Великое Расплетение - 3

Доктор физико-математических наук Виктор Ковальский стоял у высокого, от пола до потолка, окна главного конференц-зала Центра международных исследований «Горизонт». Здание возвышалось над Москвой-рекой, и сквозь многослойное адаптивное стекло открывался вид на августовский город. По небу, выцветшему до блёклой лазури, медленно плыли рваные облака. Солнечный свет, проходя через систему динамического затемнения, ложился на пол зала ровными квадратами.

На цифровом табло, вмонтированном в дальнюю стену над сценой, сменялись строки. Сейчас там горело: «Международный симпозиум по глобальным геофизическим и астрофизическим аномалиям. Август. Сессия № 12». Год тоже присутствовал, но Ковальский не стал фокусировать на нём взгляд. Он и так помнил.

В зале стоял гул. Не организованный шум научной дискуссии, а тот хаотичный, разрозненный гомон, который возникает, когда в одном пространстве собираются люди, ещё не решившие, как им относиться друг к другу и к происходящему за стенами этого здания. Ковальский медленно переводил взгляд с одного лица на другое, отмечая детали, которые раньше показались бы ему немыслимыми.

Вот японская делегация, четверо мужчин и женщина в строгих костюмах тёмно-синего цвета. Они стояли полукругом возле своего ряда кресел и почти не разговаривали друг с другом, только изредка обмениваясь короткими фразами. У самого старшего из них, сухопарого профессора, чуть подрагивали руки, когда он подносил к губам стакан с водой. И ничего в этом не было, особенно если учитывать последние события.

«И хорошо, если только руки будут дрожать», — подумалось ему.

Ковальский отвёл взгляд, испытывая странное чувство, будто подсмотрел нечто глубоко личное.

Чуть поодаль расположились американцы. Эти, напротив, держались шумно. Трое мужчин и две женщины оживлённо обсуждали что-то, склонившись над голографической панелью, которую развернул на уровне груди коренастый темнокожий учёный в очках с тонкой золотистой оправой. Он водил пальцами по светящейся схеме, и изображение послушно меняло масштаб. Его коллега, высокая рыжеволосая женщина с короткой стрижкой, периодически вставляла реплики, и Ковальский видел, как двигаются её губы, но слов разобрать не мог, так как было слишком далеко. Зато он видел, как она то и дело потирает переносицу, будто пытаясь снять напряжение.

Рядом с американцами держалась небольшая группа из Китая. Их было трое, и они вели себя с той особой, почти церемонной сдержанностью, которая одновременно и отгораживает от остальных, и демонстрирует готовность к диалогу. Один из них, мужчина средних лет с седыми висками, держал в руке тонкий матовый планшет. На его экране бежали столбцы иероглифов, складываясь в графики. Китаец периодически поднимал голову и скользил взглядом по залу, ни на ком не задерживаясь.

Представители Индии, Великобритании, Германии, группы из стран Африканского союза, делегация Бразилии, несколько человек из Объединённого научного центра Юго-Восточной Азии, учёные из стран СНГ. Ковальский насчитал бы, наверное, не меньше двухсот пятидесяти человек. Все они прибыли в Москву за последние трое суток. Многие не видели друг друга несколько месяцев, с тех пор как первые новости о «пространственных инцидентах» перестали быть внутренними меморандумами научных учреждений и просочились в публичное поле.

Ковальский отошёл от окна и медленно двинулся вдоль рядов кресел к своему месту, неподалёку от сцены. Он шагал неторопливо, стараясь не встречаться ни с кем взглядами. Пока не время. Ещё успеется.

По дороге его окликнули.

— Витя, подойди.

Голос принадлежал Елене Вронской, и Ковальский сразу остановился. Вронская сидела в третьем ряду, положив ногу на ногу и опершись локтем о подлокотник кресла. В другой руке она держала чашку с кофе. Рядом с ней стоял человек, которого Ковальский знал заочно, по публикациям и видеоконференциям, но никогда раньше не встречал лично.

— Познакомься, — кивнула на стоящего Елена. — Профессор Раджеш Пател, отдел хронофизики Международного центра квантовых исследований в Бангалоре.

Пател чуть склонил голову в приветствии, и на его смуглом, усталом лице промелькнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку.

— Академик Ковальский, — произнёс он на своём языке, и маленький динамик его телефона, висящего на шнурке, тут же перевёл фразу мягким женским голосом.

Пател был высок, даже чуть выше самого Ковальского. Его чёрные с проседью волосы казались слишком длинными для человека такого статуса, а тёмные глаза смотрели с чуть насмешливым прищуром.

— Я читал вашу работу сорок пятого года, — произнёс Ковальский.

— И? — чуть склонил голову набок индус.

— Я тогда решил, что вы слишком оптимистичны в оценке устойчивости метрики к внешним возмущениям.

Виктор подбирал слова аккуратно.

— Теперь мне кажется, что вы были настроены чересчур пессимистично.

Телефон перевёл. Пател выслушал и вдруг рассмеялся, коротко и хрипловато.

— А теперь, — произнёс он, — теперь мне самому кажется, что я был настроен чересчур оптимистично.

Ковальский почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от слов Патела, так как он и сам знал, насколько всё плохо. Скорее, от его тона. В голосе индуса не было горечи. Не было страха, а была та особенная, почти клиническая отстранённость, которую Виктор замечал у людей, переживших что-то настолько серьёзное, что обычные эмоции перестали работать. Он видел такое у ветеранов, у врачей скорой помощи, у пилотов после крушений. Пател смотрел на реальность как на задачу, у которой нет решения, и это было страшнее любых криков.

