Засилие пустоты. Безответная любовь... ч. 2

Продолжение...

...Он сидел на кухонной табуретке, сжимая в пальцах остывший телефон, и плакал. Плакал так, как не плакал даже в детстве, когда умирала бабушка,  беззвучно, судорожно, захлёбываясь воздухом. Стекло окна запотело от его дыхания, и он машинально провёл пальцем по влажной поверхности, оставляя размытый след. За этим следом открывался двор,  серый, пустой, с одинокой машиной, припаркованной под фонарём. В этой машине он сидел три недели назад, глядя на освещённые окна студии йоги.

Та ночь была особенной...

Он знал, что по вторникам у неё занятие до девяти. Он приехал за час, поставил машину в тени старого тополя, откуда был виден вход. В салоне играло радио, но он его выключил, оно  мешало сосредоточиться. Он ждал...
Смотрел, как мимо проходят люди с ковриками, как зажигаются и гаснут огни в окнах второго этажа. А потом она вышла. В спортивном костюме, с влажными после душа волосами, собранными в  хвостик. На ходу она поправляла лямку рюкзака, и в этом жесте было столько привычной, домашней грации, что у него перехватывало удавкой на шее  дыхание. Она не торопилась. Остановилась на крыльце, посмотрела на небо, глубоко вздохнула,  и улыбнулась сама себе, чему-то своему, тайному...

Он почти вышел из машины, уже хотел  окликнуть её, но в этот момент из-за угла вынырнул серебристый джип. Из джипа вышел Олег,  в спортивном костюме,  с букетом цветов. Он подошёл к ней, поцеловал в щёку, что-то сказал, она засмеялась, и они вместе сели в машину. Джип уехал, а Вадим остался сидеть в темноте, сжимая руль так, что побелели костяшки. Он не мог завести мотор, потому что руки у него крупно  тряслись. Тогда он впервые понял: она принадлежит не ему, она принадлежит этому ритуалу! Олег знает, когда она заканчивает йогу. Олег приезжает с цветами. Олег целует её в мокрую шею. А он, Вадим,  лишь тень, наблюдающая за этим чужим праздником!

Или один запомнившийся день в супермаркете...

Он нарочно поехал в  гипермаркет на окраине, хотя жил в самом центре. Он знал, что она покупает продукты там по пятницам, после работы. Он притворился, что выбирает вино, и стоял у стеллажа с итальянскими сортами, краем глаза следя за проходом. Она появилась с тележкой, в которой лежали помидоры, багет, зелень и упаковка детского творожка,  значит, у них есть ребёнок? Он не знал этого раньше! От этой мысли его кольнуло ревностью ещё острее: она была матерью, и Олег был отцом, и у них была жизнь, в которую ему не было совсем  входа. Она выбирала помидоры,  брала каждый в руку, нюхала, вертела, и на лице её было сосредоточенное, почти нежное выражение. Ему казалось, что она так же трогает его сердце,  осторожно, пробуя на вес. Он подошёл ближе, сделал вид, что берёт апельсины, и вдруг она обернулась. Их взгляды встретились. Она вздрогнула, чуть не уронила помидор, и в глазах её мелькнула паника,  та же самая, что была потом позже, в коридоре. Она быстро отвела взгляд, повернула тележку и ушла в другой ряд, оставив его стоять с апельсином в руке. Он так и не купил те апельсины. Он вышел из магазина и долго бродил по парковке, не понимая, зачем он здесь. Но он то знал зачем,  чтобы хоть на мгновение подышать с ней одним воздухом. И в этом было всё его проклятие...

Теперь, сидя на кухне после  глупого звонка, он прокручивал эти эпизоды, как заезженную плёнку. Каждый раз  один и тот же финал: её испуг, её бегство, его потом мучительная  пустота. Он поднялся, налил себе ещё воды, но горло сжало сильным спазмом, и он не мог нормально глотнуть. В спальне заворочалась жена. Он услышал её сонный голос:

— Вадим? Ты не спишь? Который час?

— Четыре, — ответил он тихо. — Спи. Я просто попить захотел...

