Наброски 1

17

Той осенью, я поступила в кулинарный техникум. И стала учиться на технолога по приготовлению первых блюд и супов.
-Хоть готовить научишься! - сказала мне мама, и уже через два месяца я начала готовить для папы Паши и маман борщи, грибные супы, уху и рыбные салаты… Я все умела, я все могла. Просто, я была таким человеком, которому сложно усидеть за партой. Я была тем человеком, которому надо было все время двигаться, все время что-то делать, все время с кем-то разговаривать… Когда Герман подбрасывал меня до здания техникума на своем черном джипе, все прочие девчонки были в восторге. Они не знали, что папа Паша и Виталик считают Германа «левым чуваком». Для всех молодых поварих Герман на своем джипе был очень шикарен. Когда я призналась своим новым подружкам, что он женат, они посовещались и хором сказали мне:
-Ничего, уведешь!

Но мне не хотелось уводить Германа из семьи. У Германа был сын, и мне не хотелось даже думать о том, что я могла бы забрать папу у маленького девятилетнего скрипача… и поэтому, я практически никогда не говорила с Германом о том, какие у нас отношения, о том, как долго мы будем вместе, что будет с нами в будущем… Нет. Наш роман был тайным, страстным, запретным и поэтому таким необходимым для нас обоих. Только тайное и запретное может быть таким желанным, таким притягательным… И поэтому Герман так стремился ко мне, так хотел ускользнуть из своих брачных уз и быть со мной… Он был как фокусник Дэвид Копперфилд, он выпутывался из смирительной рубашки своей семейной жизни, он выбирался на свободу, придумывая какие угодно отговорки и небылицы, чтобы выбраться из дома… Да. Мой Герман был адвокат, он был юрист, а это значит - он был тот еще сказочник…

А Валера тем временем жил в Калифорнии. Он присылал мне такие длинные и красивые письма, что я часто перечитывала их по второму разу. Он писал о том, как ему живется в Лос Анжелесе, какая там природа и погода, какие люди. Он писал, что в Калифорнии много чернокожих, и это очень непривычно, а поначалу даже пугает: часто в магазине находишься в толпе чернокожих людей, которые смотрят на тебя так, будто ты - капитан Кук, и вполне годишься им на завтрак…
Он писал о том, что ему показались непривлекательными калифорнийские девушки, потому что они зачастую выглядят, как пластиковые куклы Барби… и еще он писал мне о том, какая я красивая и как он по мне соскучился. Я прямо влюбилась в Валеркины письма. Я приходила домой, и зачитывались ими… Они были для меня, как нескончаемый любовный роман, главной героиней которого была я сама. Я даже не особенно задумывалась о том, что мы уже долго не виделись. Это было совсем неважно. В случае с Валеркой, мне просто нужно было получать эти письма, полные любовных признаний и длинных рассказов о том, как Валерка сходил к дантисту, и опоздал на полтора часа, потому что заблудился по дороге и заехал в бедный район города, откуда он долго не мог найти выход…
И я не рассказывала Валерке, что я все еще с Германом, не говорила и о том, какие странные у нас с Германом отношения. То, что со мной делал Герман, я не могла рассказать никому. Не знали папа Паша и моя маман, не знал мой отец и Лариса Дмитриевна…

18

Иногда мы с Германом убегаем в этот странный фантастический мир, где я - это не я вовсе, а он - это не он… мы разыгрываем роли других людей, живущих в другом мире и другой реальности. Герману нравятся роли брутальных мужчин. Он дарит мне кольца, браслеты, ожерелья с драгоценными камнями. Герману так хочется, чтобы я подыгрывала ему, и я делаю это для него… И иногда, мне даже нравится, когда он делает мне больно. Почему-то, это так сладко временами - отдаться тому, кто груб и жесток… Это заводит. Это сносит крышу. Когда Герман играет со мной, я как будто выпадаю из реальности, мне кажется даже, что у меня немного кружится голова и все плывет перед глазами… У меня становится так жарко внутри, и мои соки текут, и мне перехватывает дыхание, когда я вижу в руках у Германа березовый прут или черную плетку с длинными хвостами… Иногда, я для него древнеегипетская рабыня, а он - мой фараон. Временами я - наложница из его восточного гарема, иногда он Чингисхан, а я - уведенная в полон молодая девственница… Он любит быть викингом, и тогда я - деревенская девушка, захваченная во время набега викингов на берег кельтов. Я могу быть сиреной, которую хитроумный Одиссей заманил на свой корабль, амазонкой, захваченной в плен Христофором Колумбом, и даже русалкой, попавшейся в сеть рыболова… В общем, любая роль, где мужчина - это захватчик, покоритель, усмиритель - это та роль, которая Герману нравится. И мне временами это нужно, быть покоренной, захваченной в плен, усмиренной. Иногда мне кажется, что мы с Германом подходим друг другу, как ключик к замочку. И мне совершенно неважно, что у него есть жена. Когда я вижу, как Герман стремится вырваться из дома, ускользнуть от своей супруги, я сразу понимаю, что быть женой такого человека, как Герман - это незавидная участь, отнюдь…