Вронская поморщилась.

— Раджеш, не начинай, — произнесла она по-русски.

Тот поднял ладони, показывая, что сдаётся.

— Я молчу, молчу.

Ковальский ощутил, как в груди шевельнулось что-то похожее на благодарность. Пател шутил, но шутка его была горькой, как хинин, и именно эта горечь делала её уместной. Хуже всего сейчас были бы бодрые заверения и напускной оптимизм.

— Где Соколова? — спросил Виктор у Елены.

— В задних рядах, — махнула та рукой куда-то в глубину зала. — К ней представители комитета подходили. Финансовый мониторинг, кажется. Или политический. Не помню, как они себя называют. Спроси лучше у Марка, он с ними больше общался.

Имя Левина Вронская произнесла с едва уловимой интонацией, которую Ковальский не смог сразу расшифровать. То ли усмешка, то ли раздражение, то ли что-то ещё. Он решил не уточнять.

Учёный двинулся дальше. Пробираясь между рядами, он несколько раз ловил на себе взгляды. Кто-то кивал, кто-то отворачивался слишком поспешно, кто-то провожал его глазами, не скрывая интереса. За последние месяцы его имя стало известно далеко за пределами узкого круга физиков-теоретиков. Ещё в середине сороковых годов, когда он опубликовал свою гипотезу о возможном расслоении метрики пространства-времени, его называли фантазёром. Потом, когда первые данные наблюдений косвенно подтвердили его математические выкладки, фантазёра переименовали в спорного теоретика. Теперь, когда аномалии стали фактом, подтверждаемым еженедельными сводками из десятков точек по всему миру, его именовали провидцем. Сам Ковальский этого слова не выносил.

Он добрался до своего места в первом ряду и сел. Кресло было удобным, с широкими подлокотниками, в один из которых был вмонтирован сенсорный экран управления. Мужчина коснулся его кончиками пальцев, и экран засветился мягким серым светом, предлагая меню настройки. Он убрал руку, не желая сейчас отвлекаться.

Напротив, за широким проходом, разместились представители так называемого Международного координационного совета. Это были не учёные. Среди них Ковальский разглядел несколько знакомых лиц, мелькавших ранее в новостных сводках. Заместитель министра по чрезвычайным ситуациям России, грузный мужчина с седым ёжиком волос. Представитель Госдепартамента США, сухая дама в строгом сером костюме, чьё имя Ковальский никак не мог вспомнить. Китайский чиновник из недавно созданного Управления глобальной стабильности. Представитель Европейской комиссии по науке и безопасности. И ещё несколько человек, чьи функции Виктор знал лишь приблизительно. Они не выступали. Они слушали, делали пометки в планшетах, изредка переговаривались между собой. Именно от них зависело финансирование всех проектов, которые обсуждались на симпозиуме, включая и проект «Омега», детище Ковальского и Соколовой.

На сцену поднялся распорядитель, пожилой сухощавый мужчина с бейджиком на груди. Он подошёл к трибуне, коснулся сенсорной панели, проверяя работу микрофонов, и зал начал затихать. Гомон опадал постепенно, как затихает прибой, откатываясь от берега.

— Уважаемые коллеги, — разнёсся по залу голос распорядителя, подхваченный скрытыми динамиками. — Мы начинаем первую сессию. Прошу занять места.

Ковальский откинулся на спинку кресла и приготовился слушать.

Первым на трибуну поднялся профессор Ларс Гуннарссон, глава Международной группы астрофизического мониторинга. Швед, высокий, с белобрысыми, почти белыми волосами и красноватым лицом. Он держался за трибуну обеими руками, будто боялся, что пол под ним качнётся.

— Я представлю сводку наблюдений за последние тридцать дней, — произнёс он по-английски, и переводчики в наушниках и телефонах зрителей зажужжали на десятках языков.

Позади Гуннарссона ожил огромный голографический экран, занимавший почти всю стену над сценой. На нём возникло изображение земного шара, медленно вращающегося в темноте. Шар был усеян красными, оранжевыми и жёлтыми точками, некоторые из которых пульсировали.

— Красным обозначены зоны активных аномалий, — обернулся к экрану учёный и указал на него лазерной указкой. — Оранжевый — зоны нестабильности, жёлтый — области, где аномалии фиксируются эпизодически.

Он замолчал, давая аудитории время рассмотреть карту. Ковальский смотрел на красные россыпи. Больше всего их было в Южной Америке, вдоль Анд, в Центральной Африке и на Дальнем Востоке. Но отдельные точки горели и в Европе, и в Северной Америке.

— За последний месяц мы зафиксировали две тысячи триста сорок семь инцидентов, — продолжил Гуннарссон. — Это втрое больше, чем за предыдущий отчётный период.

По залу прокатился негромкий, но ощутимый ропот. Виктор услышал, как сидящий через два кресла от него мужчина что-то пробормотал по-французски. Телефон в его руке едва слышно перевёл: «Этого не может быть, мы ожидали меньшего».

— Теперь данные по типам аномалий, — перелистнул изображение учёный.

На экране возникла таблица. Первая строка гласила: «Темпоральные искажения». Вторая: «Гравитационные флуктуации». Третья: «Пространственные сдвиги».

