Счастливое детство без благодарности

         Не люблю стоять в очередях и ходить по магазинам, хотя хожу, но только исключительно по необходимости. Родом такое отношение с детства. Мы жили тогда в небольшом городе в зоне одноэтажной застройки, почти как в большой деревне. Не помню, благодарили ли мы кого за наше счастливое детство. Может быть, если только кто из взрослых сильно просил, как и рассказать стишок с табуреточки, – уж много нашего личного детского времени в то послевоенное время уходило на помощь родителям по хозяйству.

        Мама не работала тогда на госслужбе, но кроме домашних дел огород был ее вторым домом, а порой и первым, если судить по количеству проведенных там часов. Грядки с редиской, морковью, огурцами, помидорами, перцем, баклажанами и разной зеленью требовали постоянного ухода. Но она никогда не жаловалась – все это воспринималось не как повинность, а как естественный ритм жизни, такой же неизбежный, как смена времен года. Когда наступала пора сбора урожая, кухня превращалась в настоящий цех: банки с соленьями выстраивались в ровные ряды, ведь этих заготовок должно было хватить до следующего урожая. В такие дни ароматом свежего укропа наполнялся весь дом.

        В самое жаркое время огород поливался арычной водой, заливом, и в те дни, когда ее выделяли на весь квартал, мы вместе со взрослыми до позднего вечера, на участке около двух километров, стерегли, бегая то вверх, то вниз, бежавший в наш район поток от желающих попользоваться чужой водой. Но такая работа по хозяйству считалась у наших пацанов почти игрой в «казаки-разбойники».

       Фонари в ту пору не везде горели, и единственным ориентиром в темноте были журчащие звуки воды, бегущей по узкому земляному руслу между высоких тополей рядом с тротуаром. Мы, вооруженные тяпками, не хуже легендарного «пограничника всех времен и народов» Никиты Федоровича Карацупы, зорко следили за потоком, бегая вместо его тоже знаменитой собаки по кличке Ингус. Стоило заметить, как кто-то выше по течению перегородил арык, чтобы направить драгоценную влагу на свой участок, мы тут же разбирали запруду, а в случае оказанного сопротивления бежали за взрослыми, за подмогой. Взрослые, уставшие после рабочего дня, негодуя, восстанавливали справедливость, иногда вступая в перепалки. К полуночи, когда вода наконец доходила до нашего огорода, мы, уставшие, но довольные, открывали заслонку, и прохладная, мутная живительная влага с шумом устремлялась в заранее прорытые борозды.
 
        Мы знали цену каждому ведру воды, принесенному из колонки, и каждой булке свежего хлеба, принесенного пешкодралом из неблизкого центрального магазина, где он всегда был свежим. Правда, один кирпичик хлеба оказывался с углов обгрызенным – уж больно велик был соблазн на обратном пути из магазина попробовать безумно вкусно пахнущую хрустящую корочку.
        – Опять, – укоризненно говорила мама, – ведь сказала: вернешься, будем кушать.

        Я виновато опускал глаза и бубнил извинения. Мама вздыхала, но в этом вздохе не было злости – лишь тихая усталость человека, который знает, как тяжело все достается. Она брала нож, аккуратно срезала неровные, обгрызенные края, превращая «пострадавший» кирпичик в ровный, и мы садились за стол.

        А еще вспоминается «керосинка», так все называли маленький магазин с надписью «Керосин», где не всегда можно было купить основной товар – керосин, поскольку поступал он с большими перерывами. В то послевоенное время, особенно после завершения отопительного сезона, для приготовления пищи в основном использовались керосинки, примусы и керогазы, а когда в темное время пропадало электричество, еще и керосиновые лампы. Все эти приборы работали на керосине, и из-за низкого кпд расходовали его довольно много.

       Радостная весть: «Привезли керосин!» – мгновенно разлеталась по округе. Для взрослых это событие было как праздничное мероприятие, на которое очень спешили, но прежде приводили себя в порядок – какой никакой, но выход в люди, или отправляли своих пацанов, но «без галстуков» – как есть. Очень быстро образовывалась огромная змея из бидонов и канистр. Она начиналась от входа в магазин и тянулась по откосу до дороги и дальше вдоль нее.