Иногда я задаю Герману вопросы о его семье, но он отвечает неохотно:
-Ты никогда не играешь со своей женой так, как со мной? - спрашиваю я.
-Нет, что ты… - Герман качает головой, смотрит на меня удивленно, - Моя жена - она сильная женщина, эмансипация и все такое… она строит из себя королеву, и рядом с этой королевой я чувствую себя придворным шутом!
Герман смеется, когда он мне это говорит, но выражение глаз у него серьезное, он смеется одними только губами, при этом в глазах у него я читаю горечь, я читаю отчаяние. И он говорит мне:
-Анжела хочет от меня заботы, поддержки, уважения… Но она хочет всего этого на своих условиях… Я должен быть таким, как хочет она, постоянно… И секс сводится к акробатическим номерам раз в неделю… Она просто не чувствует, не понимает меня… И я даже не хочу объяснять ей, какой я на самом деле, потому что нет шанса, что она меня поймет… Она так занята собой, что понять другого человека, который рядом с ней, она не в силах…
-Тогда почему ты на ней женился? - интересуюсь я…
Герман - он удивительный человек, и я тоже не всегда его понимаю. Он странный, если честно, но все дело в том, что для меня - все мужчины кажутся немного странными, и их мужской логики я не понимаю, будучи женщиной.
-Я влюбился, - поясняет мне Герман, пожимает плечами, морщит лоб, вздыхает, - И мне казалось тогда, что влюбленность важнее всех этих ролевых игр… мне казалось, я могу забыть об этом, как о странном наваждении, и жить нормальной жизнью, быть таким, как все…
-Временами мне кажется… - тихо говорит Герман, будто выдает некий секрет, - Мне кажется, что Анжела просто играет в семью, потому что она хочет играть именно в эту игру… В ее игре в семью, мне отведена только роль идеального мужа, но эта роль - она пластиковая, ненастоящая, и она не моя… Я не чувствую себя живым человеком рядом с ней, иногда у меня возникает ужасное подозрение, что она воспринимает меня как некий источник биологического материала, с помощью которого она может разыгрывать из себя идеальную мать… Анжела вышла за меня, потому что ей хотелось стать матерью, хотелось забеременеть и родить, и тут под руку подвернулся я, весь такой влюбленный… - Герман тяжело вздыхает, поднимает глаза к потолку, и я чувствую сразу же, что его любовь к Анжеле в прошлом, что он разочарован и недоволен своей ролью придворного шута при дворе королевы Анжелы…

Он замолкает, и мы просто сидим за столом и молчим, поминая этой минутой молчания неудачный брак Германа. Первым не выдерживает молчания капитан Флинт. Он начинает бегать по клетке, вопить:
-Эх, яблочко!! Да куда котисся??
Я отрезаю для капитана кусочек яблока, а Герман говорит мне:
-Все дело в том, что я люблю моего сына и не хочу быть для него воскресным папой. Я не могу так подвести моего ребенка, который любит своих родителей и совершенно ни в чем не виноват… И потом, я знаю, что Анжела не такая уж королева, что она просто блефует, по большому счету… она просто разыгрывает эту роль, роль сильной женщины…
-Парниша что надо! - капитан Флинт делает комплимент Герману, но мне кажется в тот момент, что попугай Герману просто льстит.

На мое восемнадцатилетие Герман подарил мне большой кулон в форме сердца, с полупрозрачным, туманным зеленым камнем в нем.
-Это изумруд… натуральный… - объяснил он мне, - Кстати, по случаю твоего восемнадцатилетия у нас будут гости из моего клуба, и я попрошу тебя сыграть с нами вот в такую игру… бери свое новое платье, примерь его… я хочу убедиться, что оно тебе подойдет…
И Герман протянул мне большую белую коробку, перевязанную розовой ленточкой. В коробке я обнаружила длинное, бледно-зеленое платье с пышной многослойной юбкой и длинные белые панталоны с рюшами и кружевами ниже колена. Я примерила все это великолепие, показалась Герману, и он остался доволен.

19

Вскоре после смерти моего папеньки, вся моя жизнь изменилась, расстроилась, покатилась в тартарары. Я была незаконной дочерью моего отца, моя покойная маменька была ключницей в его большом Подмосковном поместье. Так что я всегда была в доме моего отца на особом положении. Я не была служанкой, но и барышней я тоже не была… Меня обучали французскому, вышиванию, игре на фортепиано и пению.
У законной жены моего отца были дети от первого мужа. Валентина Иванна была вдовица, вошедшая в наш дом, когда матушка моя ушла от нас в лучший из миров. Однако дети Валентины Иванны были уже взрослые, жили в Петербурге и к нам в поместье никогда не заглядывали.
Когда же огласили папенькино завещание, то тут же выяснилась одна ужасная вещь: сын Валентины Иванны получал папенькино Подмосковное поместье, дочь Валентины Иванны получала наш Московский особняк, а моим наследством оказались старинная семейная Библия и серебряные фамильные ложки с кружевными вензелями. И даже хуже того: в завещании папеньки не было сказано ни слова о том, чтобы дать мне вольную. И поэтому, я сама, наряду с Подмосковной усадьбой, теперь становилась собственностью моего сводного старшего брата, Григория Александровича. С Григорием я познакомилась в тот же день, когда было оглашено завещание папеньки. Когда стало ясно, что вольную мне папенька не пожаловал, отношение его ко мне сразу резко изменилось. Он взял меня за подбородок и сказал мне, довольно неприятным тоном:
-В глаза мне смотреть!
Я посмотрела на Григория с удивлением. Это был молодой человек немногим старше меня, лет двадцати пяти или около того. У него были густые темные волосы, собольи брови, и он носил усы, которые ему очень шли. Что он делал в Петербурге, я не знала. Кажется, служил в каком-то министерстве. И вот теперь Григорий Александрович держал меня за подбородок, и при этом говорил он мне следующее:
-Ишь, разбаловалась! Дочь ключницы, а туда же! По-французски лепечет, шелковые платья носит, и кружевные панталоны у тебя, небось? А почему бы мне сейчас не посмотреть на твои панталоны, раз уж я все равно буду учить тебя розгами по заднему месту? Маменька, принесите-ка мне прутьев, сейчас я поучу эту самозванку, чтоб впредь знала свое место и не больно-то заносилась…
Валентина Иванна умчалась из гостиной на кухню, вернулась через пять минут, с прутьями в руках.
-Вы, господа, можете быть свободны… - сказал Григорий Александрович судебным поверенным, что зачитывали нам завещание отца, - У нас тут свои дела, семейные, мы сейчас будем учить розгами одну молодую особу, которая много о себе возомнила…

