Король в желтом. Во дворе Дракона

РОБЕРТ УИЛЬЯМ ЧЕМБЕРС


КОРОЛЬ В ЖЁЛТОМ



АПОКАЛИПСИС РАСКОЛОТОГО ХРАМА: ТЕОЛОГИЧЕСКИЙ ТУПИК И КОСМИЧЕСКИЙ СУД «ДРАКОНА»

Предисловие переводчика к критическому изданию новеллы «Во дворе Дракона»

Часть 1. Архитектурный капкан и осквернение святыни

Обращение к третьему, самому мрачному и бескомпромиссному тексту Роберта Чемберса — новелле «Во дворе Дракона» (1895) — заставляет нас окончательно покинуть пределы привычного светского литературоведения. Если первые два произведения сборника препарировали клиническую манию величия и трагедию разрушенных богемных иллюзий, то здесь автор сталкивают читателя лицом к лицу с катастрофой совершенно иного масштаба. Перед нами разворачивается хроника тотальной духовной смерти, религиозного раскола и осквернения самого сакрального пространства, внутри которого человеку двадцатого и двадцать первого веков больше негде укрыться.

Храм, исторически служивший последним несокрушимым рубежом обороны человеческого рассудка и души от наползающего хаоса, у Чемберса превращается в изощренную, захлопывающуюся ловушку. С первых же строк новеллы мы видим, как Чемберс гениально взрывает христианскую святыню изнутри, используя язык архитектурной топографии. Рассказчик приходит в парижскую церковь Святого Варнавы в поисках исцеления и покоя после трех ночей лихорадочного бреда, вызванного прочтением «Короля в жёлтом». Но вместо умиротворения он мгновенно натыкается на зловещую пространственную аномалию. Хор собора благословен и чист, но западный неф, где высится большой орган, остался без церковного освящения. Западная галерея превращена в зону отчуждения, в темный плацдарм, откуда в мирную литургию просачивается иррациональное, богохульное зло.

Натиск псевдокатолической гиены и орган-палач

В этой архитектурной трещине расколотого храма Чемберс с пугающей прозорливостью выписал метафору сегодняшнего глобального теологического кризиса. Мы видим прямое отражение трагедии раскола исторического христианства, когда подлинная вера вытесняется агрессивным натиском псевдорелигиозных суррогатов. В пространстве нашего времени эта «не освященная галерея» материализуется в действиях современного Ватикана и западных конфессий, которые в угоду глобалистской медийной повестке цинично легализуют пороки, благословляют содомию и превращают святыни в площадки для кощунственных перформансов. На купола и кафедры опускается липкая, удушающая духовная грязь, и из храмов изгоняется сам Бог.

Именно поэтому орган в нашей лаборатории перевода перестал быть просто музыкальным инструментом. Под руками мёртвого, преследующего героя органиста этот гигантский инструмент превращается в одушевленное адское чудовище, в орудие духовной казни и травли живой человеческой души. В каноническом тексте педали безжалостно гоняют несчастную жертву вверх и вниз, а клавиатуры-мануалы «ревут от одобрения». Это не хвала Творцу, это торжествующий рев условных «храмов сатаны», открывающихся прямо внутри дряхлеющих европейских институтов. И толпа сытых обывателей, сидящая в нефе, абсолютно слепа и глуха к этой катастрофе — модные дамы и благообразные прихожане покорно молятся, думая, что слушают привычную «Ave Maria», пока Бледная Маска уже заносит над ними свои железные когти.

Лингвистическое очищение готических контуров

Чтобы передать этот нарастающий, удушающий контраст между святостью места и подступающим оккультным безумием, нам пришлось провести тотальную зачистку русского текста от накопившихся в прошлых переводах зазубрин. Наша соавторская лаборатория полностью отказалась от плоских, сглаженных фраз предшественников, вернув повести её суровый, графичный и тяжелый готический ритм.

Мы провели хирургическую редактуру ключевых узлов:

Мы полностью ликвидировали уродливую переводческую кальку на стыке страниц, где описание невозможного, призрачного появления органиста на хорах превращалось в косноязычное спотыкание. Вместо неуклюжих конструкций прошлых изданий текст обрел стальной, бьющий паникой ритм: «Но у него просто не было времени вернуться назад, а если бы он и вернулся, я бы точно это заметил».

Мы вернули переводу точную церковную и историческую терминологию. Служитель храма в богатой ливрее у нас обрел свое законное имя — церковный швейцар, сменив безликих «швейцарцев в форме» из старых книг, а финальный уход духовенства за алтарь зафиксирован в строгом понятии сакристии.

Мы вычистили описание физического контакта с преследователем под Триумфальной аркой. Его хрупкое тело под черной тканью одежды, на ощупь оказавшееся твердым как железо, в нашем исполнении звучит как описание одушевленного, монолитного трупа, лишенного всякого человеческого тепла.

