Огородные жители

Великий спор на шести сотках о золотом венце пользы

Солнце, утомившись от дневных трудов, медленно клонилось к закату, роняя на влажную землю косые медовые лучи. Воздух над дачным участком густел, наполняясь терпким духом прелой листвы, сладкой цветочной пыльцы и влажной земли. В этот предвечерний час, когда умолкает суетливое жужжание пчел, а с дальнего пруда доносится первый ленивый лягушачий концерт, в огороде началось великое вече.

В стеклянных чертогах теплицы томно вздыхали самые знатные особы этого зеленого королевства — Помидоры и Огурцы. Бархатный Томат, чья тугая щека уже налилась тяжелым багрянцем, презрительно фыркал сквозь свои жесткие ворсинки:
— О какой пользе может идти речь за пределами наших стен? Взгляните на их бледность! Мы — кровь земли, ее живительный сок. Во мне столько ликопина, что я дарю человеку само солнце, законсервированное в алый шар. Я лечу его изношенное сердце, разгоняю тоску по лету долгими зимними вечерами, когда он открывает пузатую банку моего засола. Мои собратья становятся густой борщевой заправкой или рубиновой мякотью гаспачо. Без нас любой стол — сирота.
Склизкий, пупырчатый Огурец, вольготно раскинувший свои шершавые плети, согласно булькнул из бочки для полива:
— Верно говоришь, томатная душа. Но не забывай: пока ты копишь свою спесь и сахар внутри, я освежаю человека здесь и сейчас. Моя плоть на девяносто пять процентов состоит из чистейшей влаги. Я смываю с его нёба жир праздничного застолья, возвращаю ясность голове после тяжелого дня. Мой хруст — это сама песня здоровья!

Но истинное бурление происходило на открытой земле. На первой грядке, плотной стеной ощетинившись зеленым частоколом, стояли Лук, Чеснок, Петрушка и Укроп. Старый Луковица, шелестя сухими золотистыми чешуйками, воинственно выпятил грудь:
— Польза?! Да без меня человек давно бы пал жертвой первого же сквозняка! — воскликнул он, исторгая едкую слезоточивую волну. — Я выжигаю любую хворь, строю вокруг его организма неприступную стену. Меня крошат в шипящие сковороды, чтобы дать пище душу. А мой братец Чеснок? Он стоит на страже врат, как верный пес! Ни один злой микроб, ни одна простуда не проскочит мимо его острого меча. Мы — несокрушимый гарнизон человеческого тела!
Петрушка, изящно качнув курчавой короной, мелодично подхватила:
— Вы грубы, солдафоны. Ваша польза горька и заставляет плакать. Я же — чистая красота. Я прячусь в изгибах супницы, венчаю румяные пироги, мои эфирные масла прогоняют темные мысли и убирают мешки усталости из-под глаз. Я украшаю жизнь!
Укроп, пахнущий свежестью летнего ливня, лишь растерянно разводил тонкими перистыми руками:
— А я… я просто делаю мир вкуснее. Я примиряю огненное буйство Лука со смиренной картошкой. Разве этого мало?

На соседней грядке, тяжело опираясь на широкие листья-зонты, вели междоусобицу южные аристократы — Перец и Баклажан. Смуглый, глянцевый Баклажан бархатным голосом тянул:
— Я — философия сытости. Я тяжел, как мудрая мысль. Из моей иссиня-черной плоти делают икру заморскую, меня тушат в сметане, превращая в нежнейшее облако. Я обманываю голод, оставляя тело легким, но удовлетворенным.
А рядом подпрыгивал от негодования пунцовый Болгарский перец:
— Философия?! Я — праздник! Посмотрите на мои цвета: желтый, как полуденное солнце, красный, как царская мантия, оранжевый, как осенний лист! Во мне витамина С больше, чем в кислом цитрусе, но при этом я сладок, как долгожданная радость! Человек улыбается, едва увидев меня в салате. Я — витаминная инъекция чистого восторга!

Чуть поодаль, развалившись на мягкой подстилке из сухой ботвы, сыто посапывала Тыква. Огромная, круглобокая, похожая на дремлющий рыжий закат, она лишь лениво приоткрыла один желтый глаз:
— Спорите... Какие же вы все шумные. Вот лопну я однажды прямо на крыльце, килограммов на сорок расписной меди, и узнает ваш человек настоящую пользу. Из моих волокон свяжут теплые носки для озябших ног, из семечек выжмут масло для ума, а мою плоть запекут с медом. Я кормлю человека всю зиму, храня в себе память об ушедшем августе. Я — кладовая.