Она не ответила, повернулась на другой бок. Он слышал, как скрипнула пружина матраса, и снова стало тихо. Он стоял у окна, глядя на свой размытый след на стекле, и думал: а что, если бы он тогда сказал правду? Если бы в трубку он прошептал:

— «Я уже у твоего подъезда, выходи»?

Что бы она сделала? Наверное, положила бы трубку и больше никогда не подняла? Или, может быть, она бы вышла? Он представил, как она тихо одевается в темноте, как крадётся мимо спящего Олега, как бесшумно закрывает входную дверь. Он бы увидел её в свете фонаря, с растрёпанными волосами, в лёгком халате, и она бы сказала ему:

—«Я безумна, но я уже здесь, с тобой!».

Они бы уехали, куда-то далеко, начали бы всё заново. Но эта картина рассыпалась, как дым, потому что он знал: Ирина не из тех, кто предаёт. Она будет страдать, но останется. Он это понял в коридоре, когда она заплакала.

Та сцена,  вторая её кульминация, после всех его попыток,  произошла случайно. Он возвращался с обеда, и она стояла у принтера, ждала, пока распечатается документ. В коридоре больше никого не было. Он мог пройти мимо, мог просто ей  кивнуть и скрыться в кабинете. Но что-то сломалось в нём в тот момент. Подошёл, взял её за запястье,  ледяное, тонкое, с бьющимся пульсом. Она подняла глаза, и они были  мокрыми от слёз. Не от тех, что сейчас, а от постоянных, уже готовых вылиться давно.

— Ира, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я не могу без тебя жить. Ты слышишь? Я не хочу ничего, кроме твоего голоса!
Я не прошу тебя уходить. Я прошу тебя знать, что я есть рядом с тобой!

Она вырвала руку, но не сразу. Сначала она замерла, и он чувствовал, как дрожит её запястье в его пальцах. Потом она отдёрнула руку и прижала её к груди, словно обжигаясь:

— Вадим, не надо. Не делай мне больно!

— Я не делаю тебе больно, я говорю тебе правду!

— Правда эта и  делает больно, — прошептала она. — Я не могу... я не могу выбрать тебя. Я выбрала его уже давно. И даже если бы я не выбрала, я не смогла бы разбить его. Он всё же  хороший. Он не заслуживает такого...

— А я заслуживаю? — спросил он, и в голосе его звучала горечь. — Я заслуживаю эту пытку, смотреть на тебя каждый день и знать, что ты уходишь к нему, что ты спишь с ним, что ты варишь ему суп?

Она побледнела:

— Ты не имеешь права говорить мне это! Ты тоже  женат. У тебя тоже есть свой человек!

— Я разведусь, — вырвалось у него. — Завтра же. Прямо сейчас. Я не могу больше притворяться!

Она посмотрела на него с таким ужасом, будто он предложил ей убить кого-то.

— Нет, — сказала она твёрдо. — Не делай этого. Я не возьму на себя эту вину. Я не позволю тебе разрушить семью из-за меня. Если ты сделаешь это,  я никогда не прощу себя. И тебя!

С этими словами она схватила листы из принтера и почти побежала прочь. Он слышал, как цокали её каблуки по плитке, как хлопнула дверь кабинета. Он остался стоять, и коридор вдруг показался ему бесконечным, как жизнь, в которой нет уже никакого  выхода.

После той сцены он не подходил к ней две недели. Не ходил в кофейню, не искал её взглядом, не сидел у её дома. Он пытался вытравить её из памяти работой, бессонными ночами, алкоголем. Но каждое утро, проходя мимо её отдела, он чувствовал запах её духов, даже если её там не было. И это было для него  пыткой...

А потом он сорвался,  тем звонком, который ничего не решил, а только усилил его боль. Теперь, сидя на кухне и глядя, как за окном светлеет небо, он дал себе клятву: больше никаких попыток! Он будет просто существовать рядом, дышать одним воздухом, но не прикасаться. Он станет её невидимой тенью...

Прошло полгода...