Возвращая эти честные, жесткие контуры, мы подготовили почву для перехода ко второй, самой глубокой психологической части нашего манифеста — к разоблачению иллюзии «тихой комнаты» и ложного пробуждения разума, пытающегося скрыться от карающего взгляда.

Часть 2. Ложное бодрствование и маска глумления

Препарируя внутреннее состояние рассказчика в момент, когда иррациональный ужас начинает затапливать залитый светом неф, мы сталкиваемся с глубочайшим психологическим феноменом, который Чемберс проносит через весь свой сборник. Разум человека, столкнувшийся с подлинным, неописуемым проявлением космической тьмы, не способен принять её напрямую. Чтобы защититься от неизбежного безумия, психика судорожно воздвигает последний барьер — маску цинизма, глумления и кощунственного смеха.

Оказавшись под прицелом мертвых, полных лютой ненависти глаз органиста, герой повести внезапно ловит себя на неодолимом желании издеваться и глумиться над всем, что его окружает. Он начинает мысленно высмеивать благообразного проповедника монсеньора С——, обзывает суровую старуху-билетершу на входе «гарпией» и натужно шутит над легкомысленной деревянной фигуркой купидона, поддерживающей балдахин над кафедрой. Ему кажется чрезвычайно забавным, что этот бутафорский ангелочек при первой же угрозе просто наставит на василиска свою золотую трубу и развеет его в прах. В его ушах назойливо и кощунственно звенит елейный стишок Браунинга, полностью вытесняя остатки благочестия.

Это пугающе точный портрет современной западной цивилизации, англосаксонского мира и Европы периода её терминального заката. Столкнувшись с тектоническим крахом своей вековой гегемонии, с нарастающим хаосом и бездной, которая уже заглядывает им в глаза, западные элиты пытаются камуфлировать свой леденящий экзистенциальный страх с помощью дешёвой иронии, постмодернистского смеха, тотального цинизма и глумления над традиционными ценностями. Они превращают геополитическую катастрофу в фарс, уверяя себя, что их «бутафорские купидоны» в виде медийных манипуляций и виртуальных санкций способны развеять в прах любого реального противника. Но этот смех — всего лишь истерика приговоренного, пытающегося обесценить наползающий кошмар.

Крах иллюзии «тихой комнаты»

Высшей драматургической точкой новеллы становится гениальный хронологический и пространственный перевертыш, совершаемый автором в финале. Рассказчик, не выдержав удушающего кощунственного морока, бежит из храма на улицы Парижа. Начинается долгая, изнурительная ночная погоня. Герой мечется по залитой солнцем улице Сент-Оноре, бежит через площадь Согласия, Кур-ла-Рен и Елисейские поля, пытается скрыться в глубинах Булонского леса, но его черный преследователь с белым лицом оказывается повсюду, ломая законы физического перемещения и возникая прямо перед ним из-под Триумфальной арки.

В полном физическом и душевном истощении, загнанный как зверь, герой решает бежать в свое последнее, безопасное «логовище» — в мансарду старинного Двора Дракона на улице Ренн. Он мечтает запереться в своей тихой комнате, скрывшись от преследования. Но едва он переступает порог, как пространство вокруг него сжимается в тупик: огромные железные ворота со стороны улицы Дракона оказываются наглухо заперты, холодные засовы отрезают путь назад, а лицо врага стремительно приближается во тьме, готовое нанести окончательный удар.

И в этот самый миг Чемберс бьет читателя наотмашь: абзац обрывается, пространство лопается, и мы снова слышим скрежет стульев в церкви Святого Варнавы. Погоня, длившаяся часы, оказалась лишь мгновенным сном во время проповеди! Герой никуда не бежал — он все это время сидел на стуле, а прихожане вокруг него просто встают и неспешно расходятся по домам.

Но эта иллюзия спасения — самый страшный обман «Короля в жёлтом». Попытка Европы и англосаксонского мира найти свою «тихую комнату», безопасное логовище, где можно отсидеться и убежать от исторической ответственности за свои преступления, оборачивается прахом. Залитая весенним солнцем мирная церковь, уходящие монахини и грациозная светская дама — это не спасение. Это всего лишь последняя, угасающая галлюцинация умирающего разума, агония сознания перед окончательным падением. От Короля невозможно проснуться, и Бледная Маска не оставляет своим жертвам шанса на эвакуацию. Настоящим был именно Двор Дракона, где железные засовы ворот уже сомкнулись, навсегда запечатав выход наружу.