— Темпоральные искажения, — выделил строку указкой швед. — Временные петли, ускорение или замедление субъективного времени на локальных участках. Зафиксированы в сорока семи точках. Наиболее серьёзный случай, деревня Санта-Крус в Перуанских Андах. В течение двенадцати земных суток местное население прожило субъективные восемь месяцев. Мы получили данные от группы наблюдения. У людей, находившихся в зоне, зафиксированы возрастные изменения, соответствующие указанному периоду.

Гуннарссон сделал паузу и зачем-то поправил микрофон, хотя тот и так стоял идеально.

— Гравитационные флуктуации. Изменение локального гравитационного поля, подчиняющееся пока не установленным закономерностям. Наиболее разрушительный случай произошёл в Токио три недели назад. Квартал Синдзюку подвергся воздействию поля, в двенадцать раз превышающего земную норму. Десять зданий разрушены до фундаментов, четыреста двенадцать погибших.

Он перевернул страницу.

— Пространственные сдвиги. Искажение геометрии пространства на макроуровне. Зафиксированы в девяти точках. Наиболее тревожный инцидент, вчерашний. Мы получили подтверждение от трёх независимых обсерваторий.

Мужчина замолчал. Ковальский заметил, как побелели пальцы, сжимающих край трибуны.

— Луна, — произнёс швед, и голос его чуть дрогнул. — Луна исчезла из зоны прямой видимости. Астрофизические последствия, приливные, гравитационные, мы пока просчитываем. Но это не взрыв, не распад. Луна просто перестала находиться в пределах нашей пространственной метрики. Её больше нет на орбите. Мы не знаем, где она.

Кто-то в задних рядах тихо охнул. Кто-то, наоборот, засмеялся, коротко, истерично, и тут же умолк, будто сам испугался собственного звука. Ковальский увидел, как японский профессор уронил стакан. Вода разлилась по полу, но никто не обернулся на звук. Все смотрели на экран, где на месте лунного диска, который должны были видеть камеры, зияла пустота, и эта пустота была страшнее любых цифр, любых графиков, любых объяснений, которые они могли бы придумать.

Тишина, повисшая в зале, была такой плотной, что Виктору показалось, будто воздух стал вязким. Он слышал собственное дыхание, и это был единственный звук.

Потом тишина лопнула, и зал взорвался голосами. Люди вскакивали с мест, что-то кричали, размахивали руками. Представители комитета, напротив, сидели неподвижно, и их лица были похожи на застывшие маски. Впрочем, конечно, это не было не для кого секретом. Об исчезновении спутника жужжали новости с утра до вечера.

Виктор не двигался. Он перевёл взгляд на Вронскую, сидящую в третьем ряду. Та смотрела прямо перед собой, и выражение её аристократического лица было странным. Не испуганным, но каким-то отстранённым, будто она уже знала эти цифры, но всё равно оказалась не готова услышать их произнесёнными вслух.

Поднялся профессор Чэнь Вэйминь, глава китайской делегации. Его переводчик, молодой человек, сидящий за отдельным столиком у сцены, приготовился транслировать речь в реальном времени.

— У меня вопрос к господину Гуннарссону, — произнёс Чэнь по-китайски, и через секунду зал услышал английский перевод. — Есть ли корреляция между исчезновением Луны и пространственным инцидентом, зафиксированным в Тибете два дня назад?

Швед нахмурился.

— Я не могу дать однозначного ответа. Тибетский инцидент относится к категории пространственных сдвигов, но он носит локальный характер, а исчезновение Луны затрагивает всю систему Земля-спутник. Если связь и существует, то мы её пока не видим.

— Но вы допускаете такую связь? — настаивал Чэнь.

— Допускаю, — ответил учёный после паузы. — Но допускать сейчас можно всё, что угодно.

Это была правда. Ковальский помнил, как всего полгода назад физики ещё цеплялись за привычные модели, пытались объяснить первые аномалии через неизвестные ранее свойства тёмной материи или ошибки измерительных приборов. Теперь никто не цеплялся ни за что. Фундаментальная физика превратилась в набор догадок, и каждая новая догадка оказывалась страшнее предыдущей.

Следом за Чэнем поднялся доктор Джамаль Окойе, представитель Африканского союза, высокий, широкоплечий мужчина с неожиданно мягким голосом.

— Я хотел бы обратить внимание на гуманитарный аспект. В Центральной Африке зафиксированы гравитационные флуктуации в районе Великих озёр. У нас нет ресурсов для эвакуации населения. Международная помощь поступает медленно. Что делает Координационный совет для ускорения этого процесса?

Вопрос был адресован не столько Гуннарссону, сколько людям, сидящим напротив Ковальского. Представительница Госдепартамента чуть наклонилась к микрофону на своём столе.

— Совет координирует усилия, — произнесла она по-английски. — Созданы три оперативные группы, которые займутся распределением ресурсов. Подробный отчёт будет представлен завтра.

— Завтра, — повторил Окойе, и в его мягком голосе прорезалась сталь. — В Восточном Конго зафиксирована временная петля, в которой люди проживают неделю за сутки. У них нет завтра в нашем понимании. У них завтра может наступить через месяц субъективного времени, и к тому моменту они умрут от голода.

Представительница Госдепартамента не ответила. Она что-то записала в планшете, и её лицо даже не изменилось.

