Колени, метафизика и принц

У Люси были героические колени. Одной левой она могла повергнуть всю мужскую часть деревни - от четырнадцати до девяносто четырех - в восхищение. Могла бы и девяносто пятого, но тот был убежденный гей. Со склонностью к мазохизму. Из этой склонности он жил с женщиной – притом весьма успешно – но был неуязвим перед женскими ногами. Даже с коленями.

Кроме него, во всех остальных отношениях Люсины коленки были совершенно неотразимы, и она старалась не доставать их понапрасну. И никогда больше одной кряду. Две – грозили катастрофой библейского масштаба и массовым слюноистечением, вплоть до амурного исхода. А замуж Люся не хотела. Ну, если только за блогера.  На худой конец – какого-нибудь актера, обязательно с денежной приставкой, что-нибудь вроде «кино». Чтобы гулять по Елисейским Полям  и кушать сыр с плесенью и ничего не делать. Пока, правда, Люся гуляла по картофельным полям и с плесенью кушала хлеб, но, считала она, это временное неудобство.

Однажды, замечтавшись, Люся показалась в мини-юбке и снесла Василию крышу: коленные чашечки поразили сразу мозг, минуя другие романтические органы. Урон вышел сокрушительный. Василия так не нокаутировали с того случая как он встретил лбом быка. Но в тот раз обошлось без серьезных последствий, не считая травмы быка, а тут – приключилось несчастье: ум до того отшибло, что в нем загорелась мысль непременно заполучить эти колени. И остальную Люсю в придачу (по отдельности  возражал уголовный кодекс).

Правда, был тут маленький нюанс, из-за которого, несмотря на большое сердце и прочие тычинки, женский взгляд обходил Василия разными кривыми, не поддающимися математической интерпретации, а именно: не был Василий ни актером, ни блогером, а был Василий обычным трактористом, с уклоном в труднообъяснимый риск (инстинкт самосохранения съехал от Васи сразу, как тот задался целью перебодать быка; бык, к слову, почти не пострадал, если не считать легкого сотрясения Василия). Больше Васе похвастаться было нечем. Кроме трактора. Но это было бы оскорбительно по отношению к коленям. К таким коленям полагается породистый скакун, а не ломовая кляча.

Брать Вася решил искусством, потому что деньги – это суета, а искусство бессмертно, если как следует это оплатить. Тем более, стоило Васе опрокинуть рюмочку-другую, как в нем просыпался Шаляпин. К счастью - Федор, к сожалению – только голос. Впрочем, в деревне Вася все равно числился талантом, потому что разубедить его физически мог один кузнец, а кузнецу - по роковому стечению обстоятельств - нравилось.

Запив, запев, нарядивши пиджачок, пристроивши на груди ромашку, накинувши картуз, лихо, набекрень, в уголку рта – соломинка – образцовый жених прошлого тысячелетия – Вася отправился покорять колени, для верности захватив дедушкин прибор. В том смысле что шарманку. А чего: старинная добротная штуковина, настоящий этот, антиламинат!

Дедушка часто хвастался, что добыл ее в бою, но с кем не уточнял. Бабушка считала, что с Диаволом. Шарманка эта, говорила бабушка, была ниспослана в назидание роду человеческому (если не сработает потоп). Заводить ее было категорически запрещено. А почему Вася дознаться не мог. Когда дед в шутку тянулся к ручке инструмента, бабушка в шутку била его сковородой. У Васи аж в ушах звенело. Дедушка-то такие шутки не любил и потом весь день с бабушкой не разговаривал. Только к вечеру глядишь - языком заворочает, глазками залупает, башку затрет – жрать значит захотел. Сковорода-то у бабушки тяжелая, чугунная, закопченная, где тут не захочешь.

Раскрутил, значит, Вася ручку шарманки-то да грянул плясовую. Вообще, Шаляпин без слуха – это что-то тревожное. Шаляпин без слуха, с сатанинским инструментом, по классу опасности лидирует среди оперных истребителей.
Шарманка не то что бы выдавала мелодию: будто ветер гудел в горлышке гигантской – с Юпитер, не меньше - бутылке: многократно усиленный гул, бесчеловечный и бескомпромиссный - депрессивный инфразвук, который вызывает у людей дискомфорт и смятение, вплоть до желания найти где-нибудь скалу и бросить с нее солиста; немного напоминает шум бомбардировщика, зашедшего на финишную прямую.