Часть 3. Лавры в огне и суд Бога Живаго: Страх марионетки

Финальный, сокрушительный аккорд новеллы окончательно срывает декорации залитого солнцем Парижа, увлекая читателя в область чистого теологического триллера. На 96-й странице Чемберс производит глубинное разоблачение всей внутренней сути преследования: рассказчик признается, что он вовсе не является случайной, безвинной жертвой. С первыми звуками взревевшего над его головой органа в его сознании просыпается то, что мы в своем соавторском переводе зафиксировали как «то пугающее знание, что даровало ему власть надо мной». Из глубин забвения восстает древний, тщательно скрываемый грех — былая слабость героя, которая давным-давно низвергла душу этого органиста в жуткую обитель потерянных душ.

Этот леденящий душу экзистенциальный ужас перед пробудившейся памятью и неотвратимой расплатой оборачивается прямым, ослепительным зеркалом, в котором отражается подлинная метафизическая драма нынешнего президента Украины Владимира Зеленского. В фигуре затравленного рассказчика, который бессильно ползет к дверям храма, пока вокруг него рушатся арки и своды, Чемберс гениально выписал портрет современной марионетки, совершившей самое страшное, непростительное преступление — предательство и осквернение сакрального фундамента своего народа.

Поддавшись чужой воле, пойманный на крючок компромата и планов безжалостных кукловодов, Зеленский развязал тотальную войну против собственной веры. Изгнание и аресты православных монахов, разграбление, осквернение и захват величайших славянских святынь — Киево-Печерской и Почаевской Лавр, превращение древних храмов в площадки для богохульных, сатанинских перформансов псевдокатолической гиены и содомии — всё это легло несмываемой грязью на его душу. И под парадным фасадом медийных выступлений, в тишине его бункеров и «тихих комнат», в нем давно зреет этот подспудный, парализующий страх. Он умом понимает, что Лавры в огне, оскверненная земля и миллионы загубленных жизней его сограждан — это та самая «былая слабость», которая создала непреклонного мстителя. И этот чёрный органист с белым лицом уже вошел вместе с ним во двор, и его когти готовы сомкнуться на горле марионетки. От этого суда невозможно укрыться ни за какими западными гарантиями, ведь пока его физическое тело послушно сидит в кресле перед телекамерами, Король в жёлтом уже ведет безжалостную охоту за его душой.

Приговор Каркозы: обрушение ложного гуманизма

Финальные строки новеллы — это монументальная картина крушения ложного земного мира. Пространство собора Святого Варнавы аннигилирует физически: люди тают в воздухе, алтарь полностью стирается из глаз ослепительным сиянием, а над головой героя разверзается бездонное небо Каркозы, где висят Чёрные Звёзды, и влажные, леденящие ветры с озера Хали остужают его горящее лицо. Облака-волны смыкаются над его головой, и в этом полыхающем пламени космического переформатирования звучит шепот самого Короля в жёлтом, ставящий окончательную, страшную точку:

«Страшно впасть в руки Бога живаго!»

Внедрение этой новозаветной цитаты, которую мы канонично и строго адаптировали под мощный синодальный текст Послания к Евреям, превращает финал новеллы в глобальный приговор всей современной эпохе фальшивого гуманизма, постмодернистского цинизма и духовного разложения. Когда маски сброшены, а стены рукотворных институтов рушатся под натиском высшего суда, иллюзия безнаказанности лопается. Вся грязь, содомия и пороки, которые западный мир пытался легализовать и выдать за «новое просвещение», мгновенно сгорают в волнах этого пламени. Небо оказывается глухим к запоздалым мольбам о пощаде, как и предупреждал нас фаталистический катрен Омара Хайяма в эпиграфе.

Единственным спасением от этого метафизического тупика, от удушающих ветров озера Хали и вечного паралича Бледной Маски остается полный и безоговорочный отказ от ложных масок самообмана. Только признание сурового, незыблемого имперского порядка, уходящего корнями в вековые традиции и монолитную духовную силу России, способно остановить духовную смерть и вырвать человеческую душу из железных когтей Дракона. Наше издание возвращает читателю этого грозного, пророческого и подлинного Чемберса, чьи слова сегодня звучат как набат для засыпающего мира.

Андрей Меньщиков




ВО ДВОРЕ ДРАКОНА

О Ты, чьё сердце жжёт за тех, кто ввергнут в Ад,
Чьё пламя сам Ты в срок раздуть обратно рад:
Доколе звать к Тебе: «Помилуй их, о Боже!»?
Кто ты, чтоб поучать, и Он — чтоб внемлеть в лад? [^64]

________________________________________
[^64]: Эпиграф представляет собой катрен (рубаи) Омара Хайяма в знаменитом вольном переводе Эдварда Фицджеральда (четвертая строфа XLV). Чемберс использует этот глубоко фаталистический стих, чтобы задать тему неотвратимости наказания и тщетности мольбы перед лицом высших сил. — Прим. ред.
________________________________________


I
В церкви Святого Варнавы[^65] вечерня подошла к концу; духовенство покинуло алтарь; маленькие певчие гурьбой пересекли пресвитерий и заняли свои места на скамьях. Церковный швейцар[^66] в богатом мундире шествовал по южному нефу, с каждым четвертым шагом ударяя своим посохом о каменный пол; следом за ним шел тот красноречивый проповедник и праведник, монсеньор С——.

