Приношение накануне

Принесу тебе торбу. В торбе верба, свеча алая и ноготь золотого бога. Встанешь утром праздника: в ногах торба, в воздухах песня, в душе выметено...

Это был апрель пятницы. Северный ветер. Без четверти утро внизу у подъезда кто-то явственно произнёс "княже". Из окна ничего не видно. И спрыгнуть недосуг, надо начинать ворочать сковородами. Мельничные колёса шуршат, мелют кофе. В ведре кипятится то ли суп, то ли носки соседки. Лук ещё этот... Стрелы пустил из банки, скоро в потолок вопьётся. Ох, голова моя тяжёлая, гиря трёхпудовая.

Я храню тебя, как дитя под сердцем. Как заветное колечко, то и дело проверяя, не потерялось ли, не забыла ли где. Не потерялось, не забыла. Я храню тебя, как рыба хранит золотую монетку во рту.

В детстве у девочки Алёны голова была стрекозой, теперь же тяжёлое бабье шарканье, ничего либо. Анамнез в зеркале завешен бахромчатой скатертью, это ещё с прошлогодних похорон, а вдруг душа вернётся. Ейный муж въедливый был мужик, без зова, на один звук разливаемой беленькой являлся. Вздыхал, чесал подмышки... Кто ж его знал, что с рыбалки не воротится. Ходил-то всегда один, разве что кот бесхозный увяжется. Кот ему глаз и выел, в морге пришлось каштан под веко подсунуть, в щёлку коричневый глянец выглядывал, пугал.

Когда один из нас уйдёт (лучше я, конечно), другой ничего не узнает. Это благо или проклятие? В моих смайлах появился голубой глаз с синим зрачком. Когда один из нас уйдёт, это не будет большей разлукой, чем нынешняя? Кого я обманываю...

Носки выкипели, на плите белая взвесь осела, пузырится. Кофе пахнет хлоркой. Пора двигать баки по полу и катать гантели. Чай внизу не баре, и им пора уже. Вынь балкон да положь, на ветру выстынет.

Надо будет спросить у тебя, ходят ли на бал кони, и что делал слон, когда пришёл на поле он. И посмотреть, как ты возведешь очи горе. Примечание: бизнес-план по грамотному возведению очей горе. Очи и гора предоставляются по желанию.

Это был вторник на ночь. Каталось по небу велосипедное колесо, да так ловко, не разглядеть, из-за тучи за тучу. Кучковались на карнизе махровые птицы, выдыхали тёпленько. Запустить бы в них пальцы, да сдавить посильнее, вот писк бы начался! Да окна ещё заклеены, только форточка для курения прищурена, как глаз соседкиного мужа. Как его звали?...Серёга? Лёха? Миха, кажись. Баб Лёна звала его Иродом стоеросовым и Мохнадоносором египетским. Жили в любви, трех кошек прижили: медную, антрацитовую и картонную, невнятную. Звали всех Муськами, без разбору. Муськи драли занавески, диваны, даже настенный ковёр. Били бесхозного кота, когда тот подступался жениться.

Записаться на кружок художественной штопки, а то душа расползается. Слишком много в ней тебя. Заодно губу закатать и приштопать художественно. Хоть что-то во мне красивое будет.

Или половина среды пошла? Нет памяти ни на кварк. А вот ещё есть красивое слово "квазар". У меня квазары в люстру вкручены, потому и не включаю её, чтобы не ослепнуть. Воры залезут, когда я на работе, включат свет в зале (мама говорила "большая комната"), ослепнут и попадают. Баб Лёна их потом в совочек соберёт. Воры-то к нам мелкие приходят, по-крупному у нас брать нечего.

У меня рука занемела и оторвалась. Та, которой я тебя за пальцы хватала. Я ж её потом не мыла и не шевелила, хранила как святыньку. Теперь она у меня в красном углу мироточит.

Сёма из подъезда ни ногой. Стоит на пороге, качается, подвывает. Кто пожалеет, принесёт ему хлебушка. Он сосёт горбушку и ловит ветерок. Тут ему и радость, и лето. Ну, зимой — зима, конечно. Тогда он в одеяле стоит, только уши торчат. Его таким мамка родила. Не в одеяле, а ушастым и несчастным. Или не мамка, а кошка ей родила. Мамка пошла котят топить, а один оказался человечком, вот она и забрала себе. Остальных тоже не утопила, там были три кошки, они потом били бесхозного кота. Хотя он мог быть их отцом. Да наверняка и был.

Был ли ты, вот в чём вопрос. Тебя было так много и так светло, что тянет оказать сопротивленье и в смертной схватке с целым морем бед... В жизни ничего нет важнее смерти. И любви. Она вне жизни и смерти, выше и глубже их. Надо это нарисовать.

На стене написано "никшни, лоше" глаголицей. Никто не прочитал, поэтому неизвестно, кто мог написать и для кого. Есть подозрения, что это два брата-близнеца из соседнего подъезда. Оба кандидаты наук, шизофреники и горькие пьяницы. У первого бабы не переводятся, а второй взял аскезу и заводит романы раз в год, только на одну ночь. Как правило, с бабами единоутробного братца. Одна из их баб три ночи ночевала на скамейке около песочницы, пока не пришла зима. Её потом из снега слепили и она ещё три ночи прожила.

Я храню тебя, как пескарика за пазухой, щекотно и не упустить бы. Я несу тебя тайно, как окровавленный флаг под гимнастёркой, как честное слово мальчиша-кибальчиша. Ты — слово моё. Я вбиваю в стену серебряные гвоздики: ты, ты, ты, ты... Стена похожа на кольчугу.

Это было в четвёртой декаде. Октаэдр такой, на бензиновом ходу. В резиновых шлёпках ещё можно, только не отрывать от пола ног, а то шаговое напряжение. Сердце рифмуется с килогерцами, но так и не вставилось никуда. Возможно, трансформаторная будка — машина времени. Заметка на полях: изучить и проверить. Приписка ниже: изучено, проверено, результат отрицательный. Миха тогда ещё был жив, ел сушку и сломал зуб.

Вышел милый из обмана,
Вынул кукиш из кармана.
Буду горестно вопить,
Всё равно мне выходить.

Надпись на трансформаторной будке:
"а всё-таки хорошо".

17.08.26