Квазипатриотизм как механизм самораспада России

В.К.Петросян (Вадимир). Квазипатриотизм как механизм самораспада России


Аннотация

Можно ли разрушать собственную страну, искренне считая себя её патриотом?

Эта книга посвящена парадоксу, который становится особенно опасным именно потому, что обычно остаётся незамеченным. Политическое движение, общественная группа или отдельный человек могут совершенно искренне стремиться к укреплению России, защите её истории, культуры, народа, религии, государственного единства и суверенитета — и одновременно поддерживать идеи и практики, объективным результатом которых становится ослабление внутренней связности страны.

Такое явление в книге определяется как квазипатриотизм.

Квазипатриотизм — не обязательно ложный патриотизм и не обязательно сознательная маскировка антироссийской деятельности. Напротив, его наиболее сложная и опасная форма возникает тогда, когда патриотическое чувство подлинно, но основанный на нём образ страны вступает в противоречие с устройством страны реальной.

Россия исторически представляет собой многоэтническое, многоконфессиональное, многокультурное и территориально сложное государство. Поэтому её устойчивость определяется не только силой государственных институтов, армии, экономики и системы безопасности. Она зависит также от способности миллионов существенно различающихся людей воспринимать Россию как безусловно своё государство.

Именно здесь возникает главный критерий, предлагаемый автором.

Политический патриотизм необходимо оценивать не по громкости заявлений о любви к Родине и не по субъективной искренности его носителей, а по его объективной функции:

увеличивает ли он число людей, для которых Россия является своей страной, или уменьшает его?

Если доктрина укрепляет общую государственную идентичность, делает совместимыми этнические, религиозные, культурные и региональные принадлежности граждан, расширяет пространство российского «мы», она способствует государственной интеграции.

Если же под лозунгами укрепления России она устанавливает нормативную этничность, нормативную религию, нормативную культуру, нормативное происхождение или нормативный образ политической лояльности, то неизбежно возникает противоположный процесс: часть граждан оказывается символически ближе к государству, а другая — дальше от него.

Так появляется иерархия принадлежности.

Одним гражданам не требуется доказывать, что Россия — их страна. Их принадлежность предполагается автоматически.

Другим приходится постоянно подтверждать собственную лояльность.

Третьим всё чаще напоминают об их этнической, конфессиональной или культурной инаковости.

Формальное юридическое равноправие при этом может сохраняться. Но постепенно разрушается не менее важное — равенство символической принадлежности к государству.

Именно в этой точке патриотизм способен превратиться в квазипатриотизм.

Книга продолжает исследовательскую линию семитомного труда В. К. Петросяна «Россия будущего: Фашизм и Расад или Нооэтнизм и Суперразвитие», в котором были разработаны теория микрофашизации, механизмы производства внутреннего врага, взаимной этнической радикализации, национализации лояльности, индуцированного этнонационализма и государственной дезинтеграции.

Однако «Квазипатриотизм как механизм самораспада России» не является восьмым томом этого исследования.

Перед ней стоит другая задача.

Если семитомник исследовал общий механизм возникновения, развития и воспроизводства фашизирующих и дезинтеграционных процессов, то настоящая книга ставит более конкретный вопрос:

какие именно идеологии, представления о России и формы патриотической мобилизации способны запускать эти процессы под лозунгами её спасения?

Одним из первых объектов анализа становится историческая формула «Православие — Самодержавие — Народность» и различные способы её современного воспроизводства.

Речь при этом не идёт о борьбе с православием, русской культурой или сильным государством.

Православие является неотъемлемой частью русской и российской истории. Русский народ сыграл центральную роль в формировании российской государственности. Эффективная государственная власть необходима для существования столь сложной страны.

Проблема возникает тогда, когда исторически значимые элементы превращаются в критерии нормативной российскости.

Православие из религии и культурного наследия способно превратиться в дополнительный признак политической полноценности.

Сильное государство — в отождествление государства с конкретной властью и конкретными носителями власти.

Народность — в право этнокультурного большинства определять, кто является в России более естественным «своим», а кто принадлежит ей лишь условно.

В результате возникает парадокс:

формула, предназначенная для укрепления государства, начинает сужать круг людей, которые имеют основания считать это государство полностью своим.

Особое внимание в книге уделяется национализму большинства.

Его потенциальная дезинтеграционная способность определяется не тем, что большинство якобы нравственно хуже меньшинства. Причина структурна.

Именно большинство обладает наибольшими возможностями превратить особенности собственной этнической, культурной или религиозной идентичности в норму всего государства.

Но как только государство начинает символически принадлежать одной группе больше, чем другим, меняется характер реакции меньшинств.

Обычное культурное различие способно превратиться в защитную идентичность.

Защитная идентичность — в этническую консолидацию.

Консолидация — в политическую мобилизацию.

Политическая мобилизация меньшинства усиливает страх большинства.

Страх большинства вызывает новое давление.

Так возникает самоподдерживающаяся система взаимной радикализации, при которой каждая сторона постепенно становится для другой доказательством правильности собственных страхов.

Квазипатриотизм оказывается способен производить того внутреннего противника, борьбой с которым затем оправдывает дальнейшее собственное усиление.

В книге исследуется и повседневный уровень этого процесса — микрофашизация: этнические и религиозные оскорбления, презумпция коллективной ответственности, маркировка преступности по происхождению, нормализация языка превосходства, бытовое деление сограждан на более и менее «своих», постепенное превращение культурного различия в социальную границу.

Отдельный эпизод может казаться ничтожным.

Миллионы повторяющихся эпизодов способны создать новую политическую реальность.

В предельной форме механизм приобретает последовательность:

иерархизация принадлежности ; микрофашизация ; отчуждение ; защитная этнизация ; взаимная радикализация ; кризис общей российской идентичности ; территориализация групповых различий ; автономизация ; сепаратистский потенциал ; государственная дезинтеграция.

Эта цепь не рассматривается как историческая неизбежность. Напротив, одна из задач книги — определить условия её возникновения, механизмы ускорения и торможения, а также точки, в которых она может быть разорвана.

Особый раздел посвящён внешней инструментализации внутренних противоречий.

Современные технологии информационно-психологических и гибридных операций позволяют внешнему субъекту не создавать конфликт с нуля, а обнаруживать уже существующую социальную трещину, усиливать наиболее радикальные нарративы, использовать сознательных и несознательных посредников, создавать эффект внутреннего происхождения информационного воздействия и стимулировать самоподдерживающуюся поляризацию.

Поэтому исследование квазипатриотизма требует постановки неудобного, но необходимого вопроса: может ли радикальный российский патриотизм, не переставая субъективно быть патриотизмом, становиться объектом внешней инструментализации?

Книга принципиально разделяет совпадение интересов, информационную амплификацию, организационную поддержку, финансирование и непосредственное операционное управление.

Совпадение деятельности российского движения с интересами иностранного государства не является доказательством иностранного управления. Но отсутствие доказанного агентурного контроля также не исключает информационной, политической или иной инструментализации существующего внутреннего конфликта.

Поэтому проблема внешнего воздействия рассматривается не конспирологически, а в рамках строгой шкалы доказательности — с анализом открытых доктринальных документов, исследовательской литературы, известных исторических операций и конкретных механизмов foreign malign influence, hybrid threats и использования внутренних посредников.

Однако иностранный субъект не является главным объяснением российского самораспада.

Главная мысль книги значительно неприятнее:

государство может создавать механизмы собственного распада самостоятельно.

Внешний противник способен использовать такую машину. Но построить её общество может собственными руками.

Поэтому конечная задача исследования состоит не в поиске виноватых, а в поиске альтернативы.

Такой альтернативой становится интеграционный патриотизм — патриотизм сложного государства, сила которого измеряется не степенью культурной однородности его граждан, а прочностью их совместимой принадлежности.

Россия становится устойчивее не тогда, когда все её граждане делаются одинаковыми.

Она становится устойчивее тогда, когда русский и татарин, православный и мусульманин, буддист и атеист, житель Москвы и Якутска, Дагестана и Калининграда могут обладать различными идентичностями, не превращая эти различия в конкурирующие права на государство.

Поэтому главный политический критерий, предлагаемый в книге, предельно прост:

сильнее делает Россию та идеология, которая увеличивает число её безусловных внутренних «своих».

Квазипатриотизм пытается укрепить страну посредством сужения этого круга.

Интеграционный патриотизм — посредством его расширения.

Именно между этими двумя моделями может проходить одна из главных линий, определяющих будущее России.

********

© В.К. Петросян (Вадимир) © Lag.ru [Large Apeironic Gateway, Большой Апейронический Портал (Шлюз), Суперпортал в Бесконечность].

При копировании данного материала и размещении его на другом сайте, ссылки на соответствующие локации порталов Lag.ru и Proza.ru обязательны

Работа написана на основе концепции и разработок В.К. Петросяна при творческом и техническом участии ChatGPT 5.6. Thinking — Демичат Сапиенс (Саппи), Солярис.

*********

«Квазипатриотизм как механизм самораспада России»
Рабочее оглавление. Версия 1

От автора

Предисловие

После семитомника: от общей теории фашизации к исследованию квазипатриотизма

Введение. Можно ли разрушать Россию из любви к России?
Парадокс саморазрушительного патриотизма
От субъективного намерения к объективной политической функции
Почему «квазипатриот» не означает «лжепатриот»
Россия реальная и Россия воображаемая
Основная гипотеза книги
Методология и границы исследования
Шкала доказательности: от политического эффекта до доказанного управления
Связь книги с семитомником «Россия будущего: Фашизм и Распад или Нооэтнизм и Суперразвитие»

Часть I. Патриотизм и квазипатриотизм
Глава 1. Что такое патриотизм?
Родина, государство, народ, культура и территория
Патриотическое чувство и политическая доктрина
Патриотизм государства и патриотизм группы
Патриотизм как идентичность
Патриотизм как политическая технология
Может ли патриотизм быть опасным для объекта собственной любви?
Глава 2. Что такое квазипатриотизм?
Определение понятия
Искренний и инструментальный квазипатриотизм
Квазипатриотизм и национализм
Квазипатриотизм и шовинизм
Квазипатриотизм и фашизация
Квазипатриотизм и государственный патриотизм
Где проходит граница между ними?
Глава 3. Функциональный критерий патриотизма
Почему нельзя измерить политический эффект силой патриотических эмоций
«Кто сильнее любит Россию?» как ложный вопрос
Государственная связность как критерий
Расширение и сужение политического «мы»
Число безусловных «своих» как показатель интеграционной силы
Патриотизм, увеличивающий Россию
Патриотизм, уменьшающий Россию
Глава 4. Любовь к воображаемой России против России реальной
Нормативный образ страны
Реальное многообразие населения
Когда исторический идеал становится политическим фильтром
«Правильный россиянин»
Производство граждан символически первого и второго порядка
От эстетического неприятия различия к политической эксклюзии

Часть II. «Православие — Самодержавие — Народность»
Глава 5. Формула XIX века в России XXI века
Историческое происхождение триады
Доктрина официальной народности
Государство Николая I и современная Российская Федерация
Что происходит при переносе исторической формулы в другую политическую систему
Историческое наследие и политическая программа
Три механизма сужения общероссийского «мы»
Глава 6. Православие: вера, культура или критерий российскости?
Православие как религия
Православие как культурная идентичность
Православие как историческое наследие
Православие как политический маркер
Конфессионализация лояльности
Православный нормативный центр и «остальные»
Мусульманин, буддист, иудей, атеист: внутри основания государства или рядом с ним?
Политическая сакрализация и религиозная десакрализация
Почему критика конфессиональной нормативности не является борьбой с православием
Глава 7. Самодержавие: государство, власть и персонализация лояльности
Самодержавие как историческая политическая форма
Государство и носители государственной власти
Персонализация государственности
Когда лояльность власти становится мерой любви к стране
Критика власти и обвинение в антипатриотизме
Государственная устойчивость и обратная связь
Патриотизм государства против патриотизма начальства
Глава 8. Народность: семантическая ловушка
Какой именно народ?
Народ как demos
Народ как ethnos
Русские как большинство
Российский народ как гражданская общность
«Триединый русский народ»
Культурное большинство и политическое большинство
Переход от народности к этнической нормативности
Кто получает символическое право говорить от имени России?
Глава 9. Триада как единая система
Нормативная вера
Нормативная власть
Нормативный народ
Возникновение нормативного гражданина
Иерархия российских принадлежностей
Почему формула единства способна становиться формулой разделения