Вадим действительно перестал искать встречь. Он ходил на работу, выполнял свои обязанности, даже пару раз выезжал в командировки. Он записался к психологу,  сухому пожилому мужчине с усталыми глазами, который слушал его час в неделю и говорил:

— «Вы влюблены в образ, а не в человека! Вы сами создали этот образ, чтобы убежать от своей реальности».

Вадим кивал, соглашался, но внутри себя знал: образ этот,  это ложь. Он любил живую Ирину, с её испуганными глазами, с её родинкой, с её любовью к горькому кофе. Он просто не мог её забыть, и терапия лишь притупляла остроту, но не убирала боль.

Он даже пытался завести интрижку с коллегой,  молодой блондинкой из бухгалтерии, которая откровенно на него засматривалась. Они сходили в ресторан, он проводил её до дома, она пригласила на кофе. Он зашёл, сел на её диван, и когда она придвинулась к нему, намереваясь поцеловать, он вдруг увидел вместо неё Ирину. Ту самую, с мокрыми глазами в коридоре. Он встал, извинился и ушёл, чувствуя себя предателем. Он понял: другие женщины для него теперь не существуют! Он обречён быть верным той, которая не будет его никогда...

Жизнь текла своим чередом. Он с женой жил мирно, почти дружно, но без прежней теплоты. Она чувствовала его отстранённость, но не задавала вопросов, может, боялась ответов. Они существовали параллельно, как два спутника, вращающихся вокруг одного ядра, но не пересекаясь. Вадим принял это, как данность. Он просто ждал, когда боль утихнет. Но боль не утихала...

И тут, в середине марта, случилось событие, которое перевернуло всё...

Он узнал о болезни Ирины случайно. Его заместитель, мужчина, который дружил с мужем Олегом, зашёл к нему в кабинет и мрачно сказал:

— Ты слышал про Ирину из маркетинга? У неё рак. Грудь. Вроде бы запущенный случай, она уже месяц на больничном, но толком никто не знает. Олег в отчаянии, собирает деньги на операцию в Германии!

Вадим услышал эти слова, и мир вокруг него рухнул. Он перестал чувствовать свое сердце. Оно  сжалось в ледяной комок, руки похолодели. Он спросил, стараясь скрыть дрожь в голосе:

— А где она лежит? В каком центре?

— В городском онкодиспансере, кажется. Но говорят, там очередь, и операция через три месяца, а она ждать уже  не может...

Заместитель ушёл, а Вадим остался сидеть, глядя в стену. В голове стучала одна мысль: она умирает?
Его единственная любовь умирает, а он сидит здесь и ничего не может сделать. Но нет, он  может! Он может сделать всё!

Он не знал, какие у него есть связи в медицине, но он был директором крупного холдинга, и у него были деньги. И знакомства. Он начал звонить в тот же день. Обзванивал всех, кого знал, выходил на врачей, искал клиники в Мюнхене, в Израиле. Через три дня он нашёл вариант: профессор в Берлине, известный онколог, готовый принять пациентку в течение недели, но стоимость была астрономической, как годовой бюджет небольшого предприятия. Вадим не колебался. Он перевёл деньги на счёт клиники через подставной фонд, который зарегистрировал на свою дальнюю родственницу. Сделал так, чтобы отправителем значилась анонимная благотворительная организация. Он позвонил Олегу, представившись юристом фонда, и сказал, что они покрывают все расходы. Олег на том конце трубки плакал от неожиданного счастья. Вадим слушал его рыдания и молчал, сжимая трубку так, что она почти  трещала.

Он организовал перелёт, сопровождение, даже переводчика. Он всё сделал настолько скрытно, что никто не догадался. Каждую ночь он сидел в интернете, читал про её диагноз, про шансы на выздоровление, про послеоперационную реабилитацию. Он стал экспертом в онкологии, сам того не желая. Но он должен был быть уверен, что она выживет!