В сердцах селян стало зарождаться беспокойство. Никто не понимал, что происходит, но что-то точно происходило, и это было точно не к добру, потому что какое может быть добро, когда так ревет? На цыпочках подкралась паника и потихоньку заглянула в окна. Жильцы тряслись, но крепились. Деревенские они вообще крепкие на предмет всяких катаклизмов. Сортир опять же на улице. Короче, катаклизм для селян – это стабильность, а когда резко наступает благополучие – это катаклизм. Благо такого почти не бывает.

Поэтому все могло бы и обойтись, кабы дед Митя, который был дедом в основном из-за возраста, в остальном – чертовым малолеткой, не крикнул про немцев. Это проняло даже распоследнего юдофоба. Селяне были хорошо подкованы исторически, потому что последнее время деревня жила прошлым, и надсадный вой бомбардировщика, с каким, подвыпив, дед Митя летал от забора к забору, был знаком каждому. А поскольку дед Митя в этот раз не выл как бомбардировщик, но что-то все равно выло как бомбардировщик, стало быть, это бомбардировщик и есть. Это был универсальный сельский силлогизм: если что-то есть что-то, значит, это что-то что-то и есть. И с этим трудно спорить.

Паника выпрямилась во весь рост и с криком побежала по улицам. Село кинулось за ней. Люди спасались кто куда. Кто-то нырнул в сено, кто-то в погреб, одни лезли под машины, другие, вспомнив молодость, прятались в капусте; у мальчика Ванечки от страха отнялись ноги и он упал прямо на грядку с земляникой, где и провел счастливое детство до вечера.

Вася наяривал на шарманке. Инструмент раздувал из примитивной оперетки апокалипсический гимн, грандиозную феерию дурного слуха и аппаратуры, варварский марш боевого зулуса, от которого сводило кишки и нападало беспощадной желудочное расстройство. Те, кто догадался скрыться в сортире, возносили хвалу небесам. Рыба прыгала из воды в надежде прикончить себя раньше, чем это сделает антиобщественный вокал. Куры безостановочно неслись, в тщетной попытке изойти на яйцо. Орали петухи, лаяли собаки, визжали свиньи, бился и стенал в стенах сарая бык Томас, который не был англичанином, но которого все равно внезапно начал угнетать деревенский быт. Дед Митя спрятался на лавочке возле калитки и спешно выпивал.

Вася шел, как глашатай Судного Дня, громогласный и беспощадный. Спасения не было ни для кого.

Жертва матримониального покушения, которая еще не знала в какую пучину несчастий понесет ее попытка навязать женское счастье через искусство, пребывала дома вместе с мамашей, когда до них дошла весть о немцах. Перепуганные, оглушенные странным, парализующим волю и желание жить звуком, женщины прыгнули в подпол и наглухо закрылись. Они решили лучше помереть с голоду, чем достаться врагу. Люся в панике схватила сорок банок соленых огурчиков, булочку хлеба, две бутылочки вина, холодильник и стиральную машину.

Их нашли через три дня, в состоянии совершенно непригодном к свадебной церемонии: голодные, напуганные, на грани помешательства, сломленные мыслью о неизбежном и страшном конце, с дикой огуречной отрыжкой. О замужестве Люся тогда и слышать не хотела. Даже за певца. Даже с денежной приставкой, что-нибудь вроде «Билан». 
После такого неожиданного и циничного налета деревня не сразу пришла в себя. Кто-то и вовсе чуть не погиб. Здоровяк Сева, в попытке уйти из-под бомбежки утопил трактор и чуть не утопил деда Лешу, который в попытке уйти из-под бомбежки почти утопил лодку и, наверное, справился бы сам, если бы в него не влетел Сева на тракторе, чем навечно вписал свое имя в деревенскую хронику, как первый человек, который врезался в лодку на тракторе. Баба Маня испортила пирог. Убежденный гей совершил каминг-аут и признался, что полюбил женщин, за что жена вырубила его поленом. Вася преспокойно вернулся домой и лег спать. Побить его мог только кузнец, но тому – по роковому стечению обстоятельств – нравилось. Извилистая логика привела потерпевших к деду Мите, каковому и насовали за все и сразу.