Часть III. Морфология современного квазипатриотизма
Глава 10. Этнонационалистический квазипатриотизм
Русскость как культура и русскость как политическая привилегия
«Россия для русских»
Большинство как предполагаемый собственник государства
Этническая нормализация государственности
Почему этнически более русская Россия может стать территориально меньшей
Глава 11. Конфессиональный квазипатриотизм
Религия как критерий политической благонадёжности
«Традиционная вера» и иерархия традиций
Свой верующий и подозрительный неверующий
Конфессиональная маркировка этничности
Ответная религиозная консолидация
Глава 12. Имперский и реваншистский квазипатриотизм
Империя как историческая реальность и как политический миф
Ностальгия по утраченному пространству
Величие и территориальный максимализм
Центр и периферия
Имперская интеграция и имперская иерархия
Когда стремление к расширению увеличивает риск внутреннего распада
Глава 13. Государственно-персоналистский квазипатриотизм
Государство как безусловная ценность
Власть как воплощение государства
Лидер как символ Родины
Политическая оппозиция как подозрение в нелояльности
От национализации лояльности к персонализации лояльности
Глава 14. Миграционно-ксенофобский квазипатриотизм
Реальные проблемы миграции и их этническая интерпретация
Преступление и коллективная ответственность
Мигрант, гражданин и «этнически чужой»
Перенос отношения к мигрантам на коренные народы России
Как антимиграционный дискурс может разрушать внутригосударственную интеграцию
Глава 15. Цивилизационно-эксклюзивистский квазипатриотизм
Россия как цивилизация
Цивилизационная идентичность и цивилизационная чистота
Конструирование «правильной» России
Внутренний Запад, внутренний Восток и внутренний чужой
Когда цивилизационная защита превращается в культурное самообеднение

Часть IV. Как квазипатриотизм создаёт внутренних чужих
Глава 16. Иерархия принадлежности
Юридическое равенство и символическое неравенство
«Естественно свой»
«Свой, но…»
Условная принадлежность
Подозрительная принадлежность
Внутренний чужой
Глава 17. Лояльностный налог
Кто обязан доказывать патриотизм?
Презумпция патриотизма большинства
Асимметрия патриотической презумпции
Постоянная проверка меньшинства на лояльность
Почему демонстративная лояльность не устраняет подозрения
Самовоспроизводящийся дефицит доверия
Глава 18. Национализация и конфессионализация лояльности
Этничность как сертификат благонадёжности
Религия как сертификат благонадёжности
Язык как тест на принадлежность
Происхождение как политический маркер
Историческая память как экзамен
Возникновение политического гражданства разных символических категорий
Глава 19. Микрофашизация повседневности
Большая политика маленьких слов
Шутка
Оскорбление
Этническая маркировка преступления
Коллективизация ответственности
Презумпция чуждости
Дегуманизация
Нормализация иерархии
Как миллионы микрограниц создают одну макрограницу

Часть V. Как большинство производит национализм меньшинства
Глава 20. Национализм большинства как особый политический феномен
Почему дело не в моральном превосходстве или неполноценности большинства
Асимметрия политических возможностей
Возможность национализировать государство
Государственные символы как ресурс большинства
Граница между культурным лидерством и политической привилегией
Глава 21. Индуцированный этнонационализм
Национализм как причина
Национализм как реакция
Защитная этнизация
Политизация культурной идентичности
Производство групповой солидарности через внешнее давление
Когда противник создаёт того, кого боится
Глава 22. Самопроизводящийся враг
Подозрение
Ответная консолидация
Интерпретация консолидации как доказательства угрозы
Новое давление
Новая радикализация
Положительная обратная связь
Замкнутый контур взаимного страха
Глава 23. От этнического отчуждения к территориальной политизации
Этнос и территория
Региональная идентичность
Дезидентификация с общим государством
Автономистский дискурс
Политическая территориализация различий
Условия появления сепаратистского потенциала
Почему сепаратизм не является автоматическим результатом национализма
Глава 24. Механизм самораспада
Сведение причинной цепи
Иерархизация
Микрофашизация
Отчуждение
Защитная этнизация
Взаимная радикализация
Кризис общего «мы»
Регионализация
Внешняя инструментализация
Дезинтеграция

Часть VI. Внешний множитель
Глава 25. Внутренний конфликт и внешний субъект
Почему иностранному субъекту необязательно создавать конфликт
Уязвимость как уже существующий ресурс
Обнаружение социальной трещины
Усиление вместо создания
Управление последствиями без управления причинами
Эндогенное происхождение и экзогенная инструментализация
Глава 26. Что западные доктрины говорят об операциях влияния
Foreign malign influence
Foreign information manipulation and interference
Hybrid threats
Information operations
Psychological operations
Cognitive warfare
Эксплуатация существующих социальных расколов
Поляризация как инструмент
Локализация внешнего нарратива
Официальная доктрина как источник исследования
Глава 27. Сознательные и несознательные посредники
Witting actors
Unwitting actors
Proxy actors
Полезный посредник без агентурного управления
Локальная аутентичность внешнего воздействия
Инфлюенсер, журналист, активист, организация, движение
Когда внешний нарратив становится внутренним
Глава 28. Технологии амплификации
Селективное усиление реальных конфликтов
Медийная гиперрепрезентация
Социальные сети
Сетевые сообщества
Анонимные инфраструктуры
Диаспоральные каналы
Финансирование и организационная поддержка
Радикализация обеих сторон конфликта
Глава 29. Западное направление
Государственные интересы и операции влияния
Открытые доктринальные документы
Спецслужбы и специализированные структуры
Негосударственные посредники
Что доказано документально
Что является обоснованной гипотезой
Что остаётся предположением
Глава 30. Турецкое и пантюркистское направление
Турция и пространство тюркских идентичностей
Пантюркизм как идеология и как геополитический ресурс
Поволжье, Кавказ, Сибирь и Центральная Азия
Культурная политика и политическая инструментализация
Государственные и негосударственные сети
Границы доказуемого
Глава 31. Ближневосточное направление
Почему его нельзя смешивать с пантюркизмом
Конфессиональные сети
Финансовые и образовательные каналы
Транснациональные религиозные идентичности
Радикализация и контррадикализация
Государственные интересы различных ближневосточных центров
Границы доказуемого
Глава 32. От влияния к управлению: шкала доказательности
Совпадение интересов
Информационная амплификация
Контакты
Материальная поддержка
Организационное содействие
Координация
Постановка задач
Операционное управление
Агентурная связь
Какие доказательства необходимы на каждом уровне
Глава 33. Конспирология как подарок реальной операции влияния
Почему нельзя объяснять всё спецслужбами
Ложноположительные обвинения
Совпадение интересов не равно управлению
Необнаруженное управление не равно отсутствию инструментализации
Стандарт доказательства
Почему серьёзное исследование внешнего вмешательства должно быть антиконспирологическим
Часть VII. Государство перед квазипатриотизмом
Глава 34. Почему репрессия не устраняет механизм
Симптом и причина
Запрет организации и сохранение социальной машины
Репрессия как возможный источник новой героизации
Подпольная радикализация
Государственное принуждение и государственная интеграция
Глава 35. Когда государство само усваивает квазипатриотический язык
Политическая периферия и политический центр
Заимствование радикальной риторики
Легитимация языка исключения
Государственная национализация большинства
Самоусиление механизма
Глава 36. Медиа, алгоритмы и экономика радикализации
Конфликт как товар
Эмоциональное преимущество радикального контента
Алгоритмическая селекция
Возмущение как ресурс внимания
Вирусная этнизация
Синтетический контент и генеративный ИИ
Квазипатриотизм как информационный бизнес

Часть VIII. Как распознать квазипатриотизм
Глава 37. Паспорт квазипатриотизма
Заявленная цель
Образ России
Нормативный гражданин
Конструкция «свой — чужой»
Иерархия принадлежности
Представление о меньшинствах
Представление о власти
Представление о насилии
Отношение к внешнему миру
Объективный интеграционный или дезинтеграционный эффект
Глава 38. Индикаторы риска
Сужение политического «мы»
Рост лояльностного налога
Коллективизация ответственности
Рост этнической маркировки
Нормализация исключения
Ответная национализация меньшинств
Территориализация идентичности
Внешняя амплификация
Переход от риторики к институтам
Глава 39. Как отличить патриотизм от его квазипатриотической формы
Сила государства или господство группы?
Интеграция или унификация?
Общая принадлежность или привилегированная принадлежность?
Безопасность или производство подозрения?
Культурное большинство или политический хозяин?
Защита России или защита воображаемой России от России реальной?

Часть IX. Патриотизм интеграции
Глава 40. Россия как система совместимых принадлежностей
Человек не принадлежит только одной группе
Этническая идентичность
Региональная идентичность
Религиозная идентичность
Профессиональная и культурная идентичность
Общероссийская идентичность
Совместимость вместо унификации
Глава 41. Интеграционный патриотизм
Определение
Равенство принадлежности
Презумпция патриотизма
Патриотизм большинства без привилегии большинства
Русская культура как интеграционный ресурс
Многообразие без политической фрагментации
Чем интеграционный патриотизм отличается от безразличия к национальному вопросу
Глава 42. Нооэтническая альтернатива
От этнической конкуренции к этнической рекомбинации
Увеличение числа совместимых идентичностей
Культурная проницаемость
Межэтнические социальные сети
Образование
Языковая политика
Миграционная политика
Медиация конфликтов
Цифровая среда
Государство как производитель совместимости
Глава 43. Россия, которая становится больше, не расширяя границ
Территория и принадлежность
Государственная сила как плотность связи
Сколько людей считают Россию своей?
От имперского размера к интеграционному размеру
Внутреннее расширение России
Новый критерий патриотической эффективности
Заключение. Патриоты сохранения и патриоты распада
Почему намерения недостаточно
Государственный результат как окончательный критерий
Россия как объект любви и как реальная сложная система
Квазипатриотизм как механизм саморазрушения
Патриотизм интеграции как механизм государственной устойчивости

Послесловие
Будущее России: расширять круг своих

Приложения
Приложение 1. Понятийный словарь квазипатриотизма
Приложение 2. Паспорт квазипатриотического движения
Приложение 3. Шкала доказательности внешней инструментализации
Приложение 4. Матрица «намерение — механизм — политический эффект»
Приложение 5. Основные западные документы по foreign malign influence, FIMI и hybrid threats
Приложение 6. Хронология ключевых исторических кейсов
Приложение 7. Библиография
Приложение 8. Именной указатель
Приложение 9. Предметный указатель

Итоговая логика книги
Получается очень ясная девятиступенчатая конструкция:

понятие ; исторический источник ; морфология ; производство внутреннего чужого ; взаимная национализация ; внешняя инструментализация ; государственная реакция ; диагностика ; альтернатива.

