Возвращение Пиковой дамы Глава 13 Бегство

Глава 13. Бегство

Вечер опускался на город мягко, как занавес после спектакля. В окнах соседних домов зажигались огни, по мостовой стучали редкие шаги прохожих, а в его родительском доме стояла тишина, какая бывает лишь там, где недавно оборвалась жизнь. Всё казалось удивительно простым: остаться здесь, не возвращаться в Петербург, жениться на Терезе, которую он знал с детства, открыть новое спокойное существование без долгов, без страха, без шепота придворных сплетен, без карт.
Он уже отправил письмо Томскому – длинное, смиренное, с извинениями. Он отнёс его на почту и, возвращаясь, поймал себя на странном чувстве облегчения.
На столе лежал архив, переданный адвокатом: аккуратные папки, несколько связок писем, документы. Герман перебирал их без интереса, скорее по долгу сына, чем по живой памяти. И вдруг под пальцами он ощутил плотный запечатанный конверт, перевязанный  шнурком. На нем дрожащей рукой было выведено: «Открыть только после моей смерти».
Одно это уже вызвало странный укол под сердцем.
Он сел, распечатал конверт, материнский почерк был знакомым. Он начал читать… и на третьей строке рывком встал, отодвинув стул так, что тот упал. Несколько минут он ходил по комнате, словно не мог найти воздуха, потом резко схватил бутылку рейнского, налил себе почти полный стакан и выпил до дна. Руки у него дрожали.
Он снова сел и начал читать.
  «Мой дорогой мальчик, мой Герман,
Если ты читаешь эти строки, значит, меня уже нет рядом. Прости меня за то, что я скажу – но унести эту тайну в могилу я не могла. Я боялась, что правда тяжело ляжет на твоё сердце, но ещё больше боялась, что кто-то другой однажды скажет её тебе без любви и жалости.
Ты не наш родной сын. Твой отец и я не дали тебе жизнь – но мы дали тебе всё остальное, что могли.
  В 1807 году отец служил в Петербурге управляющим имением у графини Нарышкиной, в доме, где царили богатство и несчастье пополам. Однажды, зимой к нам на порог подбросили корзинку. В ней был ты – младенец, укутанный в дорогую ткань, с золотым крестиком на груди и кошельком с деньгами. На дне лежала записка, тебя зовут Герман и ты крещен в православной церкви.
  Мы должны были отнести тебя в приют, но не смогли. Я тогда не имела детей и уже отчаялась их иметь. Я увидела тебя – маленького, беспомощного, и поняла, что Бог дарит нам шанс, которого мы не ждали. Мы оставили службу и уехали в Германию. Здесь никто не задавал лишних вопросов.
  Но каждый год, в день твоего рождения 16 февраля, нам приходило письмо из Петербурга  – без подписи – и внутри был вексель. Деньги, иногда очень значительные. Значит, кто-то следил за твоей судьбой, кто-то заботился о тебе издалека. Я уверена: твои настоящие родители – люди знатные и богатые, возможно, петербургские аристократы. Может быть, они были вынуждены расстаться с тобой, но не забыли тебя ни на один день.
Я всегда верила, что однажды ты их найдёшь. В Петербурге – там, где твоё начало.
И ещё одно, сын мой. Это скажу как мать, желающая тебе не зла, а правды. Ты крещён в православии. Наша соседка Тереза – добрая, кроткая девушка, но она лютеранка. Церковь не благословит ваш брак. А если твоя родословная так высока, как я думаю… тебе рано привязывать свою судьбу к ней. Подумай об этом.
Прости нас, если сможешь. Мы любили тебя всем сердцем. Быть может, это единственное, что у нас было настоящего. Твоя мать».
Когда он дочитал, он не сразу понял, где находится. Казалось, стены комнаты отодвинулись, пол ушёл вниз, а прошлое раскололось надвое.
Его охватила волна стыда, злости, боли, и вдруг – странного, пронзительного одиночества. Он прошёлся по комнате, снова налил себе вина, и подошёл к окну. Вечер окончательно опустился, и в огнях города он вдруг увидел своё детство – маленьким, босым, смеющимся мальчиком… И всё это оказалось иллюзией, крышей над чужой судьбой.