________________________________________
[^65]: Церковь Святого Варнавы (Church of St. Barnab; / ;glise Saint-Barnab;) — реальная старинная церковь в Париже. Перенос действия в католический храм подчеркивает зловещий контраст между святостью места и подступающим оккультным безумием. — Прим. ред.

[^66]: Церковный швейцар (в оригинале — Suisse) — специальный служитель в католических храмах Франции (традиционно набиравшийся из швейцарцев), который в парадной ливрее, треуголке и с церемониальным посохом (staff) следил за порядком во время богослужений и возглавлял церковные шествия. Перевод «швейцар» (или цербер) исторически точен. — Прим. ред.
________________________________________

Мой стул стоял неподалеку от алтарной преграды. Теперь я повернулся лицом к западному крылу церкви. Другие прихожане, сидевшие между алтарем и кафедрой, тоже повернулись. Раздался легкий скрежет и шуршание — это паства снова усаживалась на свои места; проповедник поднялся по ступеням кафедры, и органная прелюдия смолкла.

Я всегда находил игру органиста в церкви Святого Варнавы чрезвычайно занимательной. Сведущая и ученая, слишком даже ученая для моих скромных познаний, она тем не менее выражала живой, пусть и холодный интеллект. Более того, ей было присуще истинно французское изящество вкуса; вкус царил здесь безраздельно — сдержанный, исполненный достоинства и скрытности.

Сегодня, однако, с самого первого аккорда я почувствовал перемену к худшему, зловещую перемену. Во время вечерни музыка была преимущественно алтарным органом, который поддерживал прекрасный хор, но время от времени, совершенно бесстыдно, как казалось, с западной галереи, где высится большой орган, тяжелая рука обрушивала на церковь звуки, нарушавшие безмятежный покой этих чистых голосов. То было нечто большее, чем просто резкость и диссонанс; в этой игре угадывалось незаурядное мастерство. Поскольку это повторялось вновь и вновь, я невольно вспомнил то, о чем говорилось в моих книгах по архитектуре: в былые времена существовал обычай освящать хор сразу по завершении строительства, тогда как неф, достраивавшийся порой лишь полвека спустя, часто и вовсе оставался без всякого благословения. Я лениво размышлял, не так ли произошло и в церкви Святого Варнавы, и не могло ли нечто, чему обычно не место в христианском храме, проникнуть незамеченным и завладеть западной галереей. Я читал, что подобные вещи случались, но, разумеется, не в трудах по архитектуре.

Затем я вспомнил, что церкви Святого Варнавы чуть больше ста лет, и улыбнулся этому нелепому смешению средневековых суеверий с жизнерадостным образчиком рококо восемнадцатого века.

Но вот вечерня подошла к концу, и теперь должны были прозвучать несколько тихих аккордов, располагающих к благочестивому размышлению, пока мы ждали проповеди. Вместо этого с уходом духовенства в нижнем конце церкви разразилась такая какофония, словно её уже никто не мог сдержать.

Я принадлежу к детям более старого и простого поколения, которые не любят искать в искусстве психологических тонкостей; я всегда отказывался видеть в музыке что-либо, кроме мелодии и гармонии, но сейчас я чувствовал, что в лабиринте звуков, исторгаемых этим инструментом, кто-то подвергался травле. Педали преследовали его то вверх, то вниз, пока мануалы [^67] ревели от одобрения. Несчастный чертяка! Кто бы он ни был, надежды на спасение у него почти не оставалось!

________________________________________
[^67]: Мануалы (manuals) — клавиатуры органа для игры руками, расположенные на пульте (шпильтише) одна над другой. Образ ревущих мануалов и преследующих педалей превращает орган в живое, безжалостное чудовище, загоняющее жертву. — Прим. ред.
________________________________________

Моё нервное раздражение сменилось гневом. Кто это делал? Как смеет он так играть в разгар богослужения? Я взглянул на людей рядом со мной: никто не выглядел сколько-нибудь встревоженным. Безмятежные лица молящихся на коленях монахинь, всё так же обращенные к алтарю, не утратили ни капли своего благочестивого отрешения под бледной тенью белых головных уборов. Модная дама подле меня с ожиданием смотрела на монсеньора С——. Судя по её лицу, орган с тем же успехом мог исполнять «Ave Maria».

Но вот, наконец, проповедник осенил себя крестным знамением и призвал к тишине. Я повернулся к нему с радостью. До сих пор я так и не обрел того покоя, на который рассчитывал, входя в этот послеполуденный час под своды Святого Варнавы.