И я бы особенно сохранил Часть VI «Внешний множитель» как большой самостоятельный блок, а не одну главу. Именно там мы сможем сделать тот глубокий документальный анализ западных доктрин, о котором уже договорились: первичные источники, прямые цитаты, академическая литература, реальные кейсы и строгая шкала доказательности.

При таком оглавлении книга получается не памфлетом против отдельных движений, а теорией квазипатриотизма как особого механизма государственной дезинтеграции.

*****

Предисловие
После семитомника: от общей теории фашизации к исследованию квазипатриотизма
Эта книга возникла не как продолжение семитомного исследования «Россия будущего: Фашизм и Распад или Нооэтнизм и Суперразвитие» и не как его восьмой том. Она возникла как следствие вопроса, который после завершения семитомника уже невозможно было оставить без отдельного рассмотрения.

Семитомник был посвящён значительно более широкой проблеме. В нём исследовались природа фашизма, его морфология, механизмы фашизации, исторические и современные формы воспроизводства иерархий принадлежности, производство внутреннего врага, микрофашизация повседневности, взаимная этническая радикализация, национализация лояльности, индуцированный этнонационализм, процессы государственной дезинтеграции и, наконец, возможная альтернатива этим процессам — Нооэтнизм и построенная на его основе модель суперразвития.

В ходе этой работы постепенно обнаружилось обстоятельство, которое требует самостоятельного исследования.

Многие процессы, потенциально способные ослаблять Россию, вовсе не обязательно запускаются людьми, желающими её ослабления.

Напротив.

Их могут запускать люди, которые совершенно искренне хотят её укрепить.

Человек может любить Россию, считать себя её защитником, переживать за её будущее, требовать восстановления её силы, сохранения её культуры, исторической памяти, религии, языка, государственного суверенитета — и одновременно поддерживать такие представления о России, которые постепенно делают часть российских граждан менее «своими», чем другую.

Он может не желать распада России.

Он может его бояться.

Он может посвятить значительную часть своей общественной деятельности борьбе против него.

И именно эта деятельность при определённой структуре идей и практик способна становиться одним из механизмов того самого распада, который человек стремится предотвратить.

В этом и заключается предмет настоящей книги.

Я называю это явление квазипатриотизмом.

Квазипатриотизм нельзя понимать просто как фальшивый патриотизм.

Лжепатриот изображает любовь к стране, не испытывая её, либо сознательно использует патриотическую риторику для достижения иных целей. С таким явлением всё относительно понятно: между публичной декларацией и реальным намерением существует разрыв.

Квазипатриотизм значительно сложнее.

Здесь разрыв может проходить не между словами и намерениями, а между намерениями и последствиями.

Человек действительно хочет одного.

Но политическая конструкция, которую он поддерживает, объективно производит другое.

Поэтому главный вопрос этой книги не будет звучать:

«Кто настоящий патриот России?»

Такой вопрос почти неизбежно превращает исследование в соревнование деклараций, моральных оценок и взаимных обвинений.

Вопрос должен быть поставлен иначе:

какой объективный эффект производит конкретная форма патриотизма для связности, устойчивости и целостности российского государства?

Это принципиально иной критерий.

Можно сколько угодно говорить о любви к России. Но если предлагаемая политическая модель уменьшает количество граждан, которые ощущают Россию безусловно своей страной, возникает основание спросить: действительно ли эта модель укрепляет государство?

Если идея, провозглашающая государственное единство, создаёт новые линии внутреннего разделения, необходимо исследовать её государственную функцию независимо от намерений её носителей.

Если борьба с национализмом меньшинства усиливает национализм большинства, который, в свою очередь, производит ещё более мощную национализацию меньшинства, перед нами уже не просто спор политических взглядов, а самоподдерживающийся механизм.

Если защита национальной культуры требует установления иерархии культур, защита религиозной традиции — иерархии конфессий, а защита государственности — иерархии граждан по степени предполагаемой лояльности, патриотическая риторика начинает выполнять совсем другую функцию.

Она начинает сужать политическое «мы».

Для простого этнически однородного государства подобный процесс может иметь одни последствия.

Для России — совершенно другие.

Россия исторически представляет собой сложную систему народов, территорий, религий, культур, региональных идентичностей и исторических способов принадлежности к единому государству.

Поэтому российское государство существует не только потому, что русский человек считает его своим.

Оно существует ещё и потому, что татарин считает его своим.

Башкир.

Чеченец.

Якут.

Бурят.

Осетин.

Калмык.

Карел.

Дагестанец — при всей условности уже самого этого обобщения.

Православный.

Мусульманин.

Буддист.

Иудей.

Атеист.

Человек, для которого религия вообще не является существенным элементом идентичности.

Российская государственность держится не только на вертикали власти, законе, армии, полиции, экономике и границах.

Она держится на гораздо менее заметной, но фундаментальной конструкции:

миллионы существенно различающихся людей должны иметь достаточно оснований говорить об одном и том же государстве: «Это моя страна».

Именно поэтому для России особенно опасна незаметная подмена.

Россия как общее государство всех её граждан может постепенно заменяться представлением о России как преимущественном государстве определённой этнической, конфессиональной, культурной или политической группы, внутри которого остальные тоже могут существовать — но уже в несколько иной степени принадлежности.

Юридические права при этом могут формально оставаться совершенно равными.

Конституция может никого не делить на граждан первого и второго сорта.

Но символическая система принадлежности начинает делать это сама.

Один человек воспринимается как русский, православный, культурно традиционный — и поэтому как естественно принадлежащий России.

Другой является гражданином той же страны, родился в ней, его родители и предки жили здесь столетиями, он говорит по-русски, работает, платит налоги, служит государству, но принадлежит к другому народу или религии.

И тогда в определённой идеологической конструкции появляется почти незаметное различие.

Первый — просто свой.

Второй — тоже свой.

Но слово «тоже» уже чрезвычайно важно.

Так начинается иерархия принадлежности.

Она редко появляется сразу в виде оформленной государственной доктрины.

Сначала это интонация.

Шутка.

Мем.

Подозрение.

Фраза о «коренных» и «понаехавших».

Требование к одной группе снова доказать свою лояльность, тогда как лояльность другой предполагается автоматически.

Этническая маркировка преступления.

Коллективное приписывание индивидуального поступка всему народу.

Объяснение социального конфликта происхождением его участников.

Подозрение в том, что религия делает человека менее надёжным гражданином.

Постепенно возникает то, что в семитомнике было обозначено как микрофашизация.

Не фашистское государство.

Не обязательно фашистская партия.

Не марш людей в униформе.

Гораздо более элементарный процесс: распространение на микросоциальном уровне представления о том, что человеческая и гражданская ценность может определяться групповой принадлежностью.

Отсюда уже становится возможным следующий переход.

Если группа постоянно получает сигнал, что её принадлежность к общему государству условна, она начинает искать более надёжную опору в собственной идентичности.

То, что было культурой, становится защитой.

То, что было этничностью, становится политической солидарностью.

То, что было религией, становится границей.

То, что было региональной спецификой, способно становиться политической территорией.

Так возникает один из наиболее опасных механизмов, исследованных в предыдущей работе, — индуцированный этнонационализм.

Национализм меньшинства не всегда является исходной причиной конфликта.

При определённых условиях он может быть ответом на национализм большинства.

Но затем этот ответ начинает восприниматься большинством как доказательство первоначального подозрения.

«Мы предупреждали, что они нелояльны».

Следует новое давление.

Меньшинство видит в нём подтверждение уже своего страха.

Происходит новая консолидация.

Большинство отвечает дальнейшей радикализацией.

Так запускается положительная обратная связь.

Каждая сторона производит поведение другой стороны, которое затем использует как доказательство собственной правоты.

Перед нами уже не просто конфликт двух национализмов.

Перед нами самопроизводящаяся система взаимного страха.

И здесь возникает, возможно, самый тяжёлый парадокс квазипатриотизма.

Он способен создавать именно тех противников, от которых затем обещает защитить Россию.

Из этого следует центральная гипотеза настоящего исследования:

одним из механизмов самораспада сложного государства может стать деятельность сил, субъективно стремящихся предотвратить его распад, но объективно сокращающих количество людей, для которых это государство является безусловно своим.

Эта гипотеза требует гораздо более широкого рассмотрения самого понятия патриотизма.

Патриотизм — огромная человеческая ценность.

Человек нуждается в принадлежности.

Он нуждается в исторической памяти, культуре, языке, солидарности, образе Родины.

Общество, полностью лишённое этих связей, вряд ли способно долго существовать как политическое целое.

Поэтому эта книга не является критикой патриотизма.

Она представляет собой попытку различить патриотизм и патриотизмоподобные формы политического поведения, способные использовать тот же эмоциональный материал, но производить принципиально иной результат.

Именно отсюда термин «квазипатриотизм».

Приставка «квази-» здесь обозначает не обязательно обман.

Она указывает на функциональное расхождение.

Перед нами форма, которая обладает многими внешними признаками патриотизма, питается его эмоциями, использует его язык и может быть искренне переживаема как патриотизм, но при определённых условиях начинает работать против интеграционной способности государства.

Особенно внимательно в этой книге придётся рассмотреть русский национализм большинства.

Здесь сразу необходимо поставить защиту от возможного примитивного прочтения.

Речь не идёт о том, что национализм большинства нравственно хуже национализма меньшинства.

Речь вообще не о нравственном ранжировании народов.

Различие структурно.

Большинство обладает ресурсом, которого практически никогда не имеет меньшинство: оно способно национализировать само государство, то есть постепенно превратить собственную этнокультурную норму в норму всей политической системы.

Именно поэтому фраза «Россия для русских» представляет интерес не только как лозунг.

Она содержит чрезвычайно важную государственную проблему.

Что в данном случае означает «для»?

И что означает «русских»?

Если речь идёт о России как государстве, в котором русский народ может свободно развивать свою культуру, язык и идентичность, это одна конструкция.

Если же Россия начинает мыслиться как государство, принадлежащее русскому народу в большей степени, чем другим её коренным народам, возникает совершенно другая политическая система.

Тогда русский становится не просто представителем крупнейшего народа страны.

Он становится нормативным гражданином.

Другие остаются гражданами юридически, но символически начинают располагаться на различном расстоянии от центра принадлежности.

Для большой федеративной многоэтнической страны это не абстрактная философская проблема.

Это потенциальный механизм территориальной дезинтеграции.

Чем сильнее этническая идентичность начинает определять полноту принадлежности к общему государству, тем естественнее появляется вопрос о другом государственном центре принадлежности.

Сначала символическом.

Затем культурном.

Позднее — при определённых условиях — политическом.

Именно поэтому лозунг, направленный на максимальное укрепление русского начала в России, теоретически способен привести к парадоксальному результату:

чем более этнически эксклюзивной становится Россия, тем территориально меньше может оказаться Россия, которую эта идеология способна удержать.

Одним из первых историко-идеологических объектов анализа поэтому станет знаменитая триада Сергея Уварова:

«Православие — Самодержавие — Народность».

Эта формула заслуживает внимательного отношения именно потому, что каждое из трёх её понятий обладает огромным историческим содержанием.

Православие действительно является одним из важнейших оснований русской культуры и истории.

Сильная централизованная власть сыграла колоссальную роль в создании и сохранении российского государства.

Русский народ является крупнейшим народом страны и центральным историческим субъектом российской государственности.

Следовательно, критика не может состоять в примитивном отрицании каждого из этих элементов.

Проблема возникает в другом месте.

Может ли историческая формула николаевской империи XIX века быть без существенного изменения превращена в нормативную формулу Российской Федерации XXI века?

Что происходит, если православие из крупнейшей исторической религии становится критерием большей культурной нормативности?

Что происходит, если сильная власть превращается в отождествление государства с действующим носителем власти?