Разочаровавшись в искусстве, Вася решил брать интеллектом, рассудив, что там, где бессильна поэзия, возьмут свое логика и трезвый расчет, и пошел одолжить ума-разума к профессору. Профессор знал Гегеля, но хорошо в нем было не это, а его жена, которая составляла девяносто семь процентов совместно нажитых жировых запасов и как-то одним взглядом перебила Васе вопрос. В ее присутствии заядлые курильщики втягивали дым обратно и выдыхали чистый кислород, а уборщицы сами вытаптывали свежевымытый пол. Обуздать такую женщину иначе как интеллектом было невозможно. Вася хотел разуметь: как.

Профессор спросил, что Вася знает из философии. Из философии тот знал профессора. И иногда с Васей случалось метафизическое расстройство. Особенно, если пиво прокисшее. Профессор сказал, что в этом почти вся философия и есть, надо только немного заполировать. Вася телепортировался за самогоном. Профессор бутылочку по привычке взял и протянул руку за зачеткой. Вася пожал. С профессором случилось метафизическое расстройство. Он ушел в себя и нашел, что там ничего хорошего нет; вернувшись же, нагрузил Василия Гегелем. Вася полировал пивом, вином, шнапсом, а вот Гегелем – никогда. Да и перед мужиками стыдно. Но, опять же, колени…

Ради коленей Вася был готов на все. В традиционном сношении. Смена сексуальной парадигмы им не рассматривалась. Все что ниже пояса Вася берег в целостности. С обоих сторон. А Гегель был асексуален. Изучать его можно было без вожделения. Васю это устраивало: он не хотел изменять коленям. Даже метафизически.

Гегель сразу научил Васю, что разобрать трактор и собрать из него ламборджини все равно проще, чем научиться чему-то у Гегеля. «Феноменология духа» была подобна встрече с быком – лоб в лоб: феноменология так трахнула Васю по черепу, что оттуда вылетели колени. «Философская пропедевтика» излечила его от радости, а «Энциклопедия философских наук» отправила блуждать во тьме собственного сознания, удалившись от тщетной суеты бытовых пристрастий.

У Васи стали зарастать огород и лицо. Руки, которые раньше без устали перебирали технику, сильные, уверенные, пропахшие бензином и мазутом, ныне, дрожащими тенями перебирали страницы, немощные, бледные, пропахшие духом и Гегелем. Веселый здоровяк обратился в чахоточного философа, который, как кощей, трясется над своим бесполезным словоблудием.
 
Колени больше не интересовали Васю. Его влекла диалектика; тождество мышления и бытия были его целью. Продолжение рода и прочие происки больной физиологии были с негодованием отвергнуты, как мешающие достижению истинного блаженства, которое состоит в том, чтобы составлять в разной последовательности слова и искать в этом рациональное зерно. Вася составлял предложения, смысл которых был недостижим, и радовался как ребенок, когда понимал, что не может понять их смысла. Он был в шаге от того, чтобы стать настоящим философом. Мешало метафизическое расстройство из-за того, что в последнее время на обед были рассуждения, а не мясо.

Люся очень оскорбилась тем, что Вася, от которого она хотела только того, чтобы он не обращал на нее внимание, перестал обращать на нее внимание. Прогулки у него под окнами, в юбочке, скромная длина которой открывала ноги немногим выше плеч и которая повергала все женское население деревни – от четырнадцати до девяноста четырех – в возмущение (могла бы и девяносто пятую, но то была мать), результата не принесли. Люся обиделась еще сильнее и высадила окошко кирпичом. Этим она намекнула, что раздосадована. С философской точки зрения получился сквозняк.
 
