Отрывок из повести Доминанта

Я был седьмым ребёнком в семье. Отец хотел, чтобы сын пошёл по его стопам и стал адвокатом, но я желал лишь одного — познать себя. После долгих бесед и обильных слёз мне позволили идти собственным путём. Так я стал одним из учеников Вишвамитры.
Гуру учил нас воспринимать мир в его целостности, где ничто бесследно не исчезает, а рождаясь и умирая, перетекает из одних форм в другие. Человек в этом меняющемся мире наделён способностью познавать окружающую действительность и преобразовывать её по законам красоты. Из-за лености многие люди не осознают своей силы, становятся рабами жадности, властолюбия, порочных страстей...
В качестве примера таких глупцов гуру приводил англичан, которые вывозят на кораблях в Англию золото Индии, насилуют женщин, но не прикасаются к главным богатствам древней страны — ведическим знаниям. Поскольку эти «жадные и лживые людишки» в своих газетёнках усиленно поливали грязью всё происходящее в Советском Союзе, то Вишвамитра решил, что ваша страна достойнейшая из достойных.
В небольшой библиотечке нашего ашрама появились переводы статей из советских газет с портретами стахановцев. Мы стали изучать русский язык. Во мне крепло желание увидеть воочию вашу легендарную страну, чтобы, вернувшись, поделиться полученным опытом у себя на родине. Я был уверен в своих силах. Остальное ты уже знаешь.
Надежда подправила толстым прутом горевшие в костре ветки и приободрила Ананда:
— Рассказывай, рассказывай. Ты разочаровался в нашей стране?
— Нет, — ответил он после минутного раздумья и пояснил: — Разумеется, здесь всё не так, как представлялось в Индии. Я был уверен, что у вас беспаспортная система и полная свобода перемещения внутри страны. Ведь об этом мечтал Ленин*. Из-за этой фантазии я и пострадал. Но это мелочь. Ваши люди полны энтузиазма, веры в будущее, а у нас в Индии всем заправляют чужеземцы-англичане. У вас «нет ни чёрных, ни цветных», а мы на своей родине люди второго сорта, да ещё и между собой разделены по кастам. Вы стремитесь к равенству и братству, а капиталистические страны живут грабежом и унижением людей других национальностей, другого цвета кожи. Американцы разбогатели за счёт отобранных у индейцев земель и рабского труда насильно завезённых из Африки негров. В Германии идёт охота на евреев. В СССР ничего подобного нет. Поэтому даже многие из заключённых Волголага, несмотря на полуголодную жизнь и рабский труд, гордятся своей страной. Разумеется, теория и практика в СССР ещё далеки от совпадения, но это временно.
— Ты бежал из лагеря, чтобы вернуться в Индию?
— Нет. Я о себе не привык много думать. Меня попросили помочь, и я пообещал. Моим соседом по нарам был отец Павел — православный священник, который во время Гражданской войны был у Колчака членом Временного церковного управления. Мы сдружились. В нём чувствовалась внутренняя сила, которую я сам к тому времени начал терять. Однако у отца Павла это был третий срок. Наружно он выглядел неважнецки и сознавал, что живым ему на волю не выйти. От него я узнал об архиепископе Андрее**, который руководил духовенством Третьей армии. Несколько лет назад их пути пересеклись в одном из ИТЛ, и архиепископ Андрей поведал отцу Павлу о спрятанных в одном из домов вблизи Югской пустыни*** древних иконах, в числе которых была семейная икона рода Ухтомских из родовой усадьбы в Вослома****. Отец Павел поклялся, что сделает всё возможное, чтобы спасти иконы от затопления водами Рыбинского водохранилища, а семейную икону Ухтомских передаст брату Андрея – епископу Охтинскому Алипию, в миру Алексею Алексеевичу Ухтомскому*****, единственному из оставшихся в живых представителей древнего княжеского рода Рюриковичей.
— Постой, постой, – перебила его Надежда. – ты что-то путаешь. Алексей Алексеевич Ухтомский читает у нас лекции по физиологии. Я хорошо знаю его. Да, он потомок Рюриковичей, до революции был князем, но сейчас это известный советский академик, не имеющий ничего общего с религией.
— Я путаю? Оба брата Ухтомских глубоко религиозные люди. Но у вас в стране религиозность почему-то считается анахронизмом, мешающим построению коммунизма. Церкви разрушают, священников ссылают в лагеря! Разве ты не знаешь об этом? В такой ситуации, академик Ухтомский вынужден чётко разграничивать, что говорить в храме сестрам и братьям по вере, что студентам в университетской аудитории, а о чём лучше совсем промолчать.