Что означает «народность», если остаётся неясным, о каком народе идёт речь: о гражданах России, русском этносе, культурном большинстве, «триедином русском народе», исторической общности или политически лояльной части населения?

Три слова, созданные как формула единства, при другом общественном устройстве способны начать производить три разновидности иерархии:

нормативную религию, нормативную власть и нормативный народ.

А их соединение способно дать нормативного гражданина.

И тогда мы снова возвращаемся к главному предмету этой книги — к границе между интеграционным патриотизмом и квазипатриотизмом.

Есть ещё один уровень проблемы, который нельзя игнорировать.

Внутренние процессы саморазрушения могут становиться объектом внешней инструментализации.

Здесь особенно важно избежать двух симметричных интеллектуальных ошибок.

Первая — конспирологическая.

Она объясняет едва ли не любой внутренний конфликт деятельностью иностранных разведок, внешним финансированием и тайным управлением.

Такая модель удобна, потому что избавляет общество от необходимости исследовать собственные проблемы.

Если любой конфликт создан врагом, внутренний механизм можно не изучать.

Вторая ошибка противоположна.

Она заранее предполагает, что органически возникшее российское движение не может быть использовано внешним субъектом именно потому, что его участники являются искренними российскими патриотами.

Это также неверно.

Для эффективной операции влияния может быть особенно ценен именно искренний внутренний участник, который не ощущает себя инструментом внешнего воздействия.

Внешнему субъекту не обязательно создавать национализм.

Не обязательно придумывать социальный конфликт.

Не обязательно создавать этническую обиду.

Достаточно обнаружить уже существующую трещину и увеличить давление на неё.

Более того, в определённых ситуациях внешнему противнику России может быть выгоден не антипатриотизм, а радикальный российский патриотизм — если его конкретная форма производит внутреннее отчуждение, взаимный национализм и уменьшение общегосударственной солидарности.

Это требует особой доказательной дисциплины.

Совпадение интересов не является доказательством управления.

Информационное усиление не равно финансированию.

Финансирование не тождественно агентурной связи.

Контакт не означает постановку задачи.

Политическая выгода внешнего субъекта не доказывает его участие в происхождении процесса.

Поэтому в книге будет предложена шкала доказательности внешней инструментализации — от простого совпадения интересов до доказанного операционного управления.

Здесь же предстоит подробно исследовать официальные западные концепции foreign malign influence, foreign information manipulation and interference, hybrid threats, information operations, psychological operations и близкие им доктринальные конструкции.

Особое значение имеет сама логика эксплуатации внутренних расколов: использование уже существующего недоверия, усиление поляризации, локализация внешнего нарратива, работа через сознательных и несознательных посредников, создание ситуации, при которой общество продолжает конфликт уже преимущественно собственными силами.

Если такой механизм существует, то наиболее совершенная операция влияния может выглядеть именно как отсутствие операции.

После достижения определённого уровня взаимной радикализации внешний субъект становится второстепенным.

Внутренняя система начинает воспроизводить конфликт самостоятельно.

Но и здесь основная ответственность исследования должна оставаться направленной внутрь.

Иностранное государство действует в собственных интересах. Было бы наивно ожидать иного.

Главный вопрос для России состоит не в том, почему внешний противник стремится использовать российские слабости.

Главный вопрос — почему у него имеются слабости, которые можно использовать.

Поэтому эта книга прежде всего о России.

Не о Западе.

Не о Турции.

Не о государствах Ближнего Востока.

Не о спецслужбах.

Не о социальных сетях.

Не о внешнем враге.

Она о внутреннем механизме, который делает внешнюю инструментализацию возможной.

Именно поэтому слово «самораспад» вынесено в название.

Это принципиальное понятие.

Распад и самораспад — не одно и то же.

Распад может быть результатом превосходящей внешней силы.

Самораспад означает, что система сама производит процессы, уменьшающие её собственную устойчивость.

Внешний субъект может ускорять их.

Использовать.

Направлять.

Финансировать отдельных участников.

Информационно усиливать крайние позиции.

Но исходный механизм способен существовать и без него.

И это значительно более серьёзная проблема, чем внешняя атака.

Потому что от внешнего противника можно защищаться.

Гораздо труднее защитить государство от механизма, который воспринимается значительной частью его граждан как форма защиты самого государства.

Поэтому исследование квазипатриотизма неизбежно должно завершиться не разоблачением, а альтернативой.

Недостаточно сказать, какой патриотизм способен разрушать Россию.

Необходимо ответить на более трудный вопрос:

какой патриотизм способен её сохранять и развивать?

Ответ, предлагаемый в этой книге, можно предварительно назвать интеграционным патриотизмом.

Для него различия не являются дефектом государства, который следует устранить.

Но и само многообразие не объявляется безусловной ценностью вне вопроса о связности общества.

Главная задача — сделать различные идентичности совместимыми.

Русский человек не должен становиться менее русским, чтобы быть полноценным гражданином многонациональной России.

Татарин не должен становиться менее татарином.

Якут — менее якутом.

Православный — менее православным.

Мусульманин — менее мусульманином.

Неверующий не должен приобретать религиозную идентичность для доказательства культурной полноценности.

Задача значительно сложнее:

создать такую структуру принадлежности, в которой множество различий не конкурируют за право владения государством.

Тогда сила России определяется не тем, насколько успешно одна группа способна объявить её своей.

Она определяется количеством существенно различных людей, способных одновременно произнести:

«Это наша страна».

Здесь проходит принципиальная граница.

Квазипатриотизм пытается укреплять Россию посредством сокращения количества внутренних «своих».

Интеграционный патриотизм — посредством его увеличения.

Первый ищет устойчивость в иерархии.

Второй — в связности.

Первый стремится определить, кто соответствует России в наибольшей степени.

Второй ставит задачу сделать Россию пространством максимально совместимой принадлежности.

И если семитомник был исследованием двух больших возможностей — фашизации и распада либо Нооэтнизма и суперразвития, — то настоящая книга сосредоточена на одном особенно парадоксальном переходном механизме между ними.

На том, как стремление спасти страну способно начать её разрушать.

И на том, как патриотизм может перестать быть частью этой проблемы и стать частью её решения.

*****

Введение. Можно ли разрушать Россию из любви к России?
Вопрос, вынесенный в название этого введения, на первый взгляд кажется внутренне противоречивым.

Если человек любит свою страну, желает ей силы, безопасности, территориальной целостности, культурного развития и исторического продолжения, каким образом его деятельность может способствовать её разрушению?

Привычная политическая логика предлагает простой ответ: никак. Если деятельность объективно вредит стране, значит, либо человек заблуждается, либо его патриотизм неискренен, либо под патриотической риторикой скрываются иные интересы. В предельном варианте появляется хорошо знакомая бинарная схема: патриот или предатель, свой или чужой, защитник или враг.

Однако сложные общественные системы устроены иначе.

История знает множество ситуаций, когда люди добивались результата, противоположного собственным намерениям. Политические решения, принимавшиеся ради укрепления государства, ослабляли его институты. Войны, начинавшиеся ради безопасности, создавали новые угрозы. Репрессии, призванные ликвидировать политическую нестабильность, производили новые основания для нестабильности. Попытки унифицировать население ради государственного единства порождали национальные движения, которых до начала унификации либо не существовало, либо они были значительно слабее.

Между намерением политического субъекта и функцией произведённого им действия нет автоматического тождества.

Именно в этом промежутке возникает проблема, которой посвящена настоящая книга.

Человек может искренне любить Россию — и поддерживать идеи, уменьшающие её внутреннюю связность.

Он может бороться против сепаратизма — и способствовать возникновению среды, в которой сепаратизм получает новые социальные основания.

Он может требовать усиления русской культуры — и сформулировать это требование таким образом, что представители других народов России начинают воспринимать собственную культуру и российскую государственную идентичность как конкурирующие принадлежности.

Он может защищать православие — и одновременно превращать религиозную идентичность в неформальный критерий политической полноценности гражданина.

Он может бороться за сильное государство — и способствовать отождествлению государства с конкретной властью настолько, что политическая критика начинает восприниматься как нелояльность России.

Он может призывать к единству народа — и при этом использовать такое определение народа, которое исключает из нормативного центра значительную часть реального населения страны.

Именно эту совокупность явлений я предлагаю рассматривать через понятие квазипатриотизма.

1. Парадокс саморазрушительного патриотизма
Патриотизм традиционно связывается с сохранением.

Любовь к Родине предполагает желание защитить её территорию, культуру, историческую память, политическую субъектность и будущее. Поэтому выражение «саморазрушительный патриотизм» кажется оксюмороном.

Но противоречие исчезает, если разделить два уровня анализа.

Первый — психологический.

Что хочет человек?

Второй — системный.

Что производит его деятельность?

На психологическом уровне перед нами может находиться совершенно искренний патриот.

На системном — источник процессов, уменьшающих интеграционную способность государства.

Представим простейшую ситуацию.

Человек убеждён, что для укрепления России необходимо максимально подчеркнуть её русский характер. Он исходит из понятных ему предпосылок: русские являются крупнейшим народом страны; русский язык выполняет общегосударственную функцию; русская культура сыграла исключительную роль в создании российской цивилизации; русские исторически были одним из основных субъектов строительства и сохранения государства.

Из этих посылок делается следующий шаг:

Россия должна быть прежде всего государством русских.

На уровне намерения это может восприниматься как программа укрепления России.

Но теперь посмотрим на ту же конструкцию глазами татарина, башкира, якута, бурята, чеченца, осетина, калмыка или представителя другого народа, предки которого в течение поколений являлись подданными, а затем гражданами российского государства.

Что именно означает для него слово «прежде всего»?

Если Россия «прежде всего» принадлежит одной этнической группе, то в какой степени она принадлежит ему?

Так появляется различие между юридическим и символическим гражданством.

Юридически оба гражданина равны.

Символически один оказывается ближе к предполагаемому нормативному центру государства.

Отсюда начинается причинная цепь, которая может оказаться значительно важнее первоначального намерения.

Человек хотел усилить принадлежность большинства.

Но одновременно он ослабил безусловность принадлежности меньшинства.

Если подобный сигнал становится массовым, повторяющимся и институционально подтверждаемым, он способен изменить сам характер групповой идентичности.

Этничность, прежде бывшая преимущественно культурной, приобретает защитную функцию.

Защитная идентичность усиливает внутригрупповую солидарность.

Солидарность облегчает политическую мобилизацию.

Политическая мобилизация меньшинства начинает пугать большинство.

Большинство воспринимает её как подтверждение собственного первоначального подозрения и требует дальнейшего усиления национального государства.

Возникает положительная обратная связь.

Большинство производит реакцию меньшинства, а затем использует эту реакцию как доказательство необходимости дальнейшего давления.

При определённых условиях механизм становится самоподдерживающимся.

Никто из участников не обязан желать распада страны.

Каждая сторона может считать, что защищается.

Но совокупный результат способен выражаться в уменьшении общего пространства доверия.

Так появляется первая фундаментальная формула этой книги:

государственный самораспад не обязательно начинается с желания разрушить государство. Он может начинаться с несовместимых способов его спасения.

Это и есть парадокс саморазрушительного патриотизма.

2. От субъективного намерения к объективной политической функции
Политический анализ становится слабым, когда пытается читать человеческие души.

Невозможно построить серьёзную теорию на вопросе, кто «по-настоящему любит Россию».

Человек А заявит, что любит её больше человека Б.

Человек Б ответит тем же.

Один будет считать патриотизмом поддержку государственной власти.

Другой — способность критиковать власть ради интересов государства.

Третий — сохранение русской культуры.

Четвёртый — сохранение многонационального характера России.

Пятый — восстановление исторических территорий.

Шестой — предотвращение любого территориального конфликта.