У меня от этих слов Григория Александровича пошли мурашки по коже. Надо сказать, что отец никогда не наказывал меня прутьями, доверив мое воспитание французскому учителю, который и стегал меня иногда, но без большого усердия и не слишком часто. В последний же год моей жизни, меня не наказывали розгами совсем, так как мне было семнадцать лет и я считалась невестой. Меня прочили в жены уездному секретарю суда, и это была блестящая для меня партия, во всех отношениях. Я была незаконной дочерью графа Печерникова, и поэтому о том, чтоб мне выезжать в свет, не могло быть и речи. Уездный секретарь суда был уже не первой молодости, носил пенсне, не выговаривал букву Р, но для меня он был самой подходящей партией. Хорошую конкуренцию ему составлял управляющий папенькиным имением, Федор Кузьмич Шапошников, но он был человек старой школы, жестокого нрава, и я сразу понимала, что розог мне не избежать, коли соглашусь стать его супругой. А розог мне не хотелось. Поэтому я мечтала о секретаре суда, уже понимая, что папенька пожалует мне вольную в качестве свадебного подарка, а для меня это было важнее всего на свете. И вот теперь, сразу после кончины папеньки, я вдруг поняла, что свобода мне больше не светит.
Между тем, принесли розги. Валентина Иванна передала их своему сыну, и он взял в свою руку один длинный разветвленный березовый прут, отложив остальные. Потом принесли кадушку соленой воды, и Григорий Александрович окунул в эту кадку березовый прут, размочил его слегка, сказав мне:
-Ну, и что стоишь? Ложись вон на кровать, платье подними, панталоны вниз…
-Сечь будете? - в ужасе, спросила я.
-Ну, а то… - подтвердил мои опасения Григорий, - матушка, помоги Маше оголиться для розог…
Валентина Иванна подошла ко мне, с новой бесцеремонностью подняла мне юбки, стянула с моей попы кружевные шелковые панталоны, уложила меня на кровать. Держа меня за щиколотки, она сказала своему сыну:
-Давай, Гриша, приступай…
Я почувствовала себя ужасно обнаженной перед чужим мне человеком, перед Григорием Александровичем. Я мучительно покраснела, глаза мои налились вдруг слезами. Я поняла, что сейчас он будет сечь розгой мои голые ягодицы.
 
Григорий подошел ко мне с розгой в руке, пропустил прут через свой кулак, стряхнул с прута соленые капли. Потом он размахнулся и резко опустил свой прут на мое обнаженное тело, чуть пониже спины. Я вскрикнула.
-Секи ее, не жалей, давно пора проучить самозванку… - сказала Валентина Иванна, и Григорий замахнулся снова, и опять хлопнул мой оголенный зад розгой.
-Оййй!! - завопила я, но тут Валентина Иванна вдруг сказала мне:
-Кричи-не кричи, Машенька, а только в поместье мы тебя не оставим… продадим тебя от греха подальше, чтоб ты у нас тут под носом не вертелась…
Я уронила свою голову на подушку, разрыдалась. Григорий снова уронил розгу вниз, поперек моего зада, но потом утешительно сказал мне:
-Ну, Маша, не рыдай уж ты так… я тебе подходящего покупателя найду… вон моему приятелю, Иван Иванычу, нужна хорошая девушка в услужение… В Петербурге жить будешь, в доходном доме, по хозяйству хлопотать, комната своя у тебя будет…

20

Валентина Иванна вышла из комнаты, оставила нас с Григорием наедине. Он подсел ко мне на кровать, принялся водить своими пальцами по коже моих высеченных ягодиц, игриво заметил мне:
-Ишь, какие у тебя панталоны-то шелковые… ты у меня прям как барыня… скажи-ка мне: ты у меня барыня, или нет?
Я промолчала, на желая отвечать на подобные вопросы. Не добившись у меня ничего, Григорий снова хлопнул меня по ягодицам прутом, а потом сказал:
-Ладно… чего лежишь? Панталоны свои кружевные сымай, сейчас я тебя…
Я покорно стащила свои шелковые панталоны, и Григорий Александрович бросил розгу, лег на меня сверху, раздвинул мои ноги. Потом он вошел в мое тело, сделал меня своей, и начал двигаться поступательно, резко, быстро, довольно болезненно для меня. Я стонала, вскрикивала, отдаваясь своему названному братцу, не желая получать никакого удовольствия от того, что Гриша делал со мной, но все равно получая его, даже и помимо собственной воли. Мне были ужасно стыдно сознавать, что малознакомый мне братец Григорий Александрович только что наказывал меня розгами, видел меня голую, обнаженную, и стегал меня березовым прутом пониже спины. И вот теперь он вонзался в мое тело, брал меня без моего на то согласия, да еще и грозился продать меня своему приятелю, Ивану Иванычу. Все это было ужасно, глаза мои наливались слезами, и я, отдаваясь Григорию Александровичу, тихо и самозабвенно рыдала.

