Как я не заплакал

Я помню, как папа как бы походя сказал:

— Звонили из деревни — бабушка Оля умерла.

Он сидел на диване в гостиной. На меня не смотрел. Работал телевизор. Повисло неловкое молчание. Я только пришёл с улицы, уставился на отца. В голове — паника. Мне 13 лет. Понимаю, отцу должно быть тяжело, но сам не чувствую ничего. Неправда, мне больно за папу. Но не умею это выразить. Стою, жую мысли, выплёвываю что-то вроде: «Мне жаль. Как ты?»

— Нормально, — говорит папа, набивая табаком трубку, — нужно ехать в деревню, хоронить.

Я помыкался по квартире, попробовал поиграть в компьютер — всё не так. Словно я тут не к месту.

— Ну, я пойду, пап?

— Да, сынок, давай.

Мы обнялись. Может быть, даже крепче, чем обычно.

Я вышел на улицу — в лето. Стою в растерянности: ведь мы только час как разошлись с друзьями по домам. Плакать не хочу. А ведь надо? Может, со мной что-то не так? Бабушка Оля ведь меня очень любила. И я её... Папина мама...

Мы никогда не говорили об этом. Папа был из поколения, в котором показывать чувства, особенно тяжёлые, было не особо принято. И только после того, как не стало его самого, я понял, что это за чувства. И почему ими не очень хочется делиться.

Юность с лёгкостью пропускает через себя смерти. Но они возвращаются.