На уровне субъективной искренности спор практически неразрешим.

Поэтому настоящая работа предлагает перейти от психологического критерия к функциональному.

Нас будет интересовать не только то, что политическое движение говорит о себе, но и то, какой тип отношений оно воспроизводит.

Увеличивает ли оно доверие между группами?

Или увеличивает взаимное подозрение?

Расширяет ли пространство общегосударственной принадлежности?

Или вводит дополнительные условия полноценной принадлежности?

Позволяет ли человеку одновременно быть русским, татарином, якутом, православным, мусульманином, буддистом, атеистом и россиянином?

Или заставляет выбирать между идентичностями?

Создаёт ли оно общую систему?

Или систему конкурирующих центров лояльности?

Именно здесь появляется различие между декларируемой целью и политической функцией.

Движение может декларировать национальное единство, но производить сегрегацию.

Может говорить о защите государственности, но разрушать доверие к государству у части граждан.

Может бороться с сепаратизмом и одновременно усиливать условия, в которых сепаратистская аргументация становится убедительнее.

Может утверждать, что защищает традиционные ценности, но определять их таким образом, что значительные группы населения оказываются носителями менее нормативных ценностей.

Всё это не означает, что декларируемые цели обязательно лживы.

И именно поэтому проблема сложна.

Предметом анализа становится функциональное расхождение между желаемым и производимым.

Для оценки патриотической доктрины можно предложить исходный вопрос:

увеличивает ли она количество граждан, для которых Россия является безусловно своим государством, или уменьшает его?

Этот критерий не исчерпывает понятия патриотизма.

Но для многонационального государства он позволяет оценить одну из наиболее существенных его функций — интеграционную.

Государство является сильным не только тогда, когда располагает ресурсами принуждения.

Оно особенно сильно тогда, когда необходимость применения этих ресурсов для сохранения внутренней целостности минимальна, потому что большинство населения заинтересовано в самом существовании общего политического пространства.

Поэтому принадлежность — тоже стратегический ресурс.

И, возможно, один из наиболее недооценённых.

3. Почему «квазипатриот» не означает «лжепатриот»
Термин «квазипатриотизм» легко понять неправильно.

Приставка «квази-» может создавать впечатление, будто речь идёт исключительно о людях, которые притворяются патриотами.

Это не так.

Для обозначения сознательной имитации патриотизма достаточно существующего понятия лжепатриотизма.

Лжепатриот использует патриотический язык инструментально.

Он может извлекать из него политическую, карьерную, экономическую или репутационную выгоду, не разделяя декларируемых убеждений.

Квазипатриотизм представляет собой другой феномен.

Его носитель может быть искренним.

Более того, именно искренность часто делает его социально эффективным.

Он не играет роль патриота.

Он действительно переживает себя патриотом.

Он может быть готов нести ради страны личные издержки, рисковать благополучием и даже жизнью.

Следовательно, термин не является характеристикой морального качества человека.

Он характеризует структуру политического результата.

Квазипатриотизм возникает тогда, когда патриотически мотивированная система взглядов начинает производить эффекты, противоречащие фундаментальным интересам объекта патриотической привязанности.

В нашем случае — России как реального государства.

Это различие необходимо соблюдать на протяжении всей книги.

Иначе анализ немедленно превратится в политическую инвективу:

«они называют себя патриотами, но на самом деле ненавидят Россию».

Такая конструкция методологически бесплодна.

Она требует доказывать скрытые психологические мотивы и практически гарантирует переход от исследования к взаимным обвинениям.

Гораздо серьёзнее признать:

человек может любить страну и ошибаться относительно условий её сохранения.

Более того, коллективная ошибка способна институционализироваться.

Она может превратиться в идеологию.

Идеология — в систему норм.

Нормы — в политические практики.

Практики — в устойчивые механизмы.

И тогда первоначальная субъективная любовь перестаёт определять объективное направление процесса.

С этой точки зрения квазипатриотизм представляет собой не характеристику личности, а особый класс политических конструкций.

Именно поэтому в дальнейшем правильнее будет говорить не столько о «квазипатриотах», сколько о:

квазипатриотических доктринах;

квазипатриотических нарративах;

квазипатриотических практиках;

квазипатриотических движениях;

квазипатриотических механизмах.

Это позволит избежать ненужной персонализации и сосредоточиться на системном анализе.

4. Россия реальная и Россия воображаемая
Любое общество существует одновременно в двух измерениях.

Первое — реальность.

Второе — представление общества о самом себе.

Между ними никогда нет полного совпадения.

Существует реальная Франция — и множество воображаемых Франций.

Реальная Америка — и множество представлений о том, какой является «настоящая Америка».

Реальный Китай — и его исторические, культурные и политические образы.

То же относится к России.

Существует Россия реальная.

Огромная территория.

Федеративное устройство.

Множество регионов.

Русское этническое большинство.

Десятки коренных народов.

Различные религии.

Светское население.

Мегаполисы.

Малые города.

Сельские территории.

Северный Кавказ.

Поволжье.

Сибирь.

Дальний Восток.

Калининградская область.

Арктические регионы.

Различающиеся исторические памяти.

Различные модели семьи, культуры, религиозности, языка и повседневного поведения.

Всё это — Россия.

Но одновременно существует Россия воображаемая.

И таких Россий много.

Для одного человека настоящая Россия — православная.

Для другого — советская.

Для третьего — имперская.

Для четвёртого — исключительно русская.

Для пятого — евразийская.

Для шестого — европейская.

Для седьмого — социалистическая.

Для восьмого — либеральная.

Для девятого — государство сильной централизованной власти.

Сами по себе подобные образы естественны.

Проблема возникает тогда, когда один из них объявляется не политическим предпочтением, а критерием подлинности страны.

Появляется формула:

«Настоящая Россия должна быть такой».

За ней следует:

«Если Россия не такая, она неправильная».

А затем:

«Те, кто не соответствует этому образу, представляют собой отклонение от настоящей России».

Именно здесь любовь к воображаемой России способна превратиться во враждебность к России реальной.

Причём противоречие особенно опасно, когда идеальный образ страны значительно однороднее её действительного устройства.

Представим воображаемую Россию как преимущественно русское православное государство.

В культурно-историческом смысле эта конструкция опирается на огромный массив реальности.

Но реальная Россия одновременно включает многомиллионное мусульманское население, буддийские народы, иудеев, представителей других конфессий, неверующих, народы с собственными языками, историческими территориями и политической памятью.

Тогда возникает фундаментальный вопрос:

что делать реальным гражданам, не помещающимся в идеальный образ государства?

Возможны два принципиально различных решения.

Первое:

расширить образ России так, чтобы он соответствовал реальной сложности страны.

Второе:

попытаться изменить реальную Россию так, чтобы она соответствовала идеальному образу.

Второй путь и создаёт особую опасность.

Потому что большая сложная страна физически не может быть превращена в этнокультурно однородную без колоссального давления на её собственное население.

Следовательно, возникает всё более жёсткая система нормирования:

какой язык правильнее;

какая религия центральнее;

какая история подлиннее;

какой народ государствообразующий не только исторически, но и политически;

какие культурные практики являются естественными;

кто должен адаптироваться к кому;

кто обладает презумпцией принадлежности;

а кто постоянно проходит символический экзамен на лояльность.

Так воображаемая Россия начинает конфликтовать с реальной.

И именно поэтому одну из центральных формул книги можно выразить следующим образом:

опасность начинается не тогда, когда человек любит воображаемую Россию, а тогда, когда ради этой России он начинает исключать из неё Россию существующую.

5. Основная гипотеза книги
Основную гипотезу настоящего исследования можно сформулировать предельно ясно.

Квазипатриотизм способен становиться механизмом самораспада России тогда, когда стремление усилить нормативную идентичность одной части общества систематически уменьшает безусловность государственной принадлежности других его частей.

Речь идёт о последовательном механизме.

Сначала устанавливается нормативный центр.

Это может быть:

этнос;

религия;

политическая идеология;

определённое понимание истории;

культурный тип;

модель политической лояльности.

Далее возникает иерархия расстояний от этого центра.

Появляются граждане, которые соответствуют ему почти автоматически.

И граждане, соответствие которых требует дополнительных доказательств.

Затем иерархия символическая начинает производить социальные последствия.

Возникает лояльностный налог.

Одной группе не требуется регулярно подтверждать, что она принадлежит России.

Другая оказывается обязана это делать.

Человек совершает преступление — и его преступление рассматривается как индивидуальное.

Представитель другой группы совершает аналогичное преступление — и появляется вопрос о его национальности, религии, диаспоре, культуре и коллективной совместимости с Россией.

Так начинает действовать асимметрия.

Она производит ощущение условной принадлежности.

Условная принадлежность стимулирует защитную консолидацию.

Защитная консолидация увеличивает политическое значение групповой идентичности.

Групповая идентичность может соединиться с территорией.

А когда идентичность, политическая мобилизация и территория соединяются в одной системе, возникает качественно новый уровень риска.

Но эта последовательность не является неизбежной.

Книга не утверждает, что любая ксенофобная фраза приводит к сепаратизму.

Не утверждает, что любая форма национализма заканчивается распадом государства.

Не утверждает, что всякое усиление этнической идентичности является угрозой.

Исследуется другое:

при каких условиях отдельные элементы начинают складываться в положительную обратную связь самораспада.

Рабочая модель может быть представлена следующим образом:

иерархизация принадлежности ; микрофашизация ; отчуждение ; защитная этнизация ; взаимная радикализация ; кризис общей государственной идентичности ; политизация региональной идентичности ; территориализация конфликта ; сепаратистский потенциал ; дезинтеграция.

К этой цепи может подключаться внешний субъект.

Но он не является её обязательным первоначальным источником.

Именно поэтому используется термин самораспад.

Система способна производить собственную уязвимость эндогенно.

Внешний противник получает возможность работать уже с существующим материалом.

Это принципиально меняет постановку проблемы.

Вопрос становится не только:

«Кто пытается разрушить Россию?»

Но прежде всего:

«Какие процессы внутри самой России делают её разрушение возможным?»

6. Методология и границы исследования
Предмет книги политически чувствителен.

Поэтому особенно важна методологическая дисциплина.

Первая граница — между описанием и оценкой.

Если определённое движение характеризуется как квазипатриотическое, это не должно означать: «нам не нравятся его политические взгляды».

Необходима реконструкция причинной связи.

Какие тезисы оно выдвигает?

Как определяет политическое «мы»?

Кто оказывается внутри него?

Кто — на периферии?

Какие социальные реакции производит такая система?

Существуют ли данные, позволяющие связать её с ростом отчуждения, взаимной радикализации или политизации этнических границ?

Вторая граница проходит между корреляцией и причинностью.

Если одновременно растут национализм большинства и национализм меньшинства, одного совпадения недостаточно, чтобы объявить первый причиной второго.

Необходимо исследовать механизм связи, последовательность событий, альтернативные объяснения и контрфактические возможности.

Третья граница — между индивидуальным и коллективным.

Действия отдельного представителя группы не должны автоматически приписываться группе.

Это правило должно распространяться на всех участников анализа.

Нельзя критиковать коллективизацию ответственности меньшинств и одновременно коллективизировать ответственность русского большинства, православных, националистов, мусульман, мигрантов или представителей какой-либо политической среды.

Четвёртая — между идеологией и человеком.

Человек способен одновременно разделять интеграционные и дезинтеграционные установки.

Политические идентичности противоречивы.

Поэтому классификация должна относиться преимущественно к идеям, механизмам и практикам, а не превращаться в каталог «правильных» и «неправильных» граждан.

Пятая — между национализмом и фашизмом.

Эти понятия не являются синонимами.

Национализм может существовать без фашизма.

Патриотизм — без национализма.