Виктор отвернулся. Он знал, что политические механизмы не приспособлены к такому. Мировая бюрократия была спроектирована для мира, в котором время течёт равномерно, а пространство ведёт себя предсказуемо. Теперь, когда эти базовые допущения рухнули, чиновники продолжали действовать по инерции, заполняя формы и составляя отчёты, которые теряли смысл ещё до того, как попадали на стол начальству.

На трибуну поднялся Пател. Он двигался неторопливо, почти вальяжно, и эта неспешность странно контрастировала с напряжением, висящим в воздухе.

— Я хочу показать вам кое-что, — произнёс он, подключая свой планшет к проектору.

На экране возникла странная схема, похожая на график с рваными, ломаными линиями, расходящимися в разные стороны.

— Это сводка темпоральных измерений, собранных за месяц, — обвёл схему рукой индус. — Каждая линия, это показания атомных часов в определённой точке планеты. Вы видите, что линии расходятся. Часы больше не синхронизируются. Время в разных точках Земли течёт с разной скоростью.

Он помолчал, давая аудитории возможность осмыслить.

— Вопрос, который я задаю себе последние недели, — произнёс он, и его голос звучал задумчиво, даже отстранённо. — Если время больше не едино, можно ли говорить, что человечество всё ещё существует в одной реальности? Может быть, нас уже растаскивает по разным временным линиям, и каждый из нас просто ещё не заметил этого?

— Это спекуляция, — подал голос кто-то из зала.

— Разумеется, — легко согласился учёный. — А что у вас есть кроме спекуляций? Факты? Я с удовольствием их послушаю.

Возражавший не ответил.

Ковальский смотрел на схему и думал о том, что Пател, при всём его цинизме, подобрался к самой сути проблемы. Они все, учёные, привыкли оперировать фактами. Но факты кончились несколько месяцев назад, и теперь каждый из них блуждал в темноте, нащупывая дорогу. И каждый выбирал свой способ не сойти с ума от этой темноты.

После Патела на трибуну поднялась женщина, которую Ковальский не знал. Судя по бейджику, она представляла Европейский центр климатического мониторинга.

— Я хотела бы обратить внимание на вторичные последствия, — произнесла она, и голос её дрожал, хотя она явно старалась держаться спокойно, не нервничать. — Гравитационные флуктуации влияют на океанические течения. Исчезновение Луны, даже если оно временное, может изменить ось вращения Земли. Мы моделируем сценарии. Результаты неутешительны.

Она вывела на экран серию карт, показывающих изменение климатических зон.

— Если тенденция сохранится, то мы увидим коллапс сельского хозяйства в течение года. Возможно, раньше.

— Какие регионы пострадают в первую очередь? — спросил кто-то из зала.

— Все, — ответила женщина просто.

И в этом «все» было столько безысходности, что Ковальский впервые за всё заседание ощутил, как внутри него что-то сжалось. До этого момента он держал эмоции под контролем, сосредотачиваясь на научной стороне вопроса. Но сейчас, глядя на карты, на которых привычные очертания континентов искажались под воздействием невиданных сил, он вдруг подумал о своих внуках. О том, что они живут в Новосибирске, где аномалии пока не фиксировались, но это «пока» с каждым днём становилось всё более зыбким.

Когда климатолог закончила, на трибуну поднялся Марк Левин. Виктор сразу напрягся, потому что знал, зачем Левин здесь. Философ науки и экзистенциальных рисков, он был единственным в этом зале, чья специальность не требовала ни лабораторий, ни приборов. Ему нужны были только слова, и он умел обращаться с ними лучше, чем кто-либо из присутствующих.

— Уважаемые коллеги, — начал Марк по-английски, и его мягкий, почти ласковый голос разнёсся по залу, — я хочу задать вопрос, который может показаться неуместным. Но, полагаю, сейчас самое время для неуместных вопросов.

Он обвёл аудиторию взглядом, и Ковальский заметил, что многие отводят глаза.

— Вы все обсуждаете механизмы. Вы спорите о причинах, о корреляциях, о способах измерения. Вы пытаетесь понять, как именно умирает наша вселенная. Но никто из вас не спросил, имеет ли смысл спасаться.

По залу прокатился шум. Левин подождал, пока он стихнет.

— Я обращаюсь к тем, кто работает над проектом «Омега», — произнёс он, и Ковальский понял, что обращаются к нему. — Вы строите ковчеги. Вы создаёте пузыри стабильного пространства-времени, чтобы пережить катастрофу. Но выживете ли вы в том смысле, который мы вкладываем в слово «выжить»? Если снаружи не останется времени, не останется пространства, не останется причин и следствий, что будет внутри ваших ковчегов? Вечное настоящее? Сознание, замкнутое само на себя, без возможности измениться или прекратиться?

Он сделал короткую паузу.

— Я не утверждаю, что строительство ковчегов бессмысленно. Я лишь хочу, чтобы мы все понимали, на что подписываемся. И ещё я хочу спросить другое.

Марк перевёл дыхание.

— Мы все здесь учёные. Мы привыкли думать, что знание — это благо. Но сейчас я спрашиваю вас, является ли благом знание о том, что твоя вселенная умирает? Может быть, человечеству было бы легче просто не знать? Просто жить, пока живётся, и уйти, не осознав этого?

«Хорошо говорить о не знать, когда уже знаешь», — с лёгким раздражением подумал физик.

В зале стало очень тихо. Виктор видел, как Вронская прикрыла глаза, а Пател, напротив, подался вперёд, пристально глядя на говорившего.