С Иваном Ивановичем я познакомилась на следующий день, сразу после завтрака. Он приехал в наш дом, и меня позвали в приемную, когда он уже сидел там, заложив ногу на ногу, попыхивая Гаванской сигарой. Был Иван Иваныч самую малость полноват, кудряв волосом, с рыжеватыми бакенбардами, с золотой цепочкой на жилете. Увидев меня, он прищурился, осмотрел меня очень внимательно и сказал Григорию Александровичу:
-Ну и девка… в шелковом платье… почем уступишь?
Потом они ожесточенно торговались, нимало не смущаясь моим присутствием в приемной, и через полчаса я узнала себе настоящую цену. Цена моя была семьсот рублей. Купчую подписали сразу же, и в тот же день и я, и моя немудреная поклажа были погружены в черную карету Иван Иваныча, запряженную тройкой вороных.
И таким вот образом оказалась я, совершенно неожиданно для себя самой, в большой квартире моего нового хозяина, Ивана Иваныча Лисова, во втором этаже каменного дома на Васильевском острове. Был он человеком веселым, и я с ног сбивалась по праздникам, когда у Лисова бывали гости. Среди гостей Лисова преобладали по большей части купцы и мелкопоместные дворяне, служившие в разных министерствах, и никто из них не запомнился мне в особенности. Единственным человеком, который запомнился мне в этой развеселой компании, был наш сосед с верхнего этажа, молодой помощник юриста по фамилии Решетников. А запомнился мне он вот чем. Как-то раз, когда все общество село играть в карты, мой хозяин, Иван Иваныч, проигрался в пух и прах. И тогда этот самый Решетников вдруг сказал ему:
-А что насчет твоей девушки, Маши? Она ведь у тебя крепостная?
Иван Иваныч подтвердил, что я являюсь его собственностью. Осмотрев меня достаточно бесцеремонно, Решетников вдруг сказал:
-А давай с тобой так: если ты проиграешься сейчас, я высеку твою крепостную розгами… по голой попе… идет?
Я с ужасом посмотрела на мужчин за карточным столом. Вдруг поняла, что если Иван Иваныч проиграется снова, Решетников отхлещет меня розгами при всех.
Я открыла было рот, чтобы что-нибудь возразить, но в следующий момент Иван Иваныч ответил Решетникову:
-Согласен, играем!
Они снова сели играть, и уже через полчаса Решетников встал из-за стола, взял  меня за локоть и сказал:
-Ну что, красавица? Проигрался твой хозяин, неси розги!
-У нас нету розог… не держим-с… - отвечала я Решетникову, с ужасом глядя на него.
-Тогда неси веник! - весело сказал мне Решетников.
Я принесла ему веник, и Иван Иваныч, смущенно хмурясь, сказал мне:
-Ничего не попишешь, Маша… оголяйся для розог… проиграл я…
Решетников взял веник из моих рук, решительно нагнул меня над карточным столом, поднял мне юбку.
-Панталоны приспущай! Задницу подставляй для розог! - сказал он мне весело, как будто для него все происходящее было забавной игрой.
Дрожащими руками, я принялась стаскивать свои панталоны вниз. Когда панталоны мои были уже вокруг моих лодыжек, Решетников выдернул прут из веника, легонько хлопнул меня по заднице три раза, под одобрительный хохот остальных игроков. Все сжалось у меня внутри. Такого позора я еще не знала. А на следующий день опять собиралась компания, опять играли в карты. Но я лежала ничком в своей маленькой комнатке при кухне, на своем узеньком топчанчике, и отказывалась прислуживать мужчинам. Боялась, что высекут снова. А когда ранний месяц засиял надо льдом Невы, в мою комнату вдруг зашел тот самый Решетников. Он наклонился надо мной и шепнул мне на ухо:
-Собирайся, пойдем отсюда… я тебя у Ваньки в карты выиграл…
Я села на кровати и воззрилась на Решетникова в недоумении.
-Вам нужна прислуга? - спросила я у него, шепотом.
Решетников закрыл пламя свечи ладонью и сказал мне, тоже шепотом:
-Прислугу я себе и нанять могу… но мне нужна жена…