Я был истощен тремя ночами физических страданий и душевного смятения: последняя ночь выдалась самой ужасной. Мое тело было измучено, а разум оцепенел и в то же время сделался болезненно восприимчивым; именно в таком состоянии я пришел в свою любимую церковь в поисках исцеления. Ибо всё это время я читал «Короля в жёлтом».

— «Восходит солнце, они собираются и ложатся в свои логовища» [^68], — монсеньор С—— произнес слова из Писания спокойным голосом, бросив тихий взгляд на прихожан. Мои глаза повернулись, сам не знаю почему, к нижнему концу церкви. Органист как раз выходил из-за труб своего инструмента; проходя по галерее к выходу, он, как я увидел, скрылся за маленькой дверью, которая ведет к какой-то лестнице, сбегающей прямиком на улицу. То был худощавый человек, и лицо его было столь же белым, сколь черным — его пальто. «Скатертью дорога! — подумал я. — С твоей-то порочной музыкой! Надеюсь, финальную прелюдию сыграет твой помощник».

________________________________________
[^68]: «Восходит солнце...» — цитата из Ветхого Завета (Псалом 103:22). В контексте рассказа эти слова о хищных зверях, уходящих в свои логова с рассветом, зловеще намекают на природу таинственного органиста, который покидает свое место сразу после окончания музыкальной свистопляски. — Прим. ред.
________________________________________

С чувством облегчения, глубокого, спокойного облегчения я вновь повернулся к кроткому лицу на кафедре и приготовился слушать. Вот оно, наконец — то душевное умиротворение, которого я так жаждал.

— Дети мои, — произнес проповедник, — есть одна истина, которую человеческой душе труднее всего усвоить: ей нечего бояться. Ничто и никогда не сможет причинить ей истинный вред.

«Любопытная доктрина! — подумал я. — Для католического-то священника. Поглядим, как он согласует это со Святыми Отцами [^69]».

________________________________________
[^69]: Святые Отцы (the Fathers / Fathers of the Church) — группа выдающихся церковных деятелей и богословов прошлых веков, чьи труды сформировали догматику и каноны христианской церкви. Рассказчик иронично ловит монсеньора на богословском противоречии: традиционная церковь всегда учила страху Божьему и опасности греха для души. — Прим. ред.
________________________________________

— Ничто не может по-настоящему повредить душе, — продолжал он своим самым невозмутимым, ясным голосом, — поскольку...

Но продолжения я так и не услышал; взгляд мой сам собой оторвался от его лица, и я снова уставился в нижнюю часть церкви. Тот же самый человек выходил из-за органа и точно так же шел по галерее. Но у него просто не было времени вернуться назад, а если бы он и вернулся, я бы точно это заметил.  Я ощутил легкий озноб, и сердце мое замерло; и все же его хождения были не моим делом. Я смотрел на него: я не мог отвести глаз от его черного силуэта и белого лица. Оказавшись в точности напротив меня, он повернулся и послал через всю церковь, прямо мне в глаза, взгляд, полный ненависти — неистовой и смертоносной. Ничего подобного я в жизни своей не видел; видит Бог, лучше бы мне никогда не встречать его вновь! Затем он скрылся за той же самой дверью, в которой я наблюдал его исчезновение меньше минуты назад.

Я сидел и пытался собраться с мыслями. Моим первым чувством было ощущение, похожее на состояние совсем маленького ребенка, сильно ушибленного, который судорожно переводит дыхание, прежде чем разразиться криком.

Внезапно обнаружить себя объектом столь лютой ненависти было изысканно болезненно; к тому же этот человек был мне абсолютно незнаком. За что ему ненавидеть меня? Меня, кого он никогда прежде не видел? На мгновение все прочие чувства слились в этой единственной вспышке боли: даже страх отступил перед скорбью, и в ту секунду я ни в чем не сомневался; но уже в следующее мгновение во мне заговорил разум, и чувство нелепости происходящего пришло мне на помощь.

Как я уже говорил, церковь Святого Варнавы — постройка современная. Она небольшая и хорошо освещенная; её можно почти всю охватить единым взглядом. Органные хоры залиты ярким белым светом, льющимся из ряда высоких окон верхнего яруса (клеристория) [^70], в которых нет даже цветных стекол.

________________________________________
[^70]: Клеристорий (the clere-story / clerestory) — верхний ряд окон в продольной стене нефа, поднимающийся над крышами боковых нефов. Отсутствие цветных витражей в окнах Святого Варнавы подчеркивает, что хоры были освещены безжалостным, дневным белым светом, исключавшим любые оптические иллюзии и игру теней. — Прим. ред.
________________________________________

Поскольку кафедра находилась в самой середине церкви, выходило так, что, когда я поворачивался к ней, любое движение в западном конце не могло не привлечь моего внимания. В том, что я увидел проходящего органиста, не было ничего удивительного: я просто неверно рассчитал интервал между его первым и вторым проходом. В тот последний раз он, должно быть, вошел через другую, боковую дверь. Что же касается взгляда, который так выбил меня из колеи, — ничего подобного не было, я просто нервный дурак.