Вася выбрался на свет божий больше философ, чем человек. Он был всклокочен, духовит (потому что слишком много времени уходило на мысль и слишком мало оставалось гигиене) и немного дурковат. Разум в нем восторжествовал над здравым смыслом. Интеллект все-таки привлек ему женщину, но вместо слов любви, юный мудрец стал смущать Люсю диалектическим противопоставлением коленей; правая, говорил он, очевидно противоположна левой и на том основании их взаимное существование есть невозможность и потрясение основ; между этими коленями, считал он, пролегает слишком обширная область метафизики.

Люся в слезах убежала домой. Она раньше считала, что у нее все в порядке между коленей. Кто же знал, что там область размером с вселенную. Люся больше не хотела замуж. Даже за блогера. Даже с денежной приставкой, что-нибудь вроде «А 4».

Вася бы так и сгинул, недолюбленный и мозговитый, лишенный, через философию, шанса на размножение, но его спасла половина профессора. Лариса Петровна так трахнула Васю по голове взглядом, когда он приблизился со слишком умным выражением лица, что выбила всю феноменологию напрочь. Пустоту обратно заполнили колени, так тесно, что ничего другого уже не лезло. Выдавило даже мечту о мотоцикле. Но было уже поздно. Колени повернулись к нему задом. Метафизически.
 
Вася совсем было загрустил, но тут, между двух половинок, втиснулась мысль. Она игриво пощекотала мозжечок, пожамкала обе половинки, возбудила все нейроны в радиусе головы, и где-то там – беспечная блудница! - прижила Идею. С точки зрения трактора, идея была гениальна. С точки зрения Васи – тоже. Нужен был белый конь. 

Коней в деревне не было никаких и это едва не погубило весь план, кабы на глаза Васе не попалась Мурка. Метафизически, Мурка тоже не была конем, потому что была коровой, но она была почти вся белая и это примирило Васю с действительностью. В конце-концов, дело ведь в принце, не правда ли? А уж что под ним – конь, корова, чемоданы – это не так уж важно.

Каким-то пищевым красителем Мурку выкрасили до призрачной белизны. Она стала бы образцовым конем, коли б не рога и вымя. Вася поначалу тоже хотел нарядиться в белое, но потом смекнул, что таким образом граница между ним и коровой будет слишком эфемерна, и невесте будет сложно выбрать, за кого выходить замуж, и выбрал черные тона.

Для аккомпанемента Вася пригласил деда Митю, который окончил музыкальную школу. По классу штукатур.

Для храбрости пригубили самогона.

В поле, напротив Люсиных окон, Вася любовно вывел: «Люся выходи за меня!» бензином. По мысли, он должен был явиться сквозь огонь, осиянный пламенем, на белом коне, с цветами, как настоящий принц, сопровождаемый задорным ржанием боевого товарища. Устоять супротив такого принца было невозможно. Пожалуй, даже кузнец бы не смог, хотя и был крепок гетеросексуальным духом. У Люси шансов не было.

Первым на сцене объявился дед Митя с баяном. Над деревней полилась музыка. Или не музыка. Дед Митя и самогон освоили новый жанр: «трагимогильная плясовая». Это было отчаянное соло на баяне, дивная какофония, взрыв случайных нот, самоподдерживающаяся реакция, которая по скорости распространения и эффективности едва не превзошла ядерную - невообразимая композиция, от которой хотелось провалиться в ад даже праведникам. С неба падали ошеломленные до беспамятства воробьи. Народ стал выходить на улицу, зажимая уши руками, и бешено гадая, кому совать на это раз. Вышла и Люся с коленями. Вася понял: пора!

Весело вспыхнуло поле. Огонь, ярясь и ревя, начал сплетаться в заветные слова. Сладострастно замычала Мурка. Ей откликнулся бык Томас, которого, волею воздержания, перестал угнетать деревенский быт.

Природа затаила дыхание, предчувствуя внезапную любовь. Все стихло и только устрашающая, инфернальная плясовая, обезображенными нотами разила все вокруг, без скидки на видовую принадлежность или отношение к политике. У Томаса обвисли рога. Любовь хихикнула и отвернулась: здесь ей больше делать было нечего.
Природа выдохнула. «Люся, выходи за меня!» тут же обернулось стеной пламени и через все поле помчалось прямиком на Люсю, которая вышла за ограду.