21

В замке повернулся ключ, и я выбежала в прихожую, встретить Германа. И вдруг, совершенно даже внезапно, я увидела ее. Передо мной стояла не женщина, нет. Передо мной стояла сама Снежная Королева. На Снежной Королеве была серебристая кожаная куртка, приталенного силуэта, у нее были совершенно белые, вусмерть осветленные волосы и прозрачные голубые глаза. Я действительно не ожидала увидеть ее здесь. Мне показалось даже, что сейчас она направит на меня свою ледяную волшебную палочку, скажет какие-нибудь свои, ледянящие душу заклинания, и потом я окажусь в ее ледяном замке, с куском льда вместо сердца… Когда Снежная Королева открыла рот, я точно знала, что она скажет мне какое-нибудь заклинание. Я была уверена в этом на все сто. У меня просто сердце ушло в пятки, моментально. И Снежная Королева сказала мне следующее:
-А, мой муж уже сдал квартиру? Он вам сказал, чем кормить попугая? Если вам это неудобно, вы скажите, я попугая могу забрать…
Я посмотрела на капитана Флинта. Он сидел в клетке, весь нахохлившись, смотрел в сторону, упорно молчал. Мне показалось, что внезапное явление Снежной Королевы испугало его еще больше, чем меня.
-Нее… нет, что вы… - слегка заикаясь, ответила я, - Я сама покормлю попугая, он мне не мешает, совсем… Нет, совсем не мешает…
А Снежная Королева между тем прошла в комнату.
-Я хотела забрать раскладное кресло… - задумчиво, сказала она, - Мой супруг сказал вам, что оплату за свет и воду надо вносить не позднее тридцатого?
-Ска… ска… сказал… - слегка заикаясь, согласилась я, - раскладное кресло на балконе, берите… мне оно все равно не нужно…
-Вам точно на нужно это кресло? Вы скажите, если нужно… - сказала мне Снежная Королева, - кстати, где копия договора аренды? Она у вас?
-Эээ… мне кажется, ваш муж забрал копию договора… - тут же придумала я, с ужасом и восторгом глядя на Снежную Королеву, думая также про себя:
-Какой же храбрый этот Герман… Он спит в одной постели со Снежной Королевой… И он врет ей, что сдает квартиру мне… Вот мерзавец, чертов гений!

Снежная Королева прошла на балкон, сложила мое раскладное кресло. Когда я увидела, каким привычным жестом она складывает мое кресло, у меня почему-то все сжалось, внутри… и мне показалось даже, что меня тошнит. Я не поняла, сначала, почему… Я подумала, что само появление Снежной Королевы на пороге квартиры Германа вызвало у меня такую тошнотворную реакцию…
И, когда Снежная Королева ушла, унеся подмышкой мое любимое раскладное кресло, я подумала, что тошнота должна пройти… что она точно должна пройти… но она почему-то не прошла. И до самого вечера я чувствовала себя как-то странно… А когда пришел Герман, я уже сидела в ванной, на белом кафельном полу. Меня опять тошнило.
-Ты чего тут сидишь? - спросил у меня Герман, бросая на столик свои ключи, приоткрывая дверь…
-Герман, твоя жена приходила… хотела забрать попугая и копию договора аренды… - так объяснила я Герману причину моего недомогания. 
-Прости, пожалуйста… Я забыл ключи от квартиры дома, вот она и заявилась… прости, она не должна была сюда приходить… - тут же извинился Герман. Он прошел в ванную, остановился рядом со мной, хотел было поднять меня с пола…
-Герман, не трогай меня, пожалуйста… - попросила я его, - Меня тошнит… меня просто тошнит… от вас обоих… Но вообще-то, это даже хорошо, что она сюда пришла… Мне нужно было ее увидеть, чтобы понять… чтобы понять… чтобы понять… - объяснила я Герману, снова пытаясь подавить это новое тошнотворное чувство…
-Что понять, Соня? - переспросил Герман, не врубаясь…
-Чтобы понять, что меня тошнит от вас обоих… - сказала я Герману, обнимая унитаз, оставляя в нем весь свой обед…

-Соня, ну давай поговорим серьезно! - говорил мне Герман, полчаса спустя, - Я дам тебе деньги на клинику, лучше даже будет, если ты перевяжешь трубы, понимаешь, о чем я говорю? Чтобы у нас не было этих проблем в будущем? У меня уже есть ребенок, я не потяну еще одного…
-Сам перевязывай свои трубы! - перебила я Германа, - И вообще, это не твой ребенок! Я переспала с Валеркой, и этот ребенок - его! У тебя уже есть ребенок, и вали к нему! Вали!!!
И мне хотелось крикнуть Герману: «Пошел прочь, дьявол-соблазнитель! Ты не заставишь меня убить моего ребенка!»
Во мне вдруг проснулась мать-медведица, когтистая, косолапая, страшная. И я прорычала Герману, прямо в лицо: «Этот ребенок - часть меня на эти девять месяцев! Такая же часть, как почки, печень, сердце! Если хочешь что-нибудь удалить, удали себе сердце, если оно у тебя еще есть, конечно! Зачем тебе сердце, если ты сам весь такой бессердечный?»
Пока Герман приходил в себя от моих слов, я схватила ключи от джипа со столика у входа, и быстро удалилась. Герман, который только что вышел из душа и был в одних трусах, за мной не побежал.

Через три часа, я припарковалась у подъезда пятиэтажки на улице Челюскинцев, вытащила ключ из зажигания, перевела дух. Мне вдруг показалось, что я пробежала бегом всю дорогу до квартиры моего отца и Ларисы Дмитриевны. Это было такое странное ощущение - как будто я спаслась от чего-то страшного, чего-то неотвратимого, кошмарного. Да. В тот вечер, я спаслась и от Германа, и от его жены, я спаслась из однушки Германа у метро Щелковская.
-Я спасла тебя, мой маленький… я тебя спасла… - сказала я своему малышу, погладила свой живот, и почему-то расплакалась.