Я огляделся по сторонам. Разве это место подходит для прибежища сверхъестественных кошмаров? Это четко очерченное, разумное лицо монсеньора С——, его собранные манеры, легкие, изящные жесты, разве они не обескураживали саму мысль о каком-то жутком таинстве? Я взглянул повыше его головы и чуть не рассмеялся. Эта легкомысленная барышня-купидон, поддерживающая один из углов балдахина над кафедрой, которая при сильном ветре выглядела точь-в-точь как окаймленная бахромой дамасская скатерть, — да при первой же попытке какого-нибудь василиска объявиться там, на органных хорах, она бы просто навела на него свою золотую трубу и развеяла его в прах! Я посмеивался про себя над этой выдумкой, которая в тот момент казалась мне чрезвычайно забавной, и сидел, подшучивая над собой и над всем остальным — начиная от той старой гарпии за оградой, которая заставила меня заплатить десять сантимов за стул, прежде чем впустить внутрь (она-то, как я уверял себя, куда больше походила на василиска, нежели мой органист с анемичным лицом); от этой суровой старой дамы до — да, увы! — самого монсеньора С——. Ибо все благочестие улетучилось. Никогда прежде в своей жизни я не совершал ничего подобного, но теперь я ощущал неодолимое желание глумиться.

Что же до проповеди, я не мог расслышать из нее ни единого слова, поскольку в ушах моих назойливо звенел мотив:

«Подолов церкви Святого Павла достиг»,
Проповедав нам эти шесть великопостных лекций,
Более елейных, чем те, что он когда-либо читал;» [^71],

задавая ритм самым фантастическим и непочтительным мыслям.

________________________________________
[^71]: Цитата из стихотворения Роберта Браунинга «The Bishop Orders His Tomb at Saint Praxed's Church» («Епископ заказывает себе гробницу в церкви Святого Пракседа», 1845). Внедрение этих строк подчеркивает циничное, гротескное и кощунственное настроение, в которое погружается разум рассказчика под влиянием «Короля в жёлтом». — Прим. ред.
________________________________________
Оставаться там дольше не было никакого смысла: мне нужно было выйти наружу и встряхнуться, чтобы освободиться от этого омерзительного настроения. Я понимал, какую грубость совершаю, но все же поднялся и покинул церковь.

Весеннее солнце сияло на улице Сент-Оноре, когда я сбежал по церковным ступеням. На одном из углов стояла ручная тележка, доверху нагруженная желтыми нарциссами, бледными фиалками с Ривьеры, темными русскими фиалками и белыми римскими гиацинтами в золотом облаке мимозы. Улица была полна воскресных гуляк. Я взмахнул тростью и рассмеялся вместе со всеми. Кто-то нагнал и обогнал меня. Он так и не повернул головы, но в его белом профиле сквозило все то же смертоносное коварство, что застыло в его глазах. Я провожал его взглядом, пока мог его видеть. Даже его спина выражала ту же угрозу; каждый шаг, отдалявший его от меня, казалось, приближал его к исполнению какого-то поручения, связанного с моим уничтожением.

Я едва тащился, ноги мои почти отказывались служить мне. Во мне начало зарождаться смутное осознание ответственности за что-то давным-давно забытое. Стало казаться, будто я заслужил то, чем он угрожал: это уходило корнями далеко в прошлое — в очень, очень далекое прошлое. Оно дремало во мне все эти годы; оно было там, и теперь оно готово восстать и предстать передо мной. Но я попытаюсь спастись; и я побрел, спотыкаясь как мог, к улице Риволи, через площадь Согласия и далее на набережную. Я глядел воспаленными глазами на солнце, сияющее сквозь белую пену фонтана и заливающее спины темных бронзовых речных богов, на далекую Арку, подернутую аметистовой дымкой, на бесчисленные перспективы серых стволов и голых ветвей с едва заметной зеленью. И тут я снова увидел его: он шел по одной из каштановых аллей Кур-ла-Рен [^72].

________________________________________
[^72]: Кур-ла-Рен (Cours-la-Reine) — знаменитая историческая прогулочная аллея в Париже вдоль Сены, ведущая от площади Согласия к Елисейским полям. Географический маршрут преследования выписан Чемберсом с абсолютной топографической точностью. — Прим. ред.
________________________________________

Я покинул берег реки, вслепую бросился через Елисейские поля и повернул к Арке. Заходящее солнце посылало свои лучи вдоль зеленого дерна площади Рон-Пуан: в самом центре этого сияния он сидел на скамье, а вокруг него толпились дети и молодые матери. Он был всего лишь воскресным бездельником, как и все остальные, как я сам. Я произнес эти слова почти вслух, и всё это время не сводил глаз со злобного выражения его лица. Но он не смотрел на меня. Я прокрался мимо и поволок свои свинцовые ноги вверх по авеню. Я знал, что каждая встреча с ним приближает его к исполнению его цели, а меня — к моей судьбе. И всё же я пытался спастись.

