Бабочка Астафьева

Астафьев – известный позднесоветский писатель. Строил из себя простого мужика в литературе. Воевал, бродяжничал, голодал. К концу СССР был очень благополучным советским литературным деятелем. После распада СССР, приспосабливаясь к новым хозяевам жизни, стал «литературным власовцем», стал «пинать мёртвого тигра», как говорят китайцы, то есть гадости писать о советской жизни и советском строе, хотя при СССР никаким оппозиционером никогда не был. Стал, например, уверять всех, что в войну надо было сдаться немецким фашистам. В общем, как мог подмахивал антисоветчикам, находившимся у власти.
И вот в 1999 году, в год его 75-летия, за два года до его смерти, как выяснилось, собрался наш литератор отметить свой юбилей в Москве. Аж в главной библиотеке России – в Российской государственной библиотеке, вблизи Кремля, во второй в мире по размерам библиотеке, храме науки, интеллекта и ума.
Мне посчастливилось в ту пору пользоваться этим храмом знания – каждый день ходил туда. Была суббота, самый посещаемый день. Есть в главном здании этой великой библиотеки главная лестница – роскошное, помпезное сооружение, и над ней что-то вроде балкона. Вид отсюда – великолепный. Огромные потолки, колонны, сама лестница под ногами, люди, анфилада гигантского прохода в самый торжественный читальный зал – третий, воистину, чудо света.
Кругом ходят люди, и я иду мимо балкона. Смотрю – стоит сам Астафьев. Сразу узнал его – он постоянно мелькал по ящику. Стоит, судя по всему, ждёт, что все сейчас подбегут к нему и будут его честововать. А в библиотеке народ привычный, знающий, всё академики да доктора наук, этих никем и ничем не удивишь, спокойно проходят по своим делам.
Стоит писатель и литературный власовец этак сиротливо. Очевидно, должна была подъехать телевизионная съёмочная группа и его снимать для новостей. Но никого, почему-то нет. И толпа почему-то около нашего клеветника-антисоветчика не собирается.
Меня в тот момент поразила его внешность. Я видел его вживую в первый и в последний раз в жизни. Главное – у него было совершенно красное лицо человека, много и долго употребляющего, лицо алкаша. Не то со страха он хорошо накачался накануне или прямо с утра употребил, не то просто много лет не просыхал, не знаю. Ещё важная деталь – одет он был в некий чопорный по западному костюм, С БАБОЧКОЙ на шее.
Эта несчастная бабочка на Астафьеве меня до сих пор и смешит, и даже уязвляет. Он – простой мужик с грубым испитым лицом, по крайней мере, всю жизнь игравший под простого мужика – и в бабочке. В этом было что-то унизительное, что-то вроде старого человека, просящего на бедность. Даже не для него унизительное, а для всей России. Всё же – известный писатель, одно собрание сочинений – пятнадцать томов.
Я думаю, кто-то, кого он тогда слушался, может быть, жена или даже режиссёр телевидения, чтобы хоть как-то скрасить его откровенно алкогольный цвет лица, уговорил его нацепить на себя этот очень строгий костюм с этим дурацким галстуком. Возьмите простого пьющего дворника с диким от перепоя лицом, за семьдесят, этак, лет и затяните его в этот совершенно неподходящий ему торжественный бабочко-смокинговый прикид – и вы поймёте, как жалко и смешно выглядел писатель. Да ещё никто его, почему-то, не собирался почитать на этом балконе, а все спокойно шли мимо.
Я даже не замедлил шаг. Не люблю кидаться к известным личностям, увидев их вживую. Даже нагло разглядывать их в людном месте, как многие делают, не люблю. Понятно, что он очень хотел в этот момент, чтобы его окружили поклонники, спрашивали бы его о его великой писательской мудрости (ха-ха-ха!), просили бы автографы, фотографировались бы на его фоне и задавали бы ему умные или глупые вопросы.
Но ничего этого не было. И я был и остался не тем человеком, который бы так себя вёл. Если бы вокруг него стояла толпа, то я бы, наверное, остановился и прислушался бы, чего говорят, но просто так подходить к одинокому, да ещё к известному, пьющему человеку, который меня не знает … Да ещё в этой дурацкой бабочке!
Ах, как ему хотелось популярности, как он мечтал видеть вокруг себя восторженную толпу! Готов был даже для этого нацеплять на себя всякие глупости, вроде этой бабочки.
Лучше бы пить бросил. И перестал бы из себя, простого пишущего старика, строить американского шоумена в бабочке …
Наверное, вскоре всё же приехала съёмочная группа, столь страстно ожидаемая им. Потихоньку вокруг съёмки, скорее всего, собрались какие-нибудь люди, не все же в великой библиотеке такие уж умные, есть и люди попроще. Нет, над алкашом в бабочке они, скорее всего, не стали бы смеяться, просто бы, едва сдерживаясь, в глубине души смеялись бы над этим клоуном.
Впрочем, напрасно я так о нём. Ему уже было семьдесят пять. Через два года он умрёт в своей деревушке Овсянке недалеко от моей родины – Красноярска. Земляк. Надо пожалеть старого, глупого или просто поглупевшего от старости и алкоголя писателя. Только вот напрасно он предал свою Советскую родину, напрасно пил. И напрасно нацепил эту дурацкую бабочку в главном, самом умном месте столицы нашей Родины Москве.