  Тереза… Она, казалось, ещё утром была ответом на все его сомнения. Лёгкая жизнь, спокойная, понятная. А теперь – несоответствие, вероисповедание, да и что он мог ей дать, если сам не знает ни своего имени, ни рода? А Петербург… Петербург вдруг встал перед ним как огромная тень – пугающий, таинственный, но влекущий. Там жили те, кто посылал деньги. Те, кто, возможно, ждали его.
  Он не спал всю ночь. Несколько раз перечитывал письмо. Смотрел на золотой крестик – маленький, старинный, аккуратной работы. Он провёл пальцами по его граням – и чувствовал, как внутри поднимается волна нового решения. Когда первый холодный свет коснулся крыш, он резко оделся, схватил шляпу, и почти бегом бросился к почте. У дверей он столкнулся со служащим, который только собирался запереть ящик для отправки корреспонденции.
– Минуточку! – выдохнул Герман. – Письмо… моё письмо в Петербург… Я должен его забрать! Служащий узнал его, пошарил среди ещё не распределённых отправлений, и протянул конверт.
Выйдя на улицу, он медленно, почти торжественно разорвал свое письмо пополам.        Решение созрело в нём с такой ясностью, какой не было у него ни в одном дне его немецкой поездки. Он поедет в Петербург. Он узнает правду. И только там – станет собой.
Так закончился один путь – и начался другой. Гораздо опаснее, гораздо труднее – но настоящий. Он стоял на крыльце дома, всё ещё чувствуя под пальцами шероховатость разорванного письма. Небо светлело, и холодный воздух резал щёки, отрезвляя и подталкивая.
Медлить было невозможно. Он чувствовал, что если задержится хоть на минуту, всё вокруг – знакомые улицы, запах хлеба от пекарни, дымы из труб, Тереза – снова обовьют его, успокоят, убаюкают… и уже не отпустят. Он быстро вошёл в дом и начал собирать вещи – без разбора, лишь самое необходимое: несколько рубашек, дорожный плащ, складную бритву, документы, шкатулка с деньгами, векселя, письмо матери и крестик, который он положил в самый внутренний карман. Чемодан захлопнул, защёлки едва держались.
Он окинул взглядом дом – детство, прошлое, ложная кровная линия, которую он только что потерял навсегда – и вдруг почувствовал, как от всего этого веет тяжестью. Он подошёл к двери, вынул ключи, на мгновение задержался. Подумал: если вернусь – сниму их с гвоздика.
А если нет… пусть висят. Пусть дом остаётся закрытым прошлым.
  Он повесил связку ключей на старый железный гвоздь в косяке – так, как делала его мать – и, не оглянувшись, вышел. Двор был пуст. Тишина стояла такая, будто город ещё не проснулся и не знает, что он – уже не его.
  Герман побежал. Сначала быстрым шагом, потом всё быстрее, пока холодный воздух не сжал грудь. Камни мостовой гулко отзывались под сапогами. Из-за угла уже тянулся узкий дымок – почтовая станция разводила огонь для утренних сборов.
Перед станцией стоял дилижанс, запряжённый свежими лошадьми. Проводники суетливо увязывали баулы, а возчик подтягивал ремни.
– На Петербург? – спросил Герман, тяжело дыша.
– Если успеете, господин, – ответил возчик. – Через минуту отправляемся.
Он вскинул чемодан, заплатил за место, поднялся по ступеньке внутрь – всё машинально, почти не осознавая, что делает, как будто какая-то сила, не зависящая от него, подталкивала его в этот деревянный ящик, на эту дорогу через всю Европу.
Когда дилижанс тронулся, он выглянул в окно. Город ещё спал. Только в окне знакомого дома мелькнула тень – лёгкая, едва заметная. Тереза отдёрнула занавеску, словно почувствовала, что что-то происходит. Она не увидела его лица в тени дилижанса. Герман глубоко вздохнул, чувствуя, как колёса нарастающим темпом отбивают стук судьбы.
  Впереди была дорога. Петербург. Тайна рождения. И новая, чужая, пугающая, но необходимая жизнь.