Последние лучи заката изливались сквозь великую Арку. Я прошел под ней и столкнулся с ним лицом к лицу. Я ведь оставил его далеко позади на Елисейских полях, и всё же он шел навстречу в потоке людей, возвращавшихся из Булонского леса [^73]. Он подошел так близко, что задел меня. Его хрупкое тело под свободной черной тканью одежды казалось твердым как железо. Он не выказывал ни признаков спешки, ни усталости, ни какого-либо человеческого чувства. Всё его существо выражало лишь одно: волю и власть причинить мне зло.

________________________________________
[^73]: Булонский лес (Bois de Boulogne) — знаменитый обширный парк в западной части Парижа. Поток людей, возвращающихся оттуда на закате, создает живую, праздничную массовку, сквозь которую преследователь прорывается к герою, ломая законы физического перемещения. — Прим. ред.
________________________________________

В тоске я провожал его взглядом, пока он шел вниз по широкой многолюдной авеню, которая вся сверкала колесами, конской упряжью и касками Республиканской гвардии.

Вскоре он скрылся из виду; тогда я развернулся и побежал. В Булонский лес и далеко за его пределы — сам не знаю, куда я шел, но спустя долгое время, когда, как мне показалось, уже спустилась ночь, я обнаружил, что сижу за столиком перед маленьким кафе. Я забрел обратно в Булонский лес. Прошли часы с тех пор, как я видел его в последний раз. Физическая усталость и душевные страдания не оставили мне больше сил думать или чувствовать. Я устал, так устал! Мне безумно хотелось спрятаться в собственном логовище. Я решил отправиться домой. Но до него был еще долгий путь.

Я живу во Дворе Дракона [^74] — это узкий проход, который ведет от улицы Ренн к улице Дракона.

________________________________________
[^74]: Двор Дракона (Cour du Dragon) — реально существовавший до 1930-х годов старинный архитектурный комплекс и проход в Париже. Это место славилось своей мрачной, колоритной атмосферой, кузницами на первых этажах и, конечно, массивной скульптурой дракона над главными воротами. — Прим. ред.
________________________________________

Это тупик, доступный только для пешеходов. Над входом со стороны улицы Ренн находится балкон, поддерживаемый железным драконом. Внутри двора с обеих сторон высятся высокие старые дома, замыкающие концы, что выходят на две эти улицы. Огромные ворота, распахнутые днем в стены глубоких арок, запирают этот двор после полуночи, и войти туда можно, лишь позвонив в определенные маленькие двери сбоку. На просевшем мощении собираются грязные лужи. Крутые лестницы сбегают к дверям, открывающимся во двор. Первые этажи заняты лавками старьевщиков и жестянщиков. Весь день напролет это место оглашается стуком молотков и лязгом металлических прутьев.

Каким бы невзрачным ни было это место внизу, там царят жизнерадостность, уют и тяжелый, честный труд.

На пятом этаже находятся мастерские архитекторов и художников, а также прибежища немолодых студентов вроде меня, которые хотят жить в одиночестве. Когда я впервые приехал сюда жить, я был молод и не одинок.

Мне пришлось пройтись какое-то время, прежде чем появился хоть какой-то экипаж, но наконец, когда я уже почти снова добрался до Триумфальной арки, подъехал пустой фиакр, и я нанял его.

От Арки до улицы Ренн — больше получаса езды, особенно когда тебя везет уставшая кляча, бывшая до этого во власти воскресных гуляк.

У меня оставалось время, прежде чем я прошел под крыльями Дракона, чтобы встретить своего врага снова, но я так ни разу его и не встретил, и теперь убежище было совсем близко.

Перед широкими воротами толпилась и играла детвора. Наш консьерж с женой прохаживались среди них со своим черным пуделем, поддерживая порядок; несколько пар вальсировали прямо на тротуаре. Я ответил на их приветствия и поспешил внутрь.

Все обитатели двора уже покинули свои жилища и ушли на улицу. Место было совершенно пустынным, его освещали лишь несколько фонарей, подвешенных высоко вверху, в которых тускло горел газ.

Моя квартира находилась на самом верху дома, примерно на середине двора; к ней вела лестница, сбегавшая почти к самой улице — их разделял лишь крошечный отрезок прохода. Я ступил на порог открытой двери, и эти знакомые, старые, полуразрушенные ступени выросли передо мной, обещая долгожданный отдых и укрытие. Оглянувшись через правое плечо, я увидел его в десяти шагах от себя. Он, должно быть, вошел во двор вместе со мной.