Но самый грозный рокот стоял там, где выстроились основательные, земные жители. Картофель, чьи мощные стебли уже пригнулись к земле под тяжестью подземных сокровищ, глухо ворочался в почве:
— Пфе, эстетика! Хруст! Витамины! — скрежетал он крахмальными боками. — Смешно слушать. Кто спасает от настоящего голода? Кто становится вторым хлебом? Когда метель заметает дороги, человек спускается в погреб именно ко мне. Я — фундамент жизни, ее надежная опора. Плотный, сытный, согревающий изнутри лучше любого спирта.
Капуста, распустившая огромные сизые листья-платки, важно качнулась:
— Фундамент-то ты крепкий, да только пустой. А во мне — целая аптека! Квашеная, хрустящая, истекающая янтарным рассолом, я храню здоровье всей семьи долгой зимой. Я очищаю кровь, я даю силу рукам каменщика и разум ученому.
Свекла, стыдливо пряча под землей свой кроваво-фиолетовый корнеплод, тихо возразила:
— Вы оба служите брюху. А я служу крови. Поглядите на мой срез — разве это не зеркало человеческой жизни? Отварите меня в борще, и ваши щеки порозовеют, а силы вернутся к уставшему телу. Я — честный трудяга, красящий воду в благородный гранатовый сок.
Морковь, высунув из пушистого воротника зелени свой гладкий оранжевый нос, торжествующе пропела тонким голоском:
— Глупцы! Все вы смотрите вниз, в темноту или в котел! А я смотрю вперед! Кому нужны ваши сапоги без зорких глаз? Во мне каротин, который превращается в острое зрение. Я указываю путь во тьме ночной дороги, я помогаю читать мелкий шрифт старых книг. Хранитель зрения — вот моя должность!

Спор разгорался все жарче. Зеленый лук хватался за ножи невидимых луковиц, свекла наливалась дурной кровью, картофель сыпал земляной пылью. Казалось, еще мгновение — и корни сплетутся в смертельной схватке, разорвав аккуратные ровные борозды. Над грядками повис тяжелый пар от всеобщего возмущения.

И тут раздался протяжный, ржавый скрип калитки. По тропинке, устало шаркая старыми галошами, шла Она. Человек. В руках у нее поблескывало оцинкованное ведро, а на плече висело старое вафельное полотенце.

Зелень замерла. Замерли даже непоседливые плети огурцов. Стало слышно, как тяжело дышит нагретая за день земля.

Человек остановился посреди огорода. Прищурился от низкого солнца, окинул взглядом свое беспокойное хозяйство, вздохнул полной грудью, впитывая разом аромат укропа, чеснока и помидорной ботвы, и негромко сказал самому себе:
— Благодать-то какая... Соберем всё завтра. Будет и зажарка, и винегрет, и банки крутить пора. Зимой спасибо скажет.

Она наклонилась, сорвала единственную веточку укропа, росшую чуть поодаль, понюхала ее, блаженно зажмурилась и пошла дальше к дому.

Тишина, наступившая следом, была красноречивее любых слов.

Картофель смущенно осел в рыхлую землю. Капуста расправила помятые листья. Морковь перестала задирать нос, а Баклажан виновато прикрылся широким лопухом. Они вдруг поняли страшную и простую истину: нет среди них главных и второстепенных. Их великий спор был пустым звуком, ибо ценность каждого из них рождалась только в союзе. Не будь дерзкого Лука — пресной показалась бы похлебка. Убери скромного Укропа — и потерял салат свою душу. Лиши человека Картофеля — и уйдет чувство сытой надежности, лиши Моркови — погаснет свет в глазах.

Они были не соперниками, делящими трон, а нотами одной великой симфонии, звеньями бесконечной цепи. И эта цепь называлась простым человеческим ужином, ради которого они жили, тянулись к солнцу и копили в своих жилах самую главную пользу — любовь. Сонное августовское небо приняло эту немую клятву, и вскоре каждый житель огорода спокойно уснул на своем месте, дожидаясь завтрашнего рассвета.