— Алексей Алексеевич не трус!
— Я не называю его трусом. Вера – дело личное. У вас есть поговорка «Богу – богово, а кесарю – кесарево». Вот Ухтомский и даёт приходящим к нему именно то, за чем они пришли, а не «мечет бисер перед свиньями».
— Ты заговариваешься! Студенты не свиньи! – Возвысила голос Надежда.
Ананд слегка отодвинулся и, обратив к ней лицо, поинтересовался:
— Мне рассказывать дальше, или как?
— Извинись за свиней!
— Это образное выражение, а не моя характеристика твоим друзьям, но если ты настаиваешь…
— Настаиваю!
— Тогда извини. Вероятно, я ещё недостаточно хорошо овладел всеми нюансами русского языка.
Некоторое время они сидели молча, потом Надежда попросила:
— Рассказывай дальше. Я тоже погорячилась. Довольно трудно переварить информацию о том, что советский академик верит в Бога, более того, является епископом и наставляет в вере сотни, а может даже тысячи граждан нашей страны.
— На чём я остановился?
— На спасении икон.
— Да. На спасении икон. Так вот, отец Павел нарисовал прутиком на песке карту деревни, план погреба и обозначил место клада. Потом разровнял песок и попросил меня восстановить всё стёртое по памяти. Убедившись, что я хорошо запомнил и смогу самостоятельно ориентироваться на месте, сообщил домашний адрес Ухтомского и взял с меня клятву, что, оказавшись на свободе, приму все меры по спасению древних православных икон. Примерно через неделю после нашего разговора он умер. Шансов выйти в ближайшее время на свободу у меня не было никаких и, чтобы исполнить данное отцу Павлу обещание, я решился на побег.
— Там же кругом охрана!
— Всё просто. Очистил тело постом и в одну из ночей перевёл организм в состояние самадхи, при котором все процессы жизнедеятельности почти прекращены: снижена температура тела, пульс не прощупывается, дыхание приостановлено до такой степени, что рядовому фельдшеру его невозможно уловить. Меня приняли за мертвеца и положили тело вместе с телами ещё девяти заключённых в стоявший на границе ИТЛ полуразрушенный сарай, чтобы на следующий день увезти и закопать в отведённом для этих целей месте. Как только двери сарая закрылись, я стал пробуждать тело к жизни. К ночи уже набрался сил, подполз к выходившей за пределы лагеря стене сарая, вытащил гвозди из прогнивших досок и выбрался наружу. Оказавшись на свободе, прислонил доски на место, подсыпал землей и пошёл на железнодорожную станцию в уверенности, что если ваш христианский Бог свёл меня с отцом Павлом, то позаботится и о том, чтобы всё устроить наилучшим образом.
— Из поезда тебя тоже Бог выкинул?
— И из поезда выкинул, и синяков наставил — как бы иначе мы с тобой встретились? Ты для меня посланница Всевышнего. В нужное время оказалась в нужном месте, спасла мне жизнь, поставила на ноги. А тут ещё такой сюрприз — ты учишься в университете, в котором читает лекции академик Алексей Алексеевич Ухтомский! Моя задача упростилась до невозможности: нарисую тебе карту деревни, план погреба, ты передашь всё Ухтомскому и расскажешь об иконах. Он при его высоком положении без проблем оформит разрешение для въезда на подлежащие затоплению территории, заберёт иконы и распорядится ими по своему усмотрению. Разве без вмешательства Высших сил могло всё так удачно соединиться?
— Извини, я в полном замешательстве: сначала ты шокировал меня информацией о том, что советский академик является православным священником. Сейчас говоришь о каких-то Высших силах. В моей голове сумбур. — Надежда подняла с земли прут, встала, сняла с треноги котелок, поставила его на траву, бросила в воду цветы мать-и-мачехи, разминая ноги походила вокруг костра, снова остановилась перед Анандом, посмотрела на него сверху: — Высшие силы это твои индуистские божества, Иисус Христос, Аллах или что-то третье?
Ананд поднял голову:
— Зачем ты так? У Бога тысяча имён, но ни одно из них не является полным. Он за пределами любых имён и определений. Люди приближаются к нему различными путями, отсюда и пестрота религиозных течений. Но его заповеди познаются не умом, а сердцем. Чем глубже человек постигает Бога, тем больше в нём самом любви, радости, умиротворения, благодарности… Истинно верующий, придерживаясь своей веры, никогда не попрекнёт другого: только моя вера истинная, а у тебя всё не так. Однако истинно верующих на земле катастрофически мало, отсюда растут корни атеизма и большинства религиозных войн. Плюс к этому…
— Давай, закончим с религией, – прервала его Надежда. – Ты сам чем планируешь заняться?