Мурку ожгло, ослепило, выело глаза дымом, и она, озверевшая, понеслась напропалую, куда рога торчат, сквозь огонь, призрачно-белая, с красными, слезящимися глазами, выдыхая сажу из ноздрей – безудержный и неотвратимый апокалиптический конь. Сам Дракула отдал бы богу душу, не дай бог явись к нему такая тварь.

На Мурке, ошалевший, одуревший, болтался Вася. Одной рукой он держался за рог, другой сжимал букет. Огонь, дым, бешеная скачка и прочие излишества превратили букет в цветочный скелет, черный изломанный венок, словно дань памяти гибнувшему миру, а Василия – в копченую тень адского разлома, ужасный призрак почившей Надежды, грозное божество сгоревшей колбасы. Ни один всадник апокалипсиса не был так похож на всадника апокалипсиса, как всадник Вася; пожалуй, сам Сатана рассыпался бы в аплодисментах.

Встретивши глазами Люсю, Вася заорал. Это было сакральное: «Я люблю тебя!» Рев пламени, ветер, ржание коровы, которая никогда до этого не пыталась ржать и теперь натужно выдавала какой-то странный звук, какого еще не слышал мир, превратили Васино «Я тебя люблю!» в демонически-огненное «Я тебя убью!».
Люся истерически всхлипнула и упала замертво. На ее языке это означало, что она не хочет замуж.

Кузнец, который хоть и был крепок гетеросексуальным духом, завизжал и переехал в Таиланд. На его языке это означало, что пошли вы все к черту.

Вася умчался в закат, брызгая молоком из вымени. Это было так страшно, что дед Леша сделал операцию по смене имени и переехал жить к соседке.

Деревню кое-как отстояли: неподалеку случились пожарные учения, так что ребята успели как раз вовремя, чтобы спасти деда Митю. Пожар-то местные потушили сами, пожар был делом привычным, а вот трагимогильная плясовая, не хуже нашествия гуннов, принесла горе в каждую семью. Все с грустью вспомнили о почивших родственниках. И о деде Мите. Того пришлось срочно увозить, с мигалками. Так дед Митя прибыл в пожарную часть, откуда его вскоре с мигалками вернули, потому что лучше никого, чем так.

Спустя неделю, в деревню вернулся Василий. Он блуждал взглядом, цыкал зубом, был дик и оборван. Мурка, мучимая стеснительностью и слегка обжаренными ягодицами, презирая дороги и тех, кто считает, что затруднительно превысить скорость света на корове, ведомая неведомым звериным чутьем, которое вело неведомо куда, так героически помчала Васю в закат что примчала туда, куда никто не знал где. Здесь было темно, лесисто и медведь, который, впрочем, завидя дьявольскую парочку, притворился охотником Ежовым и со страшным воем исчез на УАЗике. Вася еле уцелел, питаясь ягодой и лесным воздухом.

Через две недели из психологического диспансера выписали Люсю. Она была в общем-то ничего, только иногда дико взлягивала, как конь, и чуть косила взглядом, но в остальном все еще котировалась как невеста. Правда, падала в обморок от ржания лошадей.

Вася снова стал на нее посматривать. У него снова брезжила какая-то идея, еще неясная, смутная, где было факельное шествие, шоу скелетов, полеты на воздушных шариках и енот – короче абстракционизм.

Через день Люся сама пришла к нему, с кольцами и страстным желанием больше никогда не испытывать этого ужасного предложения выйти замуж, и тем самым поставила точку в истории. Разумеется, Вася сказал: «Да!» Он бы, может быть, еще подумал, но Люсина мама угрожала ружьем, а загорелый, метросексуальный кузнец – кулаком. 

Деревня выдохнула с облегчением. Деревня привыкла ко всякому, но еще одного Васиного предложения могла не пережить.

Вася подумал и сказал, что у него уже есть идея насчет свадьбы. Люся всхлипнула и пошла запасаться солеными помидорами. Дед Митя навострил баян, а дед Леша стал строить бомбоубежище. Среди местных завирусилась тема первой помощи. Деревня замерла в предчувствии катастрофы. Впрочем, для местных катастрофа – дело привычное. Вот если внезапно случиться благополучие … Но в это уже никто не верит.

Так что все будет хорошо.