       Неказистый магазин, больше похожий на лавку, соорудили на непригодном для жилья месте – во впадине, образовавшейся при строительстве большого ирригационного канала. Канал стал важным объектом в развитии сельского хозяйства страны, а маленькая «керосинка» стала важной частью в жизнеустройстве всех жителей округи.

       Отпуск керосина был очень медленный. У продавца был встроенный в прилавок стальной резервуар, в который из бочки ручным насосом перекачивался керосин кем-то из мужчин, чья очередь уже подходила. Потом его сменял следующий. Продавец в засаленном фартуке мерным черпаком через воронку наливал керосин в емкость покупателя – бидон или канистру. Так змея из пустых бидонов и канистр, постоянно передвигаемых хозяевами, медленно ползла к входу в «керосинку». В то время не было в обиходе слова «дефицит», просто очередь жила своей жизнью, полной каких-то обсуждений и глухого раздражения. Стоять 2-3 часа, тупо передвигая бидон, было для меня самым тяжелым наказанием.

       Никто из нас не задумывался о том, что это время – «счастливое». Мы просто жили, впитывая в себя этот нехитрый уклад, а радость измерялась десятком пойманных в канале на небольшую удочку гольцов и пескарей или куском хлеба, слегка смоченным водой и посыпанным сахаром. Мы были предоставлены сами себе, предоставлены улице, каналу с сильным и опасным течением, большой, как лес, карагачевой роще, жгучему южному солнцу и бесконечному небу.

       Став чуть старше, мы любили ходить на Центральный колхозный рынок, где было все, как на выставке достижений народного хозяйства и не было очередей. Это было важное с хозяйственной точки зрения место в городе. Неспроста его монументальное трехарочное входное сооружение с надписью на железной крыше «Колхозный рынок» из огромных букв имело в своем оформлении элементы помпезности. Широкие пролеты арок, словно порталы в иное измерение, задавали тон всему пространству, превращая обычную торговлю в подобие торжественного ритуала. В этом архитектурном жесте читалось стремление эпохи возвеличить труд земледельца, придав рыночной площади статус главного городского форума, где пульс жизни бился особенно отчетливо. Здесь, среди бесконечных рядов с дарами щедрой земли, стирались социальные границы: профессора и рабочие, домохозяйки и чиновники – все оказывались равны перед лицом качественного продукта и искусства торга. Рынок был узлом, связывающим город с сельской периферией. В этом монументализме чувствовалась уверенность в завтрашнем дне, некая негласная гарантия того, что прилавки никогда не опустеют, а рынок останется не просто точкой обмена, но сердцем, питающим весь городской организм.

         Колхозники и частные огородники привозили сюда излишки урожая со своих участков. Торговля шла рядами: отдельно стояли продавцы с овощами, фруктами, а отдельно – с мясом, молоком и молочными продуктами. На большой площади располагались торговцы глянцевыми полосатыми арбузами и самыми ароматными и вкусными мирзачульскими дынями.
        Перед каждой торговой точкой стояли весы с двумя чашками и разнокалиберные гирьки. 

       Люди активно торговались. Как правило на рынок привозили излишки выращенного, поэтому охотно шли на уступки в цене.
      Мы с пацанами иногда ходили на рынок, имея в кармане 5-10 копеек, чтобы купить стакан семечек и еще столько же в качестве пробы набрать из мешков торговцев, образовавших целый ряд. Торговцы на нас особо не сердились – знали, что с пацанов много не возьмешь, а так хоть какое-то движение только оживляло их скучный торговый ряд. Семечки были разные: одни – крупные, другие «пузатые», с маслянистым привкусом, а третьи – мелкие, но самые вкусные. Трудно сразу определиться – нужно пробовать. В карманах чувствовалась тяжесть набранных «проб», и такая маленькая детская радость приятно грела мысль, что день удался. Мы чувствовали себя маленькими искателями приключений, для которых радость дня умещалась в бумажный кулек, свернутый из газетного листа.