— Хотелось бы лично встретиться с потомком древнейшего на Руси царского рода, побеседовать о жизни, о революции. Но я в вашей стране бесправный беглый каторжник, не имеющий на руках никаких документов. Мне в городах появляться опасно. В лагере говорят, что у вас по городам облавы на приезжих устраивают, документы проверяют. Меня в Сталинабаде самого в ходе такой облавы арестовали. Повторений искать не хочу. Буду окольными путями пробираться домой, в Индию…
— Ну вот, только что читал мне лекцию про радость, а теперь «бесправный беглый каторжник». И лицом осунулся… Вставай, посмотрим, как ты ходить можешь.
Ананд принял протянутую ему ладонь, склонил голову и поцеловал запястье.
Надежда отдернула руку:
— Снова за своё? У нас в стране не принято целовать дамам ручки. Это называется барскими замашками.
Слегка оперевшись правой рукой о брёвнышко, Ананд встал самостоятельно и шагнул к Надежде:
— Тебе неприятно?
— Мы должны соблюдать неписаные законы общества.
— Неписаные законы пишутся людьми и людьми же отменяются. Ваше общество стремится к коммунизму, а коммунизм — это свобода, терпимое отношение к любому поведению людей, если таковое не причиняет никому вреда.
— Из тебя получился бы хороший адвокат, если бы пошёл по стопам отца.
— Извини. Меня распирает благодарность к тебе, но я не знаю, как её лучше выразить.
— Ладно, хватит лирики, а то размякну и натворю глупостей! — прервала его Надежда, закусила нижнюю губу, отгоняя ненужные фантазии и, возвращаясь к реальности, скомандовала: — Давай руку! Пока чай заваривается, проведу тебя до ручья и обратно. Мне надо знать, можешь ли ты с моей помощью дойти до нашей деревни.
Ананд послушно опёрся на её руку, сделал несколько шагов и осторожно поинтересовался:
— А зачем уходить отсюда? Здесь…
— Затем, что надо! — нарочито грубо перебила она и тут же поспешила загладить грубость: — Не обижайся, это я вхожу в роль богини, учусь повелевать. А если серьезно, наши деревенские с Досифеей в Ларионовской разговаривали. Она собирается вернуться сюда. Откроет келью, а тут ты на её ложе спишь.
— Пододвинусь…
— Не ёрничай. Вы вдвоём, может, как-то и найдете общий язык, но к ней пойдут паломники с болячками да проблемами. Люди разные. Тобой с твоим нерусским лицом всяк может заинтересоваться.
Они подошли к ручью. Остановились. Разняли руки. Ананд наклонился, зачерпнул ладонями искрящуюся бликами воду, выпрямился, поднёс к губам и медленно, наслаждаясь каждым глотком, выпил.
— Не устал? — шагнула к нему Надежда и промокнула уголком платка застывшие на его лице капельки не то воды, не то пота.
Ананд отрицательно покачал головой:
— С тобой на край света могу идти.
— Тогда возвращаемся наверх, попьём чаю, соберёмся и пойдём, но не край света, а чуть поближе. Пару деньков поживешь у нас на сеновале. Мама моя в курсе дел, переговорит со знающими людьми, тогда и определимся с дальнейшими планами.
***
Никто не помнит, с какого века, но так уж повелось в здешних краях, что ищущие спасения от суеты мира часто уходили не в монастыри, а в леса. Это были мирские монашки. В народе их звали вековуши. Сколько их всего было на Руси в тридцатые годы ХХ века, никто не считал. Некоторые из них слыли прозорливицами и обладали даром исцеления людей от разных недугов.
Такой прозорливицей слыла в местных краях и бывшая насельница Покровского монастыря Досифея. Зиму 1939 года она провела у своей наставницы в деревне Ларионовской и теперь, убедившись, что наставница до конца её дней окружена заботой и вниманием племянника, решила вновь уединиться. Она попрощалась с Аксиньюшкой, как любовно называла старицу, собрала в узелок свои пожитки, положила сверху горбушку хлеба и с восходом солнца отправилась в путь. В Некоузе планировала навестить старицу Стефанию, но та пару дней назад ушла в Быково. Попив на станции кипяточку, Досифея перешла через железнодорожное полотно и в обход деревень, дабы не привлекать к себе излишнего внимания, зашагала к своей земляной келье. На подходе к Иваньковскому ручью нос уловил запах костра. Она сошла с тропки, поднялась по косогору наверх и услышала голоса — мужской и женский. Затаив дыхание, подкралась ближе, согнулась, раздвинула еловые лапы, и, встав на колени, стала наблюдать из елового шатра за сидящими у догорающего костра возле входа в келью незнакомцами.