— Но мы знаем, — произнёс кто-то из зала. — Мы уже знаем.

— Да, — согласился Левин. — Мы знаем. И это знание — часть нашей реальности. Но я прошу вас помнить, что сейчас мы решаем судьбу не только тех, кто находится в этом зале, но и тех, кто понятия не имеет ни о каких ковчегах. Мы берём на себя ответственность, которую ни одно поколение до нас не брало. И я хочу быть уверен, что мы осознаём это в полной мере.

Он отошёл от трибуны и сел на своё место. Никто не зааплодировал.

Следом за ним поднялась женщина из американской делегации, рыжеволосая, которую Ковальский заметил ещё в начале. Она представилась доктором Сарой Гринберг из Калифорнийского технологического.

— У меня вопрос к академику Ковальскому, — проговорила она, и её голос, усиленный динамиками, заставил Виктора вздрогнуть.

Он поднялся, давая понять, что слушает.

— В вашей работе вы предположили, что расслоение метрики может быть вызвано распадом некоего сверхтяжёлого поля.

Гринберг говорила быстро, почти без пауз.

— Но вы не указали возможный триггер. Есть ли сейчас у вас версии, что могло запустить процесс?

Ковальский помолчал, собираясь с мыслями.

— У меня есть несколько версий. Но все они пока лишь гипотезы.

— И всё же, — настаивала американка.

Учёный вздохнул.

— Наиболее вероятным мне представляется достижение критического значения тёмной энергии. Вселенная расширялась всё быстрее, и в какой-то момент ткань реальности просто не выдержала напряжения. Представьте себе резиновую ленту, которую растягивают всё сильнее. В какой-то момент она рвётся. Наша вселенная начала рваться.

— Но что именно послужило спусковым крючком? — не отступала Гринберг.

— Я не знаю. И никто не знает. Возможно, это естественный цикл существования вселенной. Возможно, последствия какого-то события, произошедшего миллиарды лет назад. А возможно, мы никогда этого не узнаем, потому что причинно-следственные связи — это тоже часть реальности, которая сейчас разрушается.

Гринберг хотела задать ещё вопрос, но распорядитель уже указывал на другого выступающего. Им оказался доктор Хидэки Танака из Токийского университета. Он поднялся на трибуну медленно, опираясь на трость, которой Ковальский раньше у него не замечал.

— Я хочу показать вам то, что записала одна из наших камер наблюдения неделю назад, — проговорил Танака.

Экран за его спиной сменил изображение. На нём возникла запись, сделанная, судя по качеству, камерой городского наблюдения. Улица в каком-то городе, который Ковальский не опознал. Люди шли по тротуару, проезжали машины, всё выглядело обыденно. Потом в центре кадра воздух задрожал, как над горячим асфальтом, и прямо посреди улицы возникло что-то, похожее на зеркало овальной формы, висящее в пустоте. Зеркало отражало ту же улицу, но с другого ракурса, и в нём можно было разглядеть спины людей, стоящих перед камерой.

— Пространственная петля, — прокомментировал Танака, поясняя ситуацию. — Объект может видеть собственную спину через оптическое искажение. Подобные аномалии фиксируются всё чаще.

Изображение сменилось. Теперь на экране была степь, по которой медленно ползла тень. Тень была неправильной. Она двигалась против солнца и имела форму, не соответствующую ни одному предмету на земле.

— Это записано в Монголии три дня назад. Тень существует сама по себе, без объекта, который её отбрасывает. Мы предполагаем, что это ещё одно проявление пространственной деламинации, когда физические свойства объекта отделяются друг от друга. Свет и масса, форма и положение, они перестают быть связанными.

Виктор почувствовал, как у него мгновенно пересохло в горле. Он слушал Танаку и думал о том, что происходящее всё больше напоминает кошмарный сон, в котором привычные законы мироздания отменяются один за другим, и никто не знает, какой закон рухнет следующим.

После Танаки был десятиминутный перерыв. Ковальский поднялся и направился к столикам с водой и кофе, установленным в задней части зала. Там уже толпились люди, негромко переговариваясь. Виктор взял стакан с водой и отошёл к стене, надеясь немного побыть в тишине. Не вышло.

К нему подошёл Пател, держащий в руке чашку с чаем. От чашки поднимался пар, пахнущий бергамотом.

— Вы слышали, что сказал Левин? — спросил он, останавливаясь рядом.

— Слышал.

— И что вы думаете?

Ковальский помолчал, глядя в свой стакан.

— Я думаю, что он прав, — пожал плечами мужчина. — Мы действительно не знаем, что будет внутри ковчегов. Но я думаю, что у нас нет выбора.

— Выбор есть всегда, — возразил Пател.

— Нет, — покачал головой физик. — Не всегда. Иногда остаётся только одно действие, и ты либо делаешь его, либо перестаёшь действовать вообще. Перестать действовать проще всего. Гораздо труднее продолжать, когда не уверен в исходе.

Индус ничего не ответил. Он отпил чай и ушёл, оставив Ковальского наедине с его мыслями.

***

Перерыв закончился, и участники симпозиума снова заняли свои места. Теперь на трибуну поднялся человек, чьё выступление Виктор ждал с особенным напряжением. Инна Соколова, главный инженер проекта «Омега».

Она была невысокой, худощавой женщиной с коротко стриженными тёмными волосами, как у Гринберг. Одевалась Соколова всегда строго, в деловые костюмы тёмных тонов, и сегодняшний день не стал исключением. На фоне пёстро одетых зарубежных коллег она выглядела подчёркнуто, почти демонстративно сдержанно.