Через месяц он узнал, что операция прошла успешно, Ирина пошла на поправку. Её перевели в обычную палату в Берлине, потом вернули в Москву на долечивание. Вадим продолжал следить издалека. Он знал, что она теперь ходит с короткой стрижкой после химиотерапии, что она сильно похудела, но улыбается врачам. Он не пытался увидеться,  боялся, что его присутствие нарушит её хрупкое равновесие.

Но судьба распорядилась иначе...

В один из апрельских дней ему пришло письмо от Олега,  на рабочую почту. Текст был простым:

— «Вадим, можно встретиться? Срочно. По делу, касающемуся Ирины».

У него оборвалось сердце. Неужели она умерла? Или она узнала, кто помог? Или что-то  другое?
Он не знал, но ответил согласием...

Они встретились в нейтральном кафе в центре. Олег выглядел постаревшим на десять лет, под глазами залегли тёмные круги, но в глазах горел странный огонь,  смесь благодарности и подозрения.

Они сели за столик, заказали кофе. Олег долго молчал, помешивая ложкой, потом поднял глаза.

— Вадим, я всё знаю. — сказал он тихо.

— Что именно? — спросил Вадим, стараясь не выдать волнения.

— Что это ты был тем «фондом». Я проверил банковские переводы, нашёл конечного бенефициара через своих знакомых. Я знаю, что ты отдал почти два миллиона евро на её лечение. Ты спас ей жизнь!

Вадим побледнел немного. Он не ожидал, что его так просто раскроют. Он думал, что всё шито-крыто!

— Это неважно, — сказал он. — Я просто хотел помочь. Не надо  никакой благодарности!

Олег усмехнулся, но усмешка была горькой.

— Я не для того позвал тебя, чтобы благодарить. Хотя я и  должен. Ты спас мою жену! Но я знаю, почему ты это сделал. Я знаю, что ты её любишь. Ты думаешь, я не замечал, как ты на неё смотрел на всех корпоративах? Я всё это  видел. И я знаю, что ты пытался пригласить её в филармонию, и что она отказалась. Знаю про коридор, про твой звонок ночью. Она мне всё рассказала. Не сразу, но рассказала, когда была в больнице. Она плакала и говорила, что виновата перед тобой, потому что не может ответить тебе тем же, но ты стал ей очень дорог...

Вадим сидел, как громом поражённый. Она рассказала мужу? Это было невероятно! Или она хотела очистить свою  совесть перед смертью?

— Она не умрёт, — сказал Олег, будто прочитав его мысли. — Она уже идёт на поправку. И вот что я тебе скажу, Вадим. Я не хочу быть причиной её несчастья. Ты дал ей шанс жить. Я тебе вечно обязан!
Но я не отдам её тебе! Слышишь? Я понимаю, что между Вами что-то есть. Может, даже любовь. Но я её муж!
Я был с ней, когда она блевала после химии, я держал её за руку, когда она кричала от боли. У нас общие дети, общая жизнь. И я не позволю тебе её украсть, даже мысленно. Но я хочу, чтобы ты знал: она просила передать тебе спасибо! Сказала, что если бы не ты, её бы уже  не было. И она хочет увидеть тебя! Сказать это лично в глаза...

Вадим поперхнулся... В горле пересохло.

— Когда? — выдавил он.

— Завтра, в три, в реабилитационном центре на Покровке. Она тебя там ждёт. Если ты придёшь, я не буду вам  мешать. Но запомни: этот разговор будет последний. После него ты исчезнешь из нашей жизни! Это такое условие. Ты согласен?

Вадим кивнул, не в силах больше  говорить. Олег встал, положил на стол купюру за кофе и ушёл, оставив Вадима одного с остывшим напитком и бешено колотящимся сердцем.

На следующий день в три часа он уже стоял у входа в центр. В руках держал букет белых пионов,  он помнил, что она любила их, как-то обронила эту  фразу на совещании. Он вошёл в палату, постучавшись. Она сидела на кровати, в мягком халате, с короткими, отрастающими волосами, бледная, но глаза её сияли. Она улыбнулась, и улыбка была теперь не испуганной, а очень светлой.

— Ты пришёл, спасибо!, — сказала она.

— Ты же позвала меня, вот и пришёл, — ответил он, подходя ближе.

