалось бы, я стою себе в стороне, неприметно, покачиваясь одиноким одуванчиком на ветру. С чего бы вдруг меня трогать? – Молодой человек! Скажи, пожалуйста, этот троллейбус идёт до вокзала?  – О, этот неприятный, скрипящий ржавой телегой звук её голоса буквально режет мне слух, пробирая до мурашек.
– Глг. – Сглатываю я подступивший ком в горле и потерянно глазею вокруг, не находя себе места.
Улица знай бежит себе вокруг шумной рекой, огибая меня кругами, шаркающие шаги и болтовня пешеходов, люди толкаются и занимают места в автобусах, машины сигналят, резко выдёргивая мои мысли из оцепенения руганью водителей – и ещё эта старушка тычет в меня своей безразмерной котомкой, седые баранчики пугливо дрожат на ветру на её голове и сероглазо и недоверчиво заглядывают мне в лицо.
– Молодой человек, да что с тобой? – Не понимает бабуля моего безучастного молчания,  нетерпеливо ожидая подходящий к остановке общественный транспорт. – Бледный какой-то ты… – Жалобно блеет она, но тут, внезапно спохватившись или просто заметив знакомые лица в толпе, она, приняв, наконец, взвешенное решение, резко отворачивается прочь, повторно зацепив меня своей безобразной сумкой, и с распахнутыми в боевую стойку локтями делает рывок к открывающимся дверям, продолжая себе ворчливо бубнить под нос. – Никакого уважения к старшим! Чего язык проглотил-то? Болван какой! – Плюётся и бранится она в мою сторону, в адреналиновом кураже.
Бурливый поток из серых одежд, суетящихся рук и вышагивающих ног безропотно расступается в стороны перед нею и игриво выталкивает старушку на свободное сидение вместе с торбой, где она, наконец-то, находит себе участливых собеседников, а в мутных стёклах также беззаботно продолжают трястись её седые баранчики.
Дверь закупоривается почти мгновенно, как схлопывается мыльный пузырь.
Как хруст кукурузных хлопьев на завтрак под утреннее шоу по телевизору, когда сестричка Зоя равнодушно потягивает какао-напиток через трубочку из пузатой кружки, уставившись в свой планшет, а папа неспешно пилит ножом и вилкой поджаренный бекон и яичницу на своей тарелке.
Почти как хруст кукурузных хлопьев в моей тарелке. Поджаренных самую малость. В сахарной пудре. С молоком.
Почти, как хруст кукурузных хлопьев.
Почти, как хруст кукурузных.
Почти, как хруст.
Почти.
Как.
Хруст.
Этот мерзкий хруст всё ещё стоит в моих ушах и не выходит из памяти.
А перед глазами по прежнему тот же  приоткрытый белый халат с абстрактными пятнами крови накинутый на голое тело медсестры с широко и похотливо расставленными бёдрами и доктор с откушенной головой (вернее, без неё) сидит на стуле, закинув ногу на ногу, машинально продолжая покачивать натёртой до блеска туфлей. И брызги красного конфетти разлетаются в стороны словно на самой бесшабашной вечеринке, придавая розовый оттенок воздуху вокруг. Непроизвольные спазмы ног притопывают под мелодию с детского праздника. Вот бы отвлечься. Но этот хруст точно на повторе прокручивается заново –  треск лопающийхся хитиновых панцирей насекомых, настырно лезущих по моей коже, путающихся в волосах, забирающихся в рот и щекочущих ноздри и глаза своими маленькими острыми ножками.
Треск отрываемой от туловища головы богомола с выпученными глазами.
Когда картинка сменяется.
И я тону в нём, как тонул когда-то в детстве, захлёбываясь солёной морской водой под старым ржавым причалом, пытаясь ухватиться за металлический стержень в мутной зелёной воде и теряя последние силы на беспорядочные барахтающиеся движения.
Крупные седые чайки дико хохочут, задирая пасть к небу и суматошно прыгая по деревянному настилу, словно заколачивая гвозди над головой. И жаркий ветер качает ветхие лодочки на море, и срывает, точно зелёные колоски с травинок, потрёпанные полосатые зонтики на пляже, пока я беспомощно иду ко дну.
А в голове по прежнему шумит звук находящих волн, и малыш Тим топает босыми ногами по берегу…
Звонок телефона в кармане прервал мои мысли.
– Да? – Отвечаю я, даже не взглянув на экран.
Звонил ли когда-нибудь телефон в том номере мотеля и почему трубка валялась на полу?
Там не было ни гудков, никаких голосов. Тишина помноженная надвое и сломанный кондиционер. Подозрительный консьерж с неприятной ухмылкой и затхлый запах плесени из ванной с хрипящим краном.
Осторожным движением я возвратил трубку обратно на своё законное место, засмотревшись на какое-то мгновение на собственное искривлённое отражение в надтреснутом пластике, и подошёл к окну,   просунувшись между неподвижных оранжевых штор.
Горячее стекло тотчас дохнуло на меня жаром с парковки. Словно нарисованный чёрной тушью город плывёт в раскалённом мареве перед глазами, а я пытаюсь посчитать сколько проедет машин по дороге мимо мотеля, но, простояв в напряжённом ожидании больше трёх минут, бросаю эту безнадёжную затею, заприметив лишь бумажный пакет, устало переваливающийся прочь от мусорного контейнера. И ни одного автомобиля. Ни одного пешехода. Словно город, наконец, вымер в каком-то сумасшедшем вихре из огня и пепла.
– Я? – Спрашиваю теперь, затрудняясь с определением своего точного места и времени, в поисках ответа на поставленный Эрикой вопрос. А перед глазами её улыбка.
И кто бы что вдруг ни сказал, но её голос я различу из тысячи, даже из сотни тысяч других голосов, и сейчас, в эту минуту, я отчётливо ловлю её раздражённые нотки в каждом отдельном слове.
– Почему ты ещё не здесь? – Искренне удивляется Эрика. – Пора начинать уже. Где тебя носит?
В телефонную трубку я слышу, как звенят, переливаясь на солнце и сверкают её рыжие волосы в ярких лучах, а маленькие озорные веснушки дерзко подмигивают мне, даже, когда она сердита.
– Скоро буду. – С трудом выдавливаю я из себя ещё здесь в телефонную трубку, но захлопывая за собой дверь где-то в прошлом и поспешно выкатывая велосипед со двора.
Мама  что-то кричит мне вдогонку из кухни, но мне уже не разобрать её слов, ведь быстрые, поблёскивающие в утренних лучах света  педали велосипеда пулей несут меня вперёд по влажным от росы дорожкам старого сквера вслед за убегающим летом.
Очень скоро меня вновь накрывает очередная волна флешбэков.