— Уважаемые коллеги, — начала она, и голос её прозвучал ровно, без дрожи и лишних эмоций. — Я представлю текущий статус проекта «Омега».

Экран позади неё ожил, демонстрируя трёхмерную модель объекта. Ковчег представлял собой идеально чёрную сферу, парящую в пространстве и не отражающую свет. Сфера медленно вращалась, и при взгляде на неё у Ковальского, как всегда, возникало странное чувство, будто он смотрит не на предмет, а на отверстие в реальности.

Хотя, конечно, сам объект не являлся сферой, как на графике. У него будет совсем иная форма, но здесь для упрощения решили сделать именно так.

— На данный момент заложены четыре ковчега, — продолжила Соколова. — В России, на территории Сибирского федерального округа, в тридцати километрах от Новосибирска. В Китае, в провинции Цинхай. В Соединённых Штатах, в штате Невада. И в Индии, в предгорьях Гималаев. Великобритания готовит площадку в Шотландии. Строительство начнётся через две недели.

— Каковы сроки завершения? — спросил кто-то из зала.

— От шести до девяти месяцев для первых четырёх объектов, — ответила Соколова. — Ещё столько же для британского ковчега и дополнительных, которые планируется заложить в Бразилии и Южной Африке.

— Это слишком долго, — подал голос Гуннарссон, резко, почти грубо.

— Да, — согласилась Соколова. — Это долго. Но быстрее невозможно. Технология требует предельной точности. Малейшая ошибка в расчётах, и вместо стабильного пузыря мы получим сингулярность, которая уничтожит всё в радиусе нескольких сотен километров.

— А вы уверены в расчётах? — спросил Чэнь.

Женщина посмотрела на него чуть задумчиво.

— Расчёты проверены семнадцатью независимыми группами в десяти странах. Ошибки исключены. Но я не могу гарантировать, что сама теория верна. Мы опираемся на гипотезы, которые невозможно проверить экспериментально до момента запуска.

— То есть первый запуск будет экспериментом? — уточнил Чэнь.

— Да, — сухо ответила Соколова. — Как и второй, и третий, и все последующие. Мы войдём в историю как люди, проведшие самый масштабный эксперимент в истории человечества без возможности предварительных испытаний.

По залу прокатился смешок, правда, тут же увядший. А Соколова перелистнула изображение. Теперь на экране была схема энергоснабжения ковчега.

— Основной вопрос, который мне задают чаще всего, — продолжила она, — откуда ковчег будет получать энергию, когда внешняя вселенная перестанет существовать. Ответ звучит парадоксально, но он логичен. Ковчег будет использовать энергию распадающегося вакуума.

Она обвела указкой границу между чёрной сферой и окружающим пространством.

— Когда ткань реальности начнёт рваться, на границе между нашим стабильным пузырём и внешним хаосом возникнет колоссальный перепад потенциалов. Ковчег спроектирован так, чтобы улавливать эту энергию и преобразовывать её в электричество, тепло, всё, что необходимо для жизнеобеспечения.

— А если вакуум не распадётся? — спросил Пател.

Женщина помедлила.

— Тогда ковчег будет использовать внутренние резервы. Их хватит на сорок лет. После этого система жизнеобеспечения отключится.

— И что потом? — не унимался индус.

— Потом ничего. Потому мы и делаем ставку на энергию распада. Ковчег — это парус, который должен поймать ураган. Если урагана не будет, то и парус не сработает.

Она замолчала, давая залу осмыслить сказанное. Ковальский смотрел на неё и думал о том, что сколько мужества нужно, чтобы говорить такие вещи спокойно, буднично, словно речь идёт о замене батарейки в пульте управления.

— Теперь о втором контуре, — откашлялась Соколова. — Система рециркуляции энтропии.

Экран показал сложную схему с замкнутыми кривыми.

— Внутри ковчега мы создаём замкнутую времениподобную кривую микроскопического масштаба. Энтропия, производимая системами жизнеобеспечения, будет не накапливаться, а перематываться и перерабатываться. Теоретически это позволит поддерживать внутреннюю среду ковчега бесконечно долго. Но теория не проверена, и я честно вас об этом предупреждаю.

— А люди? — спросила Гринберг.

— Что люди?

— Как энтропийная петля повлияет на людей?

Учёная чуть нахмурилась.

— Согласно расчётам, никак. Но расчёты могут не учитывать всех факторов. Сознание, память, субъективное восприятие времени, всё это слишком сложные феномены, чтобы моделировать их с абсолютной точностью.

— То есть, — медленно произнесла Гринберг, не унимаясь, — мы можем оказаться в ситуации, когда наши тела будут сохранены, но сознания окажутся запертыми в одном бесконечном мгновении?

В зале стало тихо.

— Да, — сказала Соколова. — Можем.

Тишина висела долго, почти минуту. Потом слово взял представитель британской делегации, сэр Артур Макфилд, сухопарый пожилой мужчина с аккуратно подстриженной седой бородой.

— Я хочу уточнить практический вопрос, — проговорил он с тем особым британским акцентом, который Ковальский всегда находил немного старомодным. — Кто будет отбирать кандидатов для размещения в ковчегах?

Женщина переглянулась с представителями Координационного совета.