22

Все еще в слезах, я поднялась на третий этаж, открыла дверь своим ключом, прошла на кухню…
И здесь, я глазам своим не поверила. На табуретке у стола сидела Машка. И все было как всегда… за исключением того момента, что, на самом-то деле, Машки здесь быть никак не могло. Поскольку она теперь жила в особняке семьи Антуана, в Парижском предместье.
-Машка! Что ты тут делаешь? - завопила я, и хотела было уже обнять подругу, но она легонько отстранилась и сказала мне:
-Сонь, потише… Мой нос!!
Я пригляделась и поняла, что нос у Машки действительно изменился. Он стал в полтора раза больше, чем раньше, был неопределенных контуров, припухший и синий.
-Машка! Ты что - операцию сделала? - догадалась я.
-Как же, сделала… - мрачно сказала Машка, - Я с Антуаном подралась, и он меня по носу съездил…
-Боже мой! Как это - подралась?? Из-за чего?? - я просто не могла поверить Машке.
-Ты понимаешь, такое дело вышло… - сказала мне Машка, чуть гнусаво, - Такое вышло дело, что мать Антуана и его бабушка предложили мне работу… но не в агентстве, и не моделью… Дело в том, что они сдают комнаты в своем особняке, и готовят завтраки туристам. И вот им надо, чтоб я комнаты прибирала, стол для завтрака сервировала, гостей встречала… А я им говорю: да я моделью быть хотела, не хочу я за вашими гостями простыни стирать и полы мыть! Ну, Антуан встал на сторону своей мамаши, слово-за слово, мы с ним поцапались, а потом он мне каааак по носу двинет! Ну, я уехала от них, сразу же… по-моему, он мне нос сломал…
-Машка, тебе к врачу надо, чтоб твой нос посмотрели… - сказала я подруге.
-Да, придется идти к хирургу… - со вздохом, согласилась Машка.

На следующий день мы с Машкой пошли по врачам: Машка отправилась к хирургу, а я - в женскую консультацию. И еще через три дня, я отнесла в ломбард свою шкатулку с теми украшениями, что мне подарил Герман. Мне теперь не нужны были ни кольца, ни браслеты с драгоценными камнями, ни ожерелья… Мне теперь нужны были детская кроватка и коляска, манеж, бутылочки и соски… Я оставила себе только один кулон: тот самый, с молочно-белым опалом в окружении сапфиров. Да и то, я оставила себе его совершенно случайно: просто забыла снять цепочку с кулоном, когда оставляла в ломбарде все свои украшения…
-А кто счастливый отец…? - тихо спросил у меня папа, когда мы с ним собирали кроватку.
-Давай считать, что это от святого духа, пап… Предположим, я встретила архангела Гавриила, ну и… все закрутилось… - объяснила я папе.
Папа только засмеялся, и больше ничего мне не сказал…

Так что теперь я живу в Валеркиной комнате, и сплю одна на большой Валеркиной кровати. Но это только может показаться, что я здесь одна. На самом-то деле, нас здесь уже двое.

 
Эпилог

Я накрываю на стол, режу салаты, ставлю на стол закуски и вино. Сегодня на встречу с нами должен прийти жених нашей дочки, Ксюшки. Мы с супругом долго ожидали этой встречи, готовились к ней, можно сказать, представляли себе, как познакомимся с родителями Ксюшиного жениха. Самого жениха, Павлика, мы уже знали: Ксюша иногда приводила его в гости. Мы с супругом вздыхали, хором: Ксюша и Павлик были такой красивой парой, что просто глаз не оторвать! Они очень подходили друг другу: оба смуглые и загорелые, темноволосые. Оба тонкие и стройные, высокие. В общем, наша любимица Ксюша и ее Павлик были так хороши вместе, будто не служили вместе в одной столичной адвокатской конторе, а были двумя звездами итальянского кино. Но на самом-то деле, они оба были молодыми юристами: Ксюша была помощницей адвоката в той же конторе, где ее Павлик был младшим партнером. Они были знакомы уже год или даже полтора, и вот теперь наступил ответственный момент знакомства с родителями. Медлить дальше было нельзя: наша Ксюша была немножко беременна от Павлика, так что свадьба должна была состояться через месяц. Невеста непременно хотела влезть в белое платье приталенного фасона.
-Они здесь! - закричала мне Ксюшка, - Павлик позвонил, они уже припарковались, сейчас поднимутся…
Я быстро прошла в спальню, разбудила супруга:
-Валера, вставай! Сколько можно дрыхнуть, родители Павлика на лифте поднимаются… Сейчас здесь будут…
-Соня, где мои очки? - первым делом спросил проснувшийся Валера. Мы бросились искать Валеркины очки, и нашли их у Валеры под подушкой. Потом я схватила расческу со своего туалетного столика, немного причесала его всклокоченную шевелюру…
-Ты много не болтай про свое здоровое питание, не все такие энтузиасты супов и салатов, как ты! - сказал мне Валера.
-Да я вообще буду молчать, посмотрим, что родители Павлика из себя представляют… что они нам скажут, послушаем… - согласилась я. И действительно: мне, как шеф-повару нашего небольшого семейного кафе, не обязательно было много разговаривать о еде. В тот вечер, все мои лучшие кулинарные изыски уже ждали нас на столе.
-Ты говоришь, он адвокат? Да ведь? - торопливо спрашивал Валерка, повязывая галстук перед зеркалом.
-Да, папа Павлика - тоже адвокат… у него своя контора, наша Ксюша практику у них проходила? Помнишь? - напомнила я Валере.