Консерватизм — без того и другого.

Религиозность сама по себе также не свидетельствует о фашизации.

Связи между этими явлениями должны доказываться через конкретные механизмы, а не посредством политической маркировки.

Шестая граница — между культурным большинством и политической привилегией большинства.

Русская культура объективно обладает особым масштабом и исторической ролью в России.

Русский язык объективно выполняет функцию общегосударственного языка коммуникации.

Признание этих фактов не является квазипатриотизмом.

Проблема начинается тогда, когда культурное центральное положение превращается в политическую иерархию граждан.

Седьмая — между сильным государством и персонализацией государства.

Сложная страна действительно нуждается в эффективных институтах.

Следовательно, критика персоналистской модели не должна незаметно превращаться в отрицание государственной власти как таковой.

Восьмая — между внешним воздействием и внутренней ответственностью.

Наличие иностранных операций влияния не отменяет эндогенной природы реального российского конфликта.

Но внутреннее происхождение конфликта также не исключает его внешней инструментализации.

Таким образом, методология книги строится вокруг одного общего требования:

разделять уровни причинности.

Это особенно важно там, где политическая привлекательность простого объяснения значительно выше его научной ценности.

7. Шкала доказательности: от политического эффекта до доказанного управления
Одним из наиболее проблемных сюжетов станет иностранное воздействие на российские общественно-политические процессы.

Эта тема практически автоматически порождает две крайности.

С одной стороны — убеждение, что большинство внутренних конфликтов искусственно организовано иностранными спецслужбами.

С другой — представление, что утверждения о внешней инструментализации практически всегда являются конспирологией.

Обе позиции методологически неудовлетворительны.

Современные государства действительно проводят информационные, психологические и иные операции влияния.

Они исследуют социальные расколы противника.

Работают с медиа.

Используют посредников.

Стремятся усиливать выгодные им нарративы.

Поддерживают собственные представления о желательной политической динамике других стран.

Сам факт существования такого инструментария не требует конспирологического объяснения: значительная его часть описывается в открытых государственных и военно-политических документах.

Однако из существования технологии невозможно автоматически вывести её применение в каждом конкретном случае.

Поэтому книге необходима шкала доказательности.

На первом уровне находится совпадение политического эффекта.

Действия внутреннего движения объективно выгодны внешнему субъекту.

Это позволяет говорить только о совместимости интересов.

Не об управлении.

Следующий уровень — информационная амплификация.

Внешние структуры целенаправленно увеличивают распространение существующего внутреннего нарратива.

Следующий — устойчивые контакты.

Но контакт сам по себе ещё не устанавливает управленческой связи.

Далее — материальная поддержка.

Финансирование, инфраструктура, обучение, медийные ресурсы.

Это значительно более сильный уровень связи, но даже он не всегда означает постановку политических задач.

Следующий уровень — координация деятельности.

Здесь уже появляются признаки согласования действий.

Далее — постановка задач.

Затем — операционное управление.

И наконец — доказанная агентурная связь, если существуют основания употреблять именно такое понятие.

Каждый переход требует новых доказательств.

Нельзя двигаться по шкале автоматически.

Особенно важно правило:

совпадение интересов не доказывает управления.

Но необходимо и второе:

отсутствие доказательств управления не доказывает отсутствия инструментализации.

Между этими двумя утверждениями находится огромная исследовательская территория.

Именно на ней предстоит рассматривать возможное использование российского национализма, религиозных конфликтов, миграционной проблематики, региональных идентичностей и других внутренних противоречий внешними субъектами.

Здесь возникает принципиально важный парадокс.

Для ослабления России иностранному субъекту совсем необязательно убеждать россиянина ненавидеть Россию.

Иногда функционально эффективнее другое:

поддержать такую форму любви к России, которая уменьшает число людей, способных считать эту Россию своей.

Это не утверждение о существовании конкретной операции.

Это теоретическое описание возможного механизма.

Его эмпирическая применимость к конкретным кейсам должна доказываться отдельно.

Именно поэтому исследование внешнего воздействия должно быть одновременно открытым к гипотезе и агрессивно антиконспирологическим в отношении доказательств.

Чем серьёзнее предполагаемое обвинение, тем выше должен быть стандарт подтверждения.

8. Связь книги с семитомником «Россия будущего: Фашизм и Распад или Нооэтнизм и Суперразвитие»
Настоящая работа появилась после завершения семитомного исследования «Россия будущего: Фашизм и Распад или Нооэтнизм и Суперразвитие».

Это обстоятельство определяет её понятийный аппарат, но не превращает книгу в восьмой том.

Семитомник решал иную задачу.

Он начинался с общей теории фашизма, переходил к сравнительной исторической морфологии, затем к российскому механизму саморазрушения, после чего рассматривал Нооэтнизм как альтернативную модель, её экономические и институциональные следствия, возможность нооэтнического суперразвития России и более широкий цивилизационный горизонт.

Настоящая книга значительно уже по предмету.

Но именно поэтому она может быть значительно глубже в одном конкретном направлении.

В предыдущем исследовании были разработаны понятия и механизмы, без которых анализ квазипатриотизма был бы существенно беднее:

микрофашизация;

иерархия принадлежности;

производство внутреннего врага;

национализация лояльности;

лояльностный налог;

взаимная этническая радикализация;

индуцированный этнонационализм;

положительная обратная связь национализмов;

территориализация идентичности;

внешняя инструментализация внутреннего конфликта;

дезинтеграционная траектория сложного государства;

Нооэтнизм как альтернативная модель совместимых идентичностей.

В семитомнике эти категории являлись элементами более общей конструкции.

Здесь часть из них превращается в центральный исследовательский инструментарий.

Если предшествующая работа задавала вопрос:

каким образом сложное общество может двигаться от различия к иерархии, от иерархии к фашизации и от фашизации к распаду?

то настоящая книга задаёт следующий:

как определённая разновидность патриотизма способна становиться политическим проводником этого движения?

И ещё более неприятный:

может ли общество принять механизм собственного разрушения за механизм собственного спасения?

Именно здесь находится смысл перехода от семитомника к исследованию квазипатриотизма.

Книга не должна повторять уже доказанное.

Она должна использовать построенную теорию как инструмент для рассмотрения нового объекта.

Поэтому здесь будет значительно меньше общей морфологии фашизма и значительно больше анализа современной политической культуры, массовой идентичности, религии, национализма, миграционного дискурса, исторической памяти, медиасреды, государственного символизма, внешних операций влияния и механизмов производства групповой принадлежности.

Квазипатриотизм при этом не объявляется разновидностью фашизма по определению.

Это принципиально важно.

Он может существовать далеко за пределами фашистской системы.

Но некоторые его формы способны создавать условия микрофашизации, легитимировать иерархию принадлежности, производить образ внутреннего чужого и запускать механизмы, исследованные в семитомнике.

Именно в этом состоит теоретическая преемственность двух работ.

Однако есть и более глубокая связь.

Семитомник был построен вокруг выбора между двумя траекториями.

Условно их можно представить так.

Первая:

различие ; страх ; закрытие ; иерархизация ; взаимная радикализация ; фашизация ; распад.

Вторая:

различие ; субъектность ; взаимодействие ; совместимость ; рекомбинация ; развитие.

Настоящая книга исследует один из возможных механизмов переключения на первую траекторию.

Квазипатриотизм начинает с утверждения:

«Мы хотим сохранить Россию».

Поэтому он особенно опасен там, где следующий шаг остаётся незаметным:

«Для сохранения России необходимо определить, кто соответствует России в наибольшей степени».

Затем:

«Не все формы принадлежности равноценны».

Затем:

«Некоторые группы требуют особого контроля, исправления или культурной адаптации».

Затем появляется ответная групповая реакция.

А дальше механизм способен двигаться уже почти самостоятельно.

Альтернативная логика начинается с совершенно другого принципа.

Не:

кто больше соответствует России?

А:

как сделать максимально различающихся граждан максимально прочно связанными с Россией?

Именно эта перемена вопроса, возможно, определяет различие между квазипатриотизмом и патриотизмом интеграции.

Для большой страны патриотизм не может измеряться только интенсивностью чувств крупнейшего народа.

Его необходимо измерять ещё и интеграционной ёмкостью государства.

Способностью включать различия, не уничтожая их.

Способностью сохранять культурное ядро, не превращая его в инструмент символического подчинения.

Способностью обеспечивать сильную государственность, не сводя государство к конкретному носителю власти.

Способностью поддерживать русский язык и культуру как колоссальный объединяющий ресурс, не превращая русскость в политическую лицензию на более полную принадлежность к стране.

Способностью защищать православное наследие России, не превращая православие в экзамен на российскость.

Способностью противостоять сепаратизму, не производя социальную среду, в которой сепаратистская аргументация становится всё более привлекательной.

Отсюда возникает критерий, который будет проходить через всю книгу:

патриотизм большого государства определяется не только тем, насколько сильно его большинство способно сказать «это наша страна», но и тем, насколько уверенно то же самое способны сказать его меньшинства.

Россия не становится слабее от того, что татарин считает Татарстан своей исторической родиной внутри России.

Она становится слабее, если татарину приходится выбирать между Татарстаном и Россией.

Россия не становится слабее от существования исламской, буддийской или иной религиозной традиции.

Она становится слабее, если принадлежность к одной религии начинает восприниматься как более естественное основание российскости, чем принадлежность к другой.

Россия не становится слабее от этнического многообразия.

Она становится слабее тогда, когда этническое многообразие превращается в иерархию политических принадлежностей.

Поэтому финальная постановка проблемы выходит далеко за пределы критики отдельных националистических организаций, лозунгов или политических публицистов.

Речь идёт о выборе модели патриотизма.

Один её вариант стремится сделать государство устойчивым посредством нормативной однородности.

Другой — посредством максимальной связности различий.

Первый постоянно задаёт вопрос:

кто здесь настоящий?

Второй:

что делает нас способными оставаться вместе?

Первый склонен увеличивать цену различия.

Второй должен уменьшать цену различия при одновременном увеличении ценности общей принадлежности.

Первый потенциально сокращает пространство внутренних «своих».

Второй расширяет его.

И здесь можно сформулировать исходную и одновременно конечную мысль настоящего исследования:

Россия может погибнуть не только тогда, когда её перестанут любить. Опасность возникает и тогда, когда любовь к ней начинают связывать с таким образом России, в котором всё меньше места остаётся для самой реальной России.

Поэтому вопрос «можно ли разрушать Россию из любви к России?» не является риторическим.

Ответ этой книги:

можно — если субъективную силу патриотического чувства принять за доказательство объективной полезности политической программы.

Но из этого следует и противоположный вывод.

Если механизмы саморазрушительного патриотизма могут быть выявлены, описаны и проверены, значит, они не являются судьбой.

И тогда задача состоит уже не в отказе от патриотизма.

Она состоит в создании патриотизма, соответствующего реальной сложности страны, которую он призван сохранить.

Не патриотизма уменьшения России до воображаемого образца.

А патриотизма, способного вместить Россию целиком.

******

Часть I. Патриотизм и квазипатриотизм
Глава 1. Что такое патриотизм?
Слово «патриотизм» принадлежит к числу тех политических и нравственных понятий, которые кажутся очевидными до тех пор, пока не возникает необходимость дать им точное определение.

Обычно говорят:

патриотизм — это любовь к Родине.

Определение верное, но недостаточное.

Оно почти ничего не говорит о том, что именно является объектом этой любви. Родина — это территория? Государство? Народ? Язык? Культура? История? Политический строй? Существующая власть? Предки? Современники? Будущие поколения?

Уже здесь обнаруживается первая проблема.

Два человека могут одинаково искренне называть себя патриотами, но любить под словом «Россия» совершенно разные объекты.