Он положил пионы на тумбочку и сел на стул рядом. Она протянула ему руку, и он взял её,  тёплую, мягкую, с уже не ледяным запястьем...

— Вадим, — начала она, и голос её дрожал. — Я знаю всё. Ты спас меня! Я не знаю, как тебя  благодарить. Но я знаю, что ты любишь меня. И я...

Она запнулась, опустила глаза:

— Я тоже люблю тебя! Я любила тебя  всё это время! Я просто боялась. Боялась разрушить всё, что у меня есть. Боялась, что ты обманешь или что я потом вдруг  сама разочаруюсь. Но когда я была на грани, я поняла: если я умру, я пожалею только об одном,  о том, что не сказала тебе правду. Я люблю тебя! Но я не пойду с тобой. Ты меня  понимаешь?

Он сжал её руку:

— Понимаю. Я никогда и не просил тебя уходить. Мне достаточно было слышать это слово!

— Ты должен быть счастлив, — сказала она, глядя ему в глаза. — Не ради меня. Ради себя. Отпусти меня. Отпусти эту любовь. Она не принесёт тебе ничего, кроме страданий. Я хочу, чтобы ты жил, как и я,   второй раз. Ты дал мне жизнь, теперь я даю тебе свободу! От себя...

Она отпустила его руку и взяла с тумбочки книгу,  старый томик Брамса. Она открыла её и достала оттуда пожелтевший билет,  тот самый, на концерт, который он купил тогда.

— Я сохранила его, — сказала она. — Я не пошла с тобой, но я хранила его,  как напоминание. Что есть человек, который видел меня  любимой для себя. Спасибо тебе!

Он заплакал. Теперь уже не таясь, не сдерживаясь. Она тоже плакала. Они сидели и держались за руки, и время для них  остановилось. Никто не входил, никто им не мешал. Через полчаса он встал, поцеловал её в лоб, как целуют икону, и вышел. Он больше ни разу не обернулся...

Через неделю он перевёлся в филиал в другой город. Уволился из холдинга, уехал с женой в Питер, начал там  новую жизнь. Он больше не звонил Ирине, не писал, не искал её. Но каждую ночь он засыпал с мыслью, что она жива, что она дышит, что она счастлива. И этого было ему  достаточно...

Он знал, что его любовь осталась неразделённой в бытовом смысле, но в вечном  она была взаимной. Потому что она сказала ему это слово в палате, среди белых стен и капельниц. И это слово стало его спасением!


                ***

Через год, сидя на берегу Финского залива, он написал письмо, которое опять никогда  и никому не отправил. Он сжёг его над водой, но запомнил каждое написанное там слово...

ФИНАЛЬНОЕ ПОСЛАНИЕ (расширенное и тоже не отправленное)...


— «Ирина, я пишу тебе в последний раз. Ты жива, и это главное для меня. Я научился жить с твоим образом внутри, не пытаясь его реализовать. Ты стала моей внутренней музыкой, моей тихой симфонией. Я перестал искать встречь, но я всегда чувствую тебя,  когда ветер дует с юга, когда дождь стучит по крыше, когда в толпе мелькает чей-то женский силуэт. Я не жалею ни о чём! Наша неслучившаяся любовь,  это лучшее, что случилось со мной в жизни! Она очистила меня от пошлости, от суеты, от лжи. Теперь я знаю: можно любить так сильно, что от этого не умирают, а становятся бессмертными. Ты дала мне это бессмертие!
Я ухожу из твоей жизни, но остаюсь в твоём сердце,  так же, как ты осталась в моём! Будь здорова. Будь счастлива. И знай: где-то есть человек, для которого ты целая вселенная. И этой вселенной достаточно, чтобы он дышал и жил!Прощай... И спасибо за то, что ты есть,  даже если ты не со мной!».

Он бросил пепел в воду, и волны унесли его в море... 

Так вот уходят все неразделённые чувства,  они становятся частью стихии, вечной и свободной. И в этой свободе  их истинная сила...
А любовь остаётся Любовью...

Навечно...