       В сезон арбузов и дынь мы наметанными взглядами среди разложенных на земле определяли поврежденные при транспортировке и разгрузке экземпляры и с несчастными физиономиями выпрашивали их. Продавцы, утомленные зноем и бесконечным потоком покупателей, лишь лениво отмахивались, позволяя нам забирать поврежденный товар за бесценок или вовсе даром. Мы тащили эти увечные плоды, источающие сладкий, чуть бродящий аромат, в свою тенистую вотчину с шалашом, где был и нож, и краюха хлеба. Ритуал вскрытия напоминал хирургическую операцию: нужно было аккуратно вырезать повреждение, не задев при этом сахарную, искрящуюся на солнце мякоть, которая в таких местах становилась особенно концентрированной и медовой. Сок липкими струйками стекал по локтям, кружили назойливые осы, а мы, забыв обо всем, упивались этим пиршеством, чувствуя себя настоящими счастливцами, сумевшими превратить чей-то бракованный товар в свое маленькое счастье.

       Мы гоняли мяч с неоднократно заштопанной покрышкой и запыхавшись спускались в небольшую ложбинку, где бил ключ с кристальной, холодной водой. Невидимый фонтанчик, вырывающийся из недр, создавал маленькие завихрения, которые подхватывали со дна мельчайшие золотистые песчинки и играли ими в лучах солнца, проникающих через густые кроны старых тополей. Были и живые «актеры» – бокоплавы – маленькие рачки, похожие на креветок. Они облюбовали вытекающий из родника ручей, но иногда бочком, бочком, быстро перебирая лапками, заплывали и в саму чашу родника. Каждый, кто приходил напиться, забыв о жажде, какое-то время зачарованно смотрел на этот фантастический миниатюрный спектакль для одного зрителя.

       Таким было наше фрагментарное детство. Счастливое или не очень – каждый ответит сам. Мы выросли и стали такими какими стали.
       Забота – дело святое и государственное. Не нужно требовать от несмышленышей никакой благодарности. Просто сначала их нужно вырастить и дать нужные знания всем, а не «выставочным экземплярам», а потом с уверенностью и благодарностью передать дело в их надежные руки.

       Преемственность – это не просто передача эстафетной палочки, это непрерывный поток, в котором опыт старших становится фундаментом для дерзости молодых. Истинная сила заключается в способности наших детей превзойти нас, исправить наши ошибки и увидеть новые горизонты для продолжения славной истории.

       Инвестиции в человека без очевидной эффективности на первых порах – единственно верные в исторической перспективе. Это стратегия выживания нации. Когда государство создает среду, где каждый ребенок чувствует свою значимость, где доступ к качественным знаниям не является привилегией, а становится естественной потребностью, закладывается код будущего процветания.

       То далекое время в бедной, разоренной войной стране было очень трудным, но прошло много десятков лет, а отношение государства, занимающего четвертое место в мире по размеру ВВП, рассчитанному по паритету покупательной способности, к подрастающему поколению не стало лучше.

       В мире, где изобилие стало нормой, мы словно разучились видеть в детях продолжение самих себя, предпочитая откупаться от них комфортом, заменяя живое участие суррогатами внимания. Образовалась странная пустота, в которой подрастающее поколение, блуждая в лабиринтах виртуальных иллюзий, предоставлено самому себе. Старшие в погоне за призрачным благополучием, перестали передавать тот внутренний стержень, который помогал выстоять в самые трудные времена. В результате мы получили общество, где внешнее процветание соседствует с глубоким духовным сиротством, а мудрость, добытая ценой неимоверных страданий, обесценилась, став ненужным грузом для тех, кто привык брать, но не умеет отдавать.

       Но мы люди не гордые, и даже сейчас, если попросят, можем и поблагодарить, но придумывать слова благодарности не будем – раньше это сделал Михаил Михайлович Жванецкий в миниатюре «За все – спасибо»:
    «Слава богу, поспал, заснул – спасибо, проснулся – благодарю. Слава богу, одетый. На ногах, спасибо, штаны… За кефир отдельное спасибо всем».