Один — российское государство.

Другой — русский народ.

Третий — историческую территорию.

Четвёртый — православную цивилизацию.

Пятый — советский социально-политический опыт.

Шестой — русскую культуру.

Седьмой — совокупность всех народов страны.

Восьмой — конкретный политический порядок, который он считает воплощением России.

Пока эти объекты совпадают или хотя бы совместимы, противоречие остаётся незаметным.

Но как только они расходятся, возникает вопрос:

что именно обязан защищать патриот, если государство, народ, территория, культура, власть и историческая память вступают между собой в противоречие?

Без ответа на этот вопрос невозможно понять ни патриотизм, ни его квазипатриотические превращения.

1. Родина, государство, народ, культура и территория
Начнём с различения понятий, которые в повседневной речи постоянно накладываются друг на друга.

Родина — наиболее широкая и эмоционально насыщенная категория.

Она может включать место рождения, язык, культурную среду, ландшафт, историческую память, семейные воспоминания, государственную принадлежность, коллективный опыт и множество других связей. Родина прежде всего переживается.

Государство — институционально организуется.

Народ — представляет собой коллективный субъект или множество субъектов.

Культура — воспроизводит смыслы.

Территория — создаёт пространственную форму их существования.

Это разные вещи.

Человек может любить Родину и критиковать государство.

Может быть предан государству и находиться в конфликте с частью собственной национальной культуры.

Может принадлежать к народу, значительная часть которого проживает за пределами государства.

Может считать своей Родиной территорию, которая исторически переходила от одного государства к другому.

Может обладать несколькими культурными идентичностями одновременно.

Для России подобное различение особенно важно.

Россия не является государством, в котором понятия «гражданство», «русская этничность», «православная принадлежность», «единая историческая территория» и «единственная культурная традиция» полностью совпадают.

Российская система значительно сложнее.

Русский человек может считать Россию своей Родиной потому, что она является государством его народа, пространством русского языка, культуры и исторической памяти.

Татарин может считать ту же Россию своей Родиной, оставаясь татарином и мусульманином.

Якут — не переставая быть якутом.

Бурят — не переставая быть бурятом и буддистом.

Чеченец — сохраняя собственную историческую память, религию и региональную идентичность.

Неверующий москвич может обладать чрезвычайно сильной российской идентичностью, совершенно не включая в неё конфессиональный компонент.

Все эти формы принадлежности могут существовать внутри одного государства.

Поэтому для России фундаментальное значение приобретает не уничтожение различий, а их совместимость.

И здесь появляется первое рабочее определение:

патриотизм сложного государства — это не только эмоциональная привязанность к стране, но и заинтересованность в сохранении и развитии той системы совместной принадлежности, которая позволяет различным группам оставаться частью общего политического пространства.

Такое определение значительно требовательнее обычного.

Оно не позволяет автоматически считать патриотическим любое действие, совершаемое под государственным флагом или сопровождаемое патриотической риторикой.

Необходимо спрашивать о результате.

Если действие укрепляет одну часть системы ценой разрушения другой, возникает проблема.

Например, возможно усилить культурное доминирование большинства и одновременно ослабить общегосударственную идентичность меньшинств.

Можно усилить политическую централизацию и одновременно разрушить механизмы обратной связи, необходимые государству для обнаружения собственных ошибок.

Можно защищать религиозную традицию таким образом, что другая часть населения начинает воспринимать государство как конфессионально менее своё.

Можно защищать территорию, одновременно ослабляя желание части её населения оставаться внутри общего государства.

Следовательно, понятие патриотизма нельзя свести к одному объекту.

Оно существует в сложном поле отношений:

Родина — государство — народ — народы — культура — культуры — территория — институты — историческая память — будущее.

И политическая зрелость патриотизма определяется в том числе способностью удерживать эти элементы вместе, а не приносить одни из них в жертву другим без понимания системных последствий.

2. Патриотическое чувство и политическая доктрина
Особенно важно различать патриотическое чувство и патриотическую доктрину.

Чувство принадлежит человеку.

Доктрина принадлежит политике.

Человек любит страну.

Политическая доктрина объясняет ему, что именно необходимо делать, чтобы эту страну спасти, укрепить или возвеличить.

Между этими двумя уровнями нет автоматической связи.

Одно и то же патриотическое чувство может быть включено в совершенно разные политические программы.

Можно любить Россию и считать, что её сохранение требует максимальной централизации власти.

Можно любить Россию и считать, что именно федерализм обеспечивает её устойчивость.

Можно любить Россию и видеть основой её государственности русский этнос.

Можно любить Россию и считать, что её устойчивость определяется прежде всего общегражданской идентичностью.

Можно любить Россию и требовать максимально жёсткой культурной ассимиляции.

Можно исходить из той же любви и считать ассимиляционное давление одним из источников будущего сепаратизма.

То есть патриотическое чувство само по себе почти ничего не говорит о качестве политического решения.

Это принципиально.

Человек способен ошибаться не в том, любит ли он страну, а в том, что именно полезно для страны.

Поэтому наличие патриотической мотивации не освобождает политическую программу от проверки.

Напротив, именно сильная мотивация иногда делает такую проверку особенно необходимой.

Чем более сакрализован объект любви, тем легче политический спор о средствах его сохранения превращается в моральный спор о лояльности.

Возникает опасная логика:

«Если ты возражаешь против моего способа спасения России, значит, ты не хочешь её спасать».

После этого вопрос о качестве решения исчезает.

Его заменяет проверка принадлежности.

Так патриотическое чувство начинает защищать политическую доктрину от критики.

А это уже системная проблема.

Любая политическая доктрина должна оставаться проверяемой по результату независимо от нравственного достоинства её исходной мотивации.

Следовательно:

патриотическое чувство может быть безусловной ценностью для человека, но патриотическая политическая программа не может обладать иммунитетом от функциональной проверки.

Именно это различие станет одним из оснований понятия квазипатриотизма.

3. Патриотизм государства и патриотизм группы
Следующее различение ещё сложнее.

Существует патриотизм государства.

И существует патриотизм группы внутри государства.

Эти формы способны совпадать.

Но не всегда.

Русский этнический патриот может считать усиление русского народа одновременно усилением России.

Татарский патриот может видеть сохранение татарского языка и культуры важным элементом сохранения России как многонационального государства.

Региональный патриотизм может усиливать привязанность человека и к своему региону, и к России в целом.

Религиозная принадлежность способна существовать вместе с общегосударственной.

Проблема возникает тогда, когда групповая лояльность начинает требовать такого политического устройства, при котором интерес группы отождествляется с интересом всего государства.

Это можно выразить формулой:

«Что хорошо для нашей группы, то по определению хорошо для России».

Но подобное тождество требует доказательства.

Интерес большинства не всегда совпадает с интересом системы.

Это одна из наиболее важных идей для анализа многоэтнического государства.

Большинство может получить краткосрочное символическое преимущество и одновременно ослабить долгосрочную устойчивость государства.

Например, если крупнейшая группа добивается признания собственной культуры единственной нормативной культурой государства, она действительно увеличивает собственное символическое господство.

Но если вследствие этого другие группы начинают воспринимать государство как менее своё, интеграционная способность государства уменьшается.

Победа группы может оказаться потерей системы.

То же возможно на уровне религии.

Конфессиональное большинство способно укрепить публичное присутствие собственной традиции.

Но если это присутствие превращается из исторического и культурного признания в показатель большей политической нормативности, возникает дополнительная дистанция между государством и гражданами иных мировоззрений.

И снова:

группа приобретает;

система может терять.

Поэтому патриотизм государства требует способности иногда смотреть на собственную группу снаружи.

Не отказаться от неё.

Не уменьшить любовь к ней.

А задать дополнительный вопрос:

каким образом усиление моей группы влияет на систему, частью которой она является?

Это и есть переход от группового патриотизма к государственному мышлению.

Государственный патриотизм сложнее этнического, религиозного или регионального именно потому, что его объект многосоставен.

Он должен защищать не только отдельные элементы, но и отношения между ними.

4. Патриотизм как идентичность
Патриотизм является не только эмоцией и политической программой.

Он является формой идентичности.

Фраза «я россиянин» сообщает не только юридический факт.

Для многих людей она означает принадлежность к определённой исторической, культурной и политической общности.

Но идентичность не представляет собой единственную метку.

Современный человек принадлежит одновременно множеству общностей.

Он может быть:

русским;

татарином;

якутом;

москвичом;

казанцем;

сибиряком;

православным;

мусульманином;

атеистом;

учёным;

военным;

предпринимателем;

родителем;

представителем определённого поколения;

носителем профессиональной культуры;

гражданином России.

Ошибочно предполагать, что одна идентичность обязательно вытесняет остальные.

Напротив, устойчивое сложное общество характеризуется высокой степенью совместимости идентичностей.

Опасность возникает, когда человеку предлагают выбор:

или ты принадлежишь своей этнической группе, или России;

или ты мусульманин, или полноценный представитель российской цивилизации;

или ты региональный патриот, или государственный;

или ты критикуешь власть, или любишь страну.

Такие ложные альтернативы переводят идентичности из режима совместимости в режим конкуренции.

А конкурирующие идентичности значительно легче политизировать.

Особенно опасным становится процесс, при котором одна идентичность объявляется доказательством другой.

Например:

православие — доказательством русскости;

русскость — доказательством российской лояльности;

политическая лояльность — доказательством патриотизма.

Получается цепь условной нормативности.

Но миллионы российских граждан не соответствуют одному или нескольким её звеньям.

И возникает вопрос:

что происходит с их патриотической идентичностью?

Если государство сообщает человеку, что его собственная модель принадлежности является менее нормативной, чем модель другого гражданина, оно способно само ослабить ту идентичность, которую хотело укрепить.

Отсюда важный принцип:

устойчивый патриотизм сложного государства не заменяет другие идентичности, а связывает их.

Россия должна быть не конкурентом татарской, якутской, чеченской, православной, мусульманской, региональной или культурной идентичности, а их общим политическим пространством.

Иначе сама общегосударственная идентичность начинает проигрывать конкуренцию, которую государство же и создало.

5. Патриотизм как политическая технология
Есть ещё один уровень, без которого невозможно понять современный патриотизм.

Патриотизм является не только переживанием снизу.

Он может конструироваться, усиливаться, направляться и институционализироваться сверху.

Государство формирует представления о прошлом.

Определяет символический календарь.

Создаёт систему памятников.

Выбирает героев.

Формирует школьный исторический нарратив.

Поддерживает определённые культурные каноны.

Использует государственную символику.

Проводит ритуалы коллективной принадлежности.

Медиа постоянно воспроизводят образы страны, врага, победы, поражения, исторической травмы, национального величия.

Всё это неизбежно.

Ни одно государство не существует без символического воспроизводства самого себя.

Поэтому выражение «патриотизм как политическая технология» не должно автоматически пониматься отрицательно.

Вопрос в другом:

что именно эта технология производит?

Она может создавать горизонтальную солидарность:

«Мы разные, но это наша общая страна».

А может создавать вертикальную иерархию:

«Есть ядро страны, а остальные располагаются вокруг него».

Она может воспроизводить общую память.

А может превращать память в инструмент исключения.

Она может создавать способность к совместному действию.

А может направлять общественную тревогу на внутреннего чужого.

Она может укреплять институты.

А может персонализировать государство до такой степени, что исчезает различие между страной, системой власти и конкретными руководителями.

Таким образом, патриотическая технология оценивается не фактом собственного существования.

Она оценивается структурой производимой солидарности.

Особенно внимательно следует относиться к технологиям, основанным на постоянном наличии врага.

Внешний противник действительно способен существовать.

Государство обязано учитывать угрозы.