— Это не моя компетенция. Проект «Омега» занимается только технической стороной. Отбор кандидатов, критерии, квоты по странам, всё это решается на уровне совета.

— И когда будет принято решение? — настаивал Макфилд.

— Решение уже готовится, — ответила представительница Госдепартамента. — Документ будет представлен на следующей сессии.

— Я надеюсь, — произнёс Макфилд ледяным тоном, — что в процессе отбора будут участвовать не только политики, но и учёные. Мы не можем допустить, чтобы места в ковчегах распределялись по принципу политической лояльности.

— Ваше мнение учтено, — ответила представительница Госдепартамента так же ледяным тоном.

Ковальский заметил, как Соколова чуть поджала губы. Она явно не хотела ввязываться в этот спор, и он понимал почему. Технические вопросы можно решить с помощью расчётов и чертежей, но вот политические вопросы не решаются ничем, кроме воли и силы, и сейчас, когда мир рушился, сила становилась единственным мерилом.

Следующим выступал представитель Японии, профессор Кэндзи Такахаси, специалист по квантовой топологии. Он говорил медленно и осторожно, тщательно подбирая слова.

— Я хочу обратить внимание на одну деталь. В записях аномалий, которые мы видели, присутствует одна общая черта. Все они локальны. Они затрагивают отдельные участки пространства и времени, но не распространяются на всю планету сразу.

— И какой вывод вы из этого делаете? — спросил Гуннарссон.

— Вывод может быть двояким, — ответил Такахаси. — Либо процесс расслоения находится на ранней стадии и со временем станет глобальным. Либо существуют факторы, препятствующие глобализации. Если верно второе, то мы можем попытаться усилить эти факторы.

— Какие именно факторы? — спросил Чэнь.

— Я не знаю, — признался Такахаси. — Но сам факт, что аномалии не расширяются бесконтрольно, даёт некоторую надежду. Возможно, пространство-время обладает механизмами самовосстановления, о которых мы не подозреваем.

— Или мы просто не видим общей картины, — вставил Пател. — То, что аномалии кажутся локальными сейчас, не означает, что они не станут глобальными завтра.

— Верно, — согласился Такахаси. — Но мы обязаны исследовать все возможности.

После японца выступали ещё несколько учёных, но Ковальский уже не особо их слушал. Мысли его текли в странном направлении, не имеющем прямого отношения к докладам. Он думал о том, что все эти люди, собравшиеся в зале, пытаются найти логику там, где её, возможно, нет. Человеческий разум устроен так, что он ищет закономерности даже в хаосе, и это качество помогало человечеству выживать на протяжении всей его истории. Но сейчас, когда хаос был фундаментальным, когда он пронизывал саму ткань бытия, поиск закономерностей мог оказаться бессмысленным. Или, напротив, единственным, что у них осталось.

Заседание возобновилось после небольшого второго перерыва. Виктор, так и не притронувшийся к кофе, вернулся на своё место. Вронская наклонилась к нему и тихо произнесла:

— Ты выглядишь уставшим.

— Я в порядке.

— Не лги.

Ковальский не ответил. Ему не хотелось обсуждать своё состояние, и дело было не в усталости. Просто он чувствовал, что внутри него нарастает странное, почти невыносимое напряжение, причину которого он не мог определить. Возможно, так на него действовало сочетание слишком большого объёма информации и слишком малого количества определённости.

На трибуну снова поднялся Гуннарссон.

— Я хочу представить данные, которые мы получили час назад, — пробормотал он. — Это срочное сообщение от группы наблюдения в Чили.

Экран снова ожил. На этот раз на нём была карта неба, усеянная точками звёзд. Но с картой явно было что-то не так. Некоторые звёзды выглядели странно, будто их свет рассеивался в каком-то невидимом тумане.

— Обсерватория Параналь зафиксировала исчезновение ещё трёх астрономических объектов. Это не взрывы, не коллапс. Они просто перестали наблюдаться. Свет от них больше не доходит до Земли.

— Это то, о чём говорил Ковальский? — спросил кто-то. — Расслоение метрики?

— Да, — ответил Гуннарссон. — Вероятнее всего, пространство между нами и этими объектами перестало существовать в привычном понимании. Они не исчезли. Просто между нами и ними больше нет ни расстояния, ни направления.

Виктор слушал и чувствовал, как внутри него растёт отчаяние. Он знал, что это произойдёт. Он предсказывал это ещё десять лет назад. Но знать и увидеть собственными глазами, это разные вещи.

— Сколько времени у нас осталось? — спросила Гринберг.

Швед развёл руками.

— Мы не можем точно рассчитать. Процесс ускоряется. Если экстраполировать текущие темпы, то через пять-шесть месяцев аномалии станут глобальными.

— А через год?

— Через год может не остаться ничего.

В зале снова стало тихо. Ковальский обвёл взглядом лица коллег. Кто-то сидел, опустив голову. Кто-то нервно крутил в пальцах ручку. Кто-то смотрел прямо перед собой невидящим взглядом. И только представители Координационного совета сохраняли всё то же выражение каменной, непроницаемой сосредоточенности.

— Я предлагаю перейти к обсуждению строительства ковчегов, — произнёс представитель совета. — Времени на общие дискуссии у нас почти не осталось.

Соколова снова поднялась на трибуну.

— Я представлю текущий график строительства и распределения ресурсов, — проговорила она. — Как я уже говорила, четыре ковчега находятся в активной фазе строительства. Россия строит объект в Сибири. Китай, в Цинхае. Соединённые Штаты, в Неваде. Индия, в Гималаях. Британский ковчег в Шотландии переходит в стадию закладки фундамента через две недели.