Они пили чай вприкуску с черникой. Мужчина был среднего возраста, смугл лицом, черноволос, на верхней губе свежий шрам. Давно не бритые щеки и подбородок покрыты густой растительностью, брюки и рубашка в заплатках, но чистые, не мятые. Похож на цыгана, однако на женщину смотрит не свысока, а будто на икону. Кто же он тогда? Женщина на вид моложе, одета по-деревенски, но говор и манеры явно выдают городскую. Судя по примятой траве и размеру кострища, не первый день встречаются, но на мужа с женой не похожи — умиротворённые, не издерганные заботами.
Убедившись, что ни она, ни он не представляют опасности, Досифея раздвинула ветки и в молчании предстала перед ними.
— Ой! — воскликнула женщина и, поднявшись, с минуту недоуменно смотрела на облачённую в чёрное платье монахиню, потом склонилась перед ней в поклоне, выпрямилась и тут же предложила: — Присаживайтесь, матушка, попейте с дороги чайку.
Мужчина, опираясь о бревно руками, тоже медленно встал и почтительно без слов поклонился.
Досифея присела, развязала узелок, достала из него жестяную кружку и, протягивая её незнакомке, поинтересовалась:
— Как величать-то?
— Надежда, — ответила женщина. Налила в кружку чай и вернула старице.
— Помощь какая нужна? — отхлебнув глоток, повернулась Досифея к мужчине.
— Да как сказать, — замялся тот.
— Так и говори. Небось, не от хорошей жизни по лесам бегаешь. Как звать-то, почему не ответил?
— Чандракант, — представился Ананд.
— Как? — Досифея, поперхнувшись чаем, удивлённо подняла на него глаза.
— Я индус, потому и имя нерусское.
— Индусы тоже люди, — помолчав в раздумье, заключила старица. — Над вами там англичане измываются, а мы, русские, здесь сами друг друга изводим. Зачем в Россию подался?
Ананд задумался. Закрыл глаза, помолчал и, решив, что терять нечего, коротко пересказал ей историю своих злоключений. Умолчал лишь об Ухтомском и кладе с иконами.
Досифея слушала с закрытыми глазами, не перебивая. Когда он закончил рассказ, несколько минут ещё пребывала в молчании, потом открыла глаза и неожиданно спросила:
— А почему о главном умалчиваешь? Ни кола ни двора, ни документов, ни места, к которому прибиться, нет. Зачем из лагеря бежал? С таким приметным лицом на свободе долго не нагуляешься. Боишься довериться? Бояться надо не меня, а гнева Божьего, — снова на несколько секунд закрыла глаза, открыла и буднично, как о чем-то рядовом и уже малозначимом, сказала: — Иконы, которые прятал отец Павел, перевезены в надёжное место. Не надо тебе их спасать, себя спасай, а об остальном Господь позаботится.
Ананд с Надеждой удивленно переглянулись. Досифея вздохнула, поставила кружку на траву, поднялась, подошла к своей келье. У входа обернулась, оглядела своих притихших гостей и подвела итог:
— Устала я с дороги. Отдых нужен телу, да и с мыслями надо собраться. Приходите завтра утречком, покуда народ не потянулся, сюрпризом вас порадую. А сейчас ступайте с Богом — вам есть куда идти и ждут вас там. Главное помните, что Господь для преданных всё устраивает наилучшим образом.
Она подняла руку, трижды перекрестила их. Сойдя вниз, обернулась:
— А ты, Чандракант, погоди на людях светиться. Больно уж приметный, а приметных здесь опасаются, не будешь знать, кто и настучал, – и, прежде чем улечься на своё ложе, прокричала: — Молочка принесите к завтраку! Принесёте?
— Непременно, — откликнулась Надежда.

* "Социал-демократы требуют для народа полной свободы передвижения. <…> Это значит, чтобы в России были уничтожены паспорта". (В.И. Ленин ПСС том 7 стр.169)
** Архиепископ Андрей (в миру Александр Алексеевич, князь Ухтомский) приговорён тройкой УНКВД по Ярославской области к расстрелу. Расстрелян 4.09.1937.
*** Югская пустынь — монастырь, находившийся в подлежавшей затоплению зоне Рыбинского водохранилища.
**** Вослома — родовое имение князей Ухтомских в Рыбинском уезда. В настоящее время в деревне нет постоянных жителей.
***** Алексей Алексеевич Ухтомский (13.06.1875-31.08.1942) – князь, в монашестве Алипий, епископ Охтинский, русский и советский физиолог, академик Академии наук СССР.