Тут наши панические приготовления прервал мелодичный звонок, и Ксюша побежала открывать дверь, крикнув нам:
-Мам! Пап! Скорее! Они идут!!!
Мы с Валерой выскочили из спальни, пробежали рысцой по длинному коридору и остановились у порога. Сделали серьезные лица и притворились, что мы в порядке, что мы в полном порядке, и это вовсе не мы бежали рысцой по коридору ко входной двери, чтобы познакомиться с родителями будущего супруга нашей единственной дочери.
-Павлик!! - Ксюша распахнула дверь, упала в объятия Павлика, а потом быстро обернулась к нам, сделала серьезное лицо и сказала:
-Вот! Познакомьтесь, наконец! Мама, папа! Это родители Павлика!!!
Мы с Валерой изобразили на своих лицах радостное ожидание, и сказали, почти хором:
-Как приятно наконец познакомиться! Проходите! Мы так ждали вас! Так ждали… так ждали…
В следующую секунду, мы с Валерой вдруг подавились нашими приветственными речами, Валера закашлялся, и мы смолкли, глядя на наших долгожданных гостей. В холле нашей квартиры стояли двое. Это были Герман и его жена.
-Папа, мама! Познакомьтесь, это родители Ксюши! - с энтузиазмом воскликнул Павлик.
-Мой сын - очень хороший мальчик, играет на скрипке… мы с ним - большие друзья… - вдруг вспомнились мне слова Германа. Неужели? Как такое могло быть? Хороший мальчик, юный скрипач и сын Германа теперь стал молодым адвокатом? Женихом нашей дочери Ксюши?
Я инстинктивно закрыла медальон, искристый опал в окружении сапфиров, опасаясь, что этот магический камень выдаст меня Герману.
-Мой папа - Герман Иванович, и мама - Анжела Игоревна! - представил нас друг другу Павлик.
-Просто Герман… не обязательно по отчеству, что за формальности… - сказал мне Герман. Он разглядывал меня так, будто не видел меня сто лет. Хотя, на самом-то деле, прошло только двадцать.
-Ксюша, девочка моя! Как приятно познакомиться с твоими родителями! - сказал Герман нашей дочери, потом вдруг подошел к ней и обнял ее. Когда я увидела, как Герман обнимает нашу девочку, я тут же догадалась, что Герман в тот момент уже все понял. Он понял, что его единственный сын нашел-таки, со скрипичной точностью  и безошибочностью, свою сестру в этом миллионном городе. Нашел ее, влюбился в нее, и теперь собирался жениться на ней. И как-то изменить эту ситуацию мы были совершенно не в силах: Ксюша ждала ребенка от Павлика, и мы с Германом должны были стать бабушкой и дедушкой.

-Это мой фирменный салат, у меня все салаты с оригинальными ингредиентами, и заправку к каждому салату я сочиняю сама! - сказала я жене Германа, и положила ей на тарелку кусочки авокадо, шляпки маринованных грибов в ореховом соусе.
-Это удивительно! - сказала мне жена Германа, Анжела, - А когда вы открыли свое первое кафе?
-Нет, она меня не узнает… - подумала я. Отсутствие макияжа и короткие волосы полностью спрятали меня от посторонних глаз, сделали меня невидимой и неузнаваемой… это было волшебно.
-Просто надо быть собой, а не кем-то другим… - так подумалось мне, и я сказала Анджеле:
-О, мой первый ресторан я открыла достаточно давно… мне тогда было четыре года, и на день рождения мне подарили набор маленьких кастрюлек и сковородок… у меня просто не оставалось выбора: пришлось открывать ресторан… если бы я этого не сделала, все мои куклы могли умереть с голоду, мне приходилось готовить им еду постоянно, разрабатывать свои новые рецепты: я делала салаты из разных трав и лепестков флоксов, я варила супы из отборнейшего песка с небольшими каменными тефтелями и соцветиями махровой сирени… Потом я вышла готовить во двор, в песочницу, и там привлекла к готовке еще двух поварих: моих соседок Олю и Свету… Да, они в то время уже были очень талантливыми молодыми поварихами: Свете было пять лет, а Оле - три года… Когда вы ощущаете в себе эту потребность - постоянно кого-то кормить, это происходит достаточно рано, и всегда начинается с нового набора суповых кастрюлек и прочих фритюрниц… Да, я думаю, это у нас семейное. Еще мой дедушка был шефом ресторана на круизном теплоходе, на Волге… так что эта традиция - придумывать новые блюда и всех кормить, в нашей семье появилась давно…