— Что насчёт других стран? — спросил Окойе.

— Остальным странам будет оказана помощь в эвакуации к точкам размещения, — ответила представительница Госдепартамента. — Квоты на размещение будут распределены пропорционально численности населения и вкладу в проект.

— Кто определяет пропорции? — резко спросил Окойе.

— Координационный совет.

— В котором большинство мест принадлежит странам, уже строящим ковчеги, — произнёс африканец с обвинением. — Это замкнутый круг.

— Это реальность, — сухо ответила представительница. — У нас нет времени на переговоры о перераспределении влияния. Мы действуем в условиях чрезвычайной ситуации.

— Чрезвычайная ситуация — удобное оправдание для сохранения статус-кво.

Представительница не ответила.

Ковальский слушал этот спор и думал о том, что на бумаге всё выглядит идеально. Есть план. Есть график. Есть распределение ресурсов. Есть квоты, пусть и несовершенные. Но как это будет работать в реальности, когда начнётся паника? Когда миллионы людей поймут, что ковчеги существуют и мест в них на всех не хватит? Когда государства, не получившие доступа к технологии, попытаются захватить её силой?

Он вспомнил слова Левина о том, что они берут на себя ответственность, которую ни одно поколение до них не брало. Левин был прав, но он не договаривал самого главного. Ответственность эта включала не только благие намерения, но и готовность принимать решения, которые кого-то обрекут на гибель. Иллюзий на этот счёт Виктор не питал.

— Академик Ковальский, — вывел его из задумчивости голос Вронской. — Вам слово.

Он поднялся и направился к трибуне. Мужчина шагал медленно, чувствуя, как десятки взглядов упираются ему в спину. Поднявшись на возвышение, он остановился и несколько секунд смотрел в зал, собираясь с мыслями.

— Я хочу сказать кое-что, — начал он, и голос его прозвучал чуть тускло. — Не о физике. О другом.

Он помолчал.

— Все мы здесь учёные. Да, почти все. Мы привыкли сомневаться, проверять, перепроверять. Но сейчас у нас нет на это времени. Нам придётся действовать на основе неполных данных и несовершенных теорий. Это пугает. Меня это пугает. Но я хочу напомнить, что страх — это не оправдание для бездействия.

Он обвёл зал взглядом.

— Проект «Омега» — это не гарантия спасения. Это попытка. Возможно, она провалится. Возможно, ковчеги не выдержат. Возможно, мы никогда не узнаем, сработали они или нет. Но если мы не попробуем, мы не узнаем точно.

Он замолчал, подбирая слова.

— Я помню, как десять лет назад меня называли сумасшедшим за гипотезу деламинации. Теперь её называют провидческой. Это не комплимент мне. Это констатация того, что реальность превзошла самые смелые фантазии. Я не хочу, чтобы в последний миг кто-то сказал, что мы могли спасти человечество, но не попытались.

Он замолчал.

— У меня всё, — закончил он и спустился с трибуны.

Зал молчал. Не потому, что был потрясён или убеждён. Просто все понимали, что за словами Ковальского стоит та же пустота, что и за их собственными мыслями. Пустота неопределённости, в которую они все вместе падали, и никто не знал, что ждёт их внизу.

Заседание продолжалось ещё около часа. Обсуждались технические детали, сроки, логистика. Виктор слушал вполуха. Он думал о том, что все эти разговоры, при всей их важности, напоминают попытку заклеить трещину в дамбе листом бумаги. Трещина становилась всё шире, и вода уже просачивалась сквозь неё, но люди продолжали обсуждать, какого цвета должна быть бумага.

Когда заседание закончилось, он поднялся и медленно направился к выходу. У дверей его догнал Левин.

— Виктор, подожди.

Ковальский обернулся.

— Ты действительно веришь в то, что сказал?

— Во что именно?

— В то, что мы должны попытаться.

Учёный помолчал.

— Я не знаю, во что я верю, — произнёс он наконец. — Но я знаю, что ничего не делать, гораздо хуже.

— Хуже для кого?

— Для меня. Я не смогу просто сидеть и смотреть, как всё исчезает. Мне нужно что-то делать, даже если это бессмысленно.

Марк кивнул.

— Это честный ответ. Жаль только, что честность не спасает миры.

Он ушёл, а Ковальский остался стоять в коридоре, глядя на цифровое табло, на котором продолжала гореть надпись: «Международный симпозиум по глобальным геофизическим и астрофизическим аномалиям. Август 2055 год. Сессия № 12». Завтра должна была состояться тринадцатая сессия. Послезавтра — четырнадцатая. И так до тех пор, пока цифры не потеряют всякий смысл вместе с течением времени, которое они призваны были измерять.

Он повернулся и пошёл прочь, думая о том, что где-то в Сибири, в тридцати километрах от города, где живут его внуки, строители заканчивают свою смену на площадке объекта «Омега-1». Они устали, они хотят есть, они не думают ни о каких квантовых флуктуациях. Они просто кладут бетон и монтируют арматуру, потому что кто-то сказал им, что это важно. Может быть, это и есть та самая надежда, которую Ковальский безуспешно искал в графиках и формулах. Надежда не на то, что ковчег выдержит, а надежда на то, что люди продолжают делать своё дело, даже зная, что оно может оказаться напрасным.