Он приближался прямо ко мне — ни медленно, ни быстро, но неотвратимо. И теперь он смотрел на меня. Впервые с тех пор, как наши глаза встретились через всю церковь, они сошлись вновь, и я понял, что час пробил.

Пятясь назад, вглубь двора, я не сводил с него глаз. Я намеревался спастись через выход на улицу Дракона. Его взгляд говорил мне, что спасения не будет.

Пока мы двигались — я отступал, он наступал в абсолютной тишине по этому двору — время словно растянулось в вечность; но вот, наконец, я ощутил над собой тень арки, и следующий шаг увлек меня под её своды. Я намеревался резко развернуться и выскочить на улицу. Но тень оказалась тенью не арки; то была тень склепа. Огромные ворота со стороны улицы Дракона были заперты. Я ощутил это по окружающей меня черноте, и в то же мгновение прочитал это на его лице. Как же сияло его лицо в этой тьме, стремительно приближаясь ко мне! Глубокие склепы, огромные закрытые двери, их холодные железные засовы — всё теперь было на его стороне. То, чем он угрожал, свершилось: оно сгустилось и хлынуло на меня из бездонных теней; и точкой, откуда должен был последовать удар, были его адские глаза. Безнадежно я прижался спиной к запертым дверям и бросил ему вызов.

***

Раздался скрежет стульев по каменному полу и шуршание — это прихожане поднимались со своих мест. Я слышал, как церковный швейцар шествовал по южному нефу, увлекая за собой монсеньора С—— в сакристию [^75].

________________________________________
[^75]: Сакристия (sacristy / sacristie) — ризница, особое помещение в католическом храме (обычно к северу или югу от алтаря), где хранятся богослужебная утварь, облачение священников и где они готовятся к службе. — Прим. ред.
________________________________________

Молящиеся на коленях монахини, очнувшись от своего благочестивого отрешения, поклонились и двинулись к выходу. Модная дама, моя соседка, тоже поднялась с грациозной сдержанностью. Покидая свое место, она скользнула по моему лицу беглым взглядом, полным неодобрения.

Полумертвый — или так мне казалось, — но в то же время болезненно восприимчивый к каждой мелочи, я сидел посреди неспешно расходящейся толпы, а затем тоже поднялся и направился к дверям.

Я проспал всю проповедь. Неужели я проспал всю проповедь? Я посмотрел вверх и увидел, как он проходит по галерее к своему месту. Я видел лишь его бок; его тонкая согнутая рука в черном одеянии походила на одно из тех дьявольских, безымянных орудий [^76], что покоятся в заброшенных камерах пыток средневековых замков.

________________________________________
[^76]: «...devilish, nameless instruments...» — важнейший визуальный образ, связывающий органиста со средневековым насилием и инквизицией. В сознании героя рука преследователя окончательно теряет человеческие очертания, превращаясь в механическое орудие космической кары. — Прим. ред.
________________________________________

Но я спасся от него, хотя его глаза говорили, что мне это не удастся. Действительно ли я спасся? То пугающее знание, что даровало ему власть надо мной, вернулось из забвения, где я так надеялся похоронить его навсегда. Ибо теперь я узнал его. Смерть и жуткая обитель потерянных душ, куда моя былая слабость давным-давно низвергла его, изменили его для любого другого взгляда, но не для моего. Я узнал его почти с первой секунды; я ни на миг не усомнился в том, ради чего он явился; и теперь я знал: пока мое тело послушно сидело на стуле в уютной маленькой церкви, он охотился за моей душой во Дворе Дракона.

Я пополз к дверям; орган над моей головой взорвался оглушительным ревом. Ослепительный свет залил церковь, начисто стерев алтарь из моих глаз. Люди растаяли в воздухе, арки и сводчатая крыша исчезли. Я поднял свои иссушенные глаза к бездонному сиянию и увидел черные звезды, повисшие в небесах; и влажные ветры с озера Хали остудили мое лицо.

И теперь, далеко-далеко, за лигами бушующих облаков-волн, я увидел луну, с которой стекали брызги; а за ней, позади луны, выросли башни Каркозы.

Смерть и жуткая обитель потерянных душ, куда моя былая слабость давным-давно низвергла его, изменили его для любого другого взгляда, но не для моего. И теперь я услышал его голос, нарастающий, ширящийся, грохочущий сквозь полыхающий свет, и по мере того, как я падал, это сияние — усиливаясь, разрастаясь — захлестнуло меня волнами пламени. Затем я погрузился в глубины и услышал, как Король в жёлтом шепчет моей душе: «Страшно впасть в руки Бога живаго!» [^77].
________________________________________
[^77]: «It is a fearful thing to fall into the hands of the living God!» — цитата из Нового Завета (Послание к Евреям 10:31). Перевод адаптирован под канонический церковнославянский синодальный текст, что придает финалу монументальное, теологическое звучание неотвратимого суда и духовной гибели. — Прим. ред.
________________________________________