Я вышла на кухню, чтобы принести к столу еще немного подогретого хлеба. Герман пошел за мной и сказал мне, стоя у окна нашей кухни и глядя на панораму города, что открывалась перед нами:
-Соня, поздравляю… тебя трудно узнать… твоя сеть кафе здорового питания стала сенсацией в нашем городе… как тебе это удалось?!
-Мне надо было кормить нашу дочь, а она не любит мясных блюд, поэтому мне пришлось разработать для нее вегетарианское меню… Валера привез из Калифорнии эту замечательную идею: вегетарианское кафе супов и салатов, и мы начали работать над этой концепцией вместе… Наша дочь очень разборчива, когда дело касается еды, и она была нашим первым клиентом…
-Зачем ты сбежала от меня тогда? Ну вот зачем?
-Ты сказал мне избавиться от ребенка… я обиделась…
-Так ты вышла потом за этого своего Валеру? Как ты могла??
-Герман, ты был женат… ты и сейчас женат, не забывай, пожалуйста!
-Да я чуть не развелся из-за тебя! Ты хоть это понимаешь??
-Я не знала, Герман… ты не упоминал, что хочешь развестись… Слушай, сними с меня свое ожерелье, а? - Я повернулась спиной к Герману, чтобы он мог расстегнуть замочек. И внезапно, совершенно неожиданно для меня, я оказалась окруженной его руками. Он обнял меня, совсем так, как это делал раньше, и шепнул мне на ухо, - Что, сама снять не можешь? Не получается?
-Замочек заклинил, я давно не могу его расстегнуть… - призналась я.
-Скажу больше - ты никогда не могла его расстегнуть, потому что ты даже и не знаешь, как он расстегивается! - рассмеялся Герман, дотронулся до моей шеи, но замочек на расстегнул.
-Да… ты прав… я никогда не могла его расстегнуть! Но откуда ты знаешь?? - удивилась я, повернулась к Герману лицом…
-Это семейная реликвия, и замочек на этом ожерелье заедает последние пятьдесят лет… - признался Герман.
-И ты подарил его мне?! Свою семейную реликвию? Мне?! - поразилась я.
-Да… тебе… и я не сказал тебе, как расстегивается замочек, потому что я не хотел, чтоб ты его расстегивала… Наоборот, я хотел, чтоб ты носила это ожерелье всегда, как вот сейчас… когда-то, этот кулон принадлежал моей бабушке… она была концертная пианистка, и она носила этот кулон всю свою жизнь. Она носила его на все свои концерты, можно сказать, этот кулон заряжен рукоплесканиями благодарных слушателей…
-Как ее звали?
-Кого? Бабушку? Екатерина Николаевна… Она прожила очень долгую жизнь: когда она умерла, ей было сто три года! А этот кулон ей подарил мой дедушка, ее супруг… Он был на 15 лет ее моложе, и он умер молодым, от испанки… А она прожила долгую жизнь, и после него уже никогда замуж не выходила… Так что, это самое ожерелье было первым и единственным дорогим подарком, которое мой дедушка подарил моей бабушке… Теперь оно твое…
-Я не хочу… сними его, пожалуйста…
-И не подумаю! Носи и дальше!
-Ну, Герман…
-Ну, что? Ты все равно никогда не сможешь избавиться от меня, поскольку у нас - общая дочь…
-Что-то ты никогда раньше не делал попыток узнать ее получше…
-Ну, ты же сказала мне, что этот ребенок - ребенок Валеры…
-И ты мне поверил? Валера на тот момент уже полтора года работал за границей…
-Ты моя мелкая врушка… Как я мог забыть, что ты постоянно мне врешь?! Теперь-то я вижу, что она - моя дочь, и что Валера и рядом не стоял, когда мы ее с тобой сделали…
-Сними ожерелье… просто, забери его у меня! 
-Я сниму его, но с одним условием: мы сейчас пойдем и подарим этот кулон Ксюше… и ты скажешь ей: это подарок от твоей мамы и от твоего папы… Идет?
-Герман, я не могу… Если мы с тобой подойдем к ней вместе и скажем ей это, она может догадаться…
-На это я и рассчитываю…
-Герман, ты мерзавец…
-Соня, ты лгунья… причем, патологическая…
-Нет, Герман… я не могу пойти и признаться Ксю, что она дочь мерзавца и патологической лгуньи… и не проси меня… кстати, это довольно странное ожерелье… в нем что-то такое есть, немного не от мира сего… я даже не знаю, как это объяснить… когда ты его надел мне на шею, я почувствовала… у меня возникло такое чувство, что… что… я даже не знаю, как оно называется, это чувство…
-Я знаю, как оно называется… оно называется - я люблю тебя, Соня… - прошептал мне Герман, легонько коснулся своими губами моей щеки и оставил меня одну.
И я сидела потом за кухонным столом, и сердце мое замирало и падало, и голова у меня кружилась, и все перед глазами у меня плыло, и слезы текли у меня по щекам, и я не знала, что мне дальше с собою делать.






Прообраз Германа: человек по имени Герман. Вспоминая его сейчас, я понимаю, что внешне он был похож на Томаса Андерса из дуэта Модерн Токинг. И я бы определенно ответила на его ухаживания, но он мне сразу сказал, что я должна буду участвовать в съемках тематических видео для взрослых, я сразу испугалась этого, и немедленно отказалась. Я была одна, со мной не было подруги, и оказаться одной в группе мужчин, увлекающихся ролевыми играми, мне не захотелось, по понятным причинам. Я просто хотела познакомиться с кем-то для ролевых игр, но ни деньги, и ни участие в съемках меня не заинтересовали. Я тогда работала риэлтором, мне было не 16, а 24, и становиться звездой тематических видео я не собиралась, от слова совсем. Тем более, я уже переписывалась с человеком, который является здесь прообразом Валеры, и он присылал мне красивые письма о своей жизни за океаном, а потом и различные ювелирные украшения, и всем этим он меня абсолютно подкупил. Особенно его первый подарок, опал в окружении сапфиров, потряс меня до глубины души, потому что я ни от кого ранее не получала дорогих подарков, и мне это было непривычно.