Но если патриотическая идентичность начинает зависеть от непрерывного поиска противника, возникает соблазн переносить механизм внутрь.

Обществу требуется всё новый объект консолидации.

Так возникает внутренний чужой.

Сначала политический.

Затем культурный.

Затем религиозный.

Затем этнический.

И именно здесь патриотическая мобилизация может приблизиться к квазипатриотической.

6. Может ли патриотизм быть опасным для объекта собственной любви?
Теперь можно вернуться к исходному вопросу.

Ответ — да.

Но необходима существенная оговорка.

Опасен не сам факт любви к Родине.

Опасной способна становиться определённая политическая интерпретация того, что именно требуется от человека во имя этой любви.

Любовь сама по себе не гарантирует знания.

Сильная привязанность к объекту не означает автоматического понимания его устройства.

Родитель может настолько стремиться защитить ребёнка, что разрушит его самостоятельность.

Руководитель может настолько бояться распада организации, что уничтожит обратную связь и тем самым ускорит кризис.

Государство может настолько стремиться к единству, что начнёт подавлять различия, превращая культурные различия в политическое сопротивление.

В каждом случае проблема возникает не из недостатка привязанности.

Она возникает из ошибки в понимании системы.

То же относится к патриотизму.

Россия — сложная система.

Следовательно, любовь к России должна быть способна учитывать сложность России.

Чем сильнее политический образ страны упрощает её реальное устройство, тем выше вероятность конфликта между образом и объектом любви.

Отсюда появляется граница, за которой начинается предмет следующей главы:

патриотизм становится квазипатриотизмом не тогда, когда любовь к стране недостаточно сильна, а тогда, когда способы её политического выражения начинают систематически разрушать условия существования того государства, которое они призваны защищать.

Глава 2. Что такое квазипатриотизм?
Теперь можно дать понятию более строгую форму.

Термин должен быть достаточно точным, чтобы его можно было применять аналитически, и достаточно ограниченным, чтобы он не превратился в универсальное обвинение политических противников.

1. Определение понятия
В рамках настоящего исследования предлагается следующее определение:

Квазипатриотизм — это совокупность политических представлений, практик и форм мобилизации, которые субъективно или риторически направлены на защиту, укрепление или возвеличивание государства, народа или Родины, но объективно способны воспроизводить механизмы, уменьшающие внутреннюю связность, интеграционную способность, институциональную устойчивость или территориальную целостность государства.

В этом определении принципиальны несколько элементов.

Во-первых, речь идёт именно о функции, а не только о мотивации.

Во-вторых, квазипатриотизм не обязательно должен производить распад непосредственно.

Достаточно, чтобы он устойчиво создавал условия, повышающие вероятность дезинтеграционной траектории.

В-третьих, не всякая политическая ошибка является квазипатриотизмом.

Необходима связь между патриотической легитимацией и механизмом, который систематически разрушает связность объекта этой легитимации.

В-четвёртых, понятие относится прежде всего к структурам идей и действий.

Человек может одновременно быть носителем интеграционных и квазипатриотических установок.

Поэтому правильнее анализировать не «квазипатриотическую личность», а конкретный нарратив, доктрину, практику или движение.

И наконец, принципиально важно слово «способны».

Квазипатриотическая конструкция не гарантирует распада.

Она создаёт механизм риска.

Его реализация зависит от политических институтов, реакции других групп, экономической ситуации, региональной структуры, внешнего воздействия, исторической памяти и множества других переменных.

2. Искренний и инструментальный квазипатриотизм
Квазипатриотизм может иметь по крайней мере две принципиальные формы.

Первая — искренняя.

Человек действительно убеждён в том, что защищает страну.

Например, он считает, что Россия станет сильнее, если максимально приблизится к этнокультурной однородности.

Он может совершенно искренне бояться распада.

Может видеть в национальных различиях угрозу.

Может считать ассимиляцию меньшинств способом избежать сепаратизма.

Если фактический результат подобной политики оказывается противоположным — усиливаются защитные идентичности и региональная политизация, — перед нами искренний квазипатриотизм.

Вторая форма — инструментальная.

Патриотическая риторика сознательно используется для получения политической власти, мобилизации аудитории, коммерческой выгоды, устранения конкурентов или достижения иных целей.

Здесь патриотизм становится ресурсом.

Такой актор может понимать деструктивный характер собственных действий и продолжать их, потому что конфликт ему выгоден.

Между двумя типами существуют промежуточные варианты.

Политический предприниматель может сначала использовать патриотическую тему цинично, затем постепенно сам принять собственную идеологию.

Искренний активист может быть встроен в организационную структуру, руководители которой преследуют совершенно иные цели.

Движение может состоять одновременно из убеждённых идеологов, карьеристов, политических предпринимателей и людей, мобилизованных конкретной проблемой.

Следовательно, анализ мотивов необходим, но не достаточен.

Нас снова интересует функция.

Искренний и инструментальный квазипатриотизм способны производить одинаковый политический результат.

Но механизм их воспроизводства различен.

3. Квазипатриотизм и национализм
Квазипатриотизм не является синонимом национализма.

Это различие необходимо сохранить.

Национализм в самом широком смысле исходит из особого значения нации как политического субъекта.

Он имеет множество форм.

Гражданские.

Этнические.

Освободительные.

Государствообразующие.

Сепаратистские.

Культурные.

Ассимиляционные.

Антиколониальные.

Имперские.

Некоторые националистические проекты исторически способствовали созданию устойчивых государств.

Другие — разрушали их.

Следовательно, сам факт национальной мобилизации ещё не позволяет говорить о квазипатриотизме.

Проблема возникает тогда, когда национализм внутри многонационального государства начинает сужать общегосударственную принадлежность.

Особое значение имеет национализм большинства.

Национализм меньшинства обычно располагает ограниченными ресурсами влияния на общегосударственную норму.

Национализм большинства потенциально способен изменить саму символическую архитектуру государства.

Он может превратить язык, культуру, религию и историческую память большинства из доминирующих культурных фактов в политические стандарты принадлежности.

Именно здесь возникает зона пересечения национализма и квазипатриотизма.

Следовательно:

не всякий национализм квазипатриотичен, но национализм становится квазипатриотическим тогда, когда под лозунгом укрепления государства начинает систематически уменьшать безусловность принадлежности к нему других групп.

4. Квазипатриотизм и шовинизм
Шовинизм значительно ближе к квазипатриотическому механизму, но также не тождествен ему.

Шовинизм предполагает представление о превосходстве собственной группы и право на преимущественное положение.

Квазипатриотизм может не содержать явной идеи превосходства.

Человек способен говорить:

«Я уважаю все народы России, но Россия исторически является прежде всего государством русских».

Формально здесь нет утверждения о биологическом или нравственном превосходстве.

Однако уже появляется асимметрия принадлежности.

Один народ мыслится как первичный субъект государства.

Остальные — как участники общего пространства, но не в той же степени его символические собственники.

То есть шовинизм является более грубой формой иерархии.

Квазипатриотизм способен существовать в гораздо мягких формах.

И именно поэтому он сложнее для обнаружения.

Он может быть вежлив.

Интеллектуален.

Религиозно мотивирован.

Исторически аргументирован.

Юридически корректен.

Но при этом всё равно производить различие между полным и условным «своим».

Для анализа государственной устойчивости этого достаточно.

5. Квазипатриотизм и фашизация
Ещё более важно не отождествлять квазипатриотизм с фашизмом.

Эта книга опирается на понятийный аппарат предыдущего семитомного исследования, но новый термин имеет самостоятельное содержание.

Квазипатриотическая идея может существовать в демократической среде.

Она может не требовать диктатуры.

Не проповедовать насилие.

Не создавать тоталитарной партии.

Не обладать полноценным фашистским морфологическим комплексом.

Но некоторые её элементы способны участвовать в процессах микрофашизации.

Прежде всего:

иерархия групповой ценности;

коллективизация ответственности;

презумпция нелояльности;

производство внутреннего чужого;

нормализация исключения;

сакрализация нормативной идентичности;

представление о политическом теле как о системе более и менее полноценных частей.

Поэтому отношение следует формулировать так:

квазипатриотизм не является фашизмом по определению, но некоторые его формы способны создавать социальную и символическую среду, благоприятную для фашизации.

Это принципиально важное ограничение.

Без него понятие моментально превратилось бы в политический ярлык.

6. Квазипатриотизм и государственный патриотизм
Самая сложная граница проходит между квазипатриотизмом и государственным патриотизмом.

Оба могут использовать почти одинаковую лексику.

Сила государства.

Суверенитет.

Территориальная целостность.

Историческая память.

Национальная безопасность.

Традиция.

Единство.

Общие ценности.

Различие проявляется в структуре единства.

Государственный патриотизм стремится увеличить способность системы сохранять себя.

Квазипатриотизм часто отождествляет устойчивость с максимальным соответствием государства определённому образцу.

Отсюда разные вопросы.

Государственный патриотизм спрашивает:

что удерживает страну вместе?

Квазипатриотизм:

кто в наибольшей степени воплощает страну?

Первый интересуется отношениями между элементами.

Второй — нормативным центром.

Первый может признать асимметрии культуры, истории и численности, не превращая их в асимметрию гражданского достоинства.

Второй склонен интерпретировать центральность как право на политическую первичность.

Поэтому государственный патриотизм сложной страны по необходимости должен быть интеграционным.

Не бесцветным.

Не лишённым культурного ядра.

Не отрицающим роль большинства.

Но способным удерживать различие между культурной центральностью и политической привилегией.

7. Где проходит граница между ними?
Граница не всегда очевидна.

Поэтому вместо одного универсального теста необходим набор вопросов.

Первый:

кого доктрина считает безусловно принадлежащим государству?

Второй:

существуют ли группы, которым необходимо дополнительно доказывать свою российскость?

Третий:

превращается ли культурное большинство в политически привилегированное большинство?

Четвёртый:

допускается ли множественность совместимых идентичностей?

Пятый:

как доктрина реагирует на культурное различие — как на норму сложного государства или как на дефект, требующий постепенного устранения?

Шестой:

производит ли она постоянного внутреннего чужого?

Седьмой:

увеличивает ли она доверие различных групп к общему государству?

Восьмой:

каков её долгосрочный эффект для территориальной и политической связности?

Именно совокупность ответов позволяет провести границу.

Здесь появляется принцип, который будет использоваться далее:

патриотизм оценивается не по интенсивности самоописания, а по характеру производимой им принадлежности.

Если принадлежность расширяется — перед нами интеграционный потенциал.

Если она становится условной и иерархической — начинается зона квазипатриотизма.

Глава 3. Функциональный критерий патриотизма
До сих пор мы определяли понятия.

Теперь необходимо предложить критерий.

Иначе любая дальнейшая критика останется спором ценностей.

1. Почему нельзя измерить политический эффект силой патриотических эмоций
Политические эмоции реальны.

Они способны двигать миллионами людей.

Но они не являются измерителем качества политического решения.

Сильнейшая любовь к стране может сочетаться с ошибочной политической моделью.

Это относится не только к патриотизму.

Сила убеждения вообще не доказывает истинность убеждения.

Человек может быть абсолютно уверен в собственном диагнозе и ошибаться.

Может искренне желать экономического роста и поддерживать политику, вызывающую рецессию.

Может стремиться повысить рождаемость и одновременно поддерживать меры, уменьшающие возможности молодых семей.

Может бороться с преступностью средствами, которые увеличивают недоверие населения к правоохранительной системе.

Поэтому политический анализ обязан отделять эмоциональную интенсивность мотивации от качества механизма.

Патриотизм не является исключением.

Более того, высокая эмоциональная интенсивность способна повышать риск ошибки, потому что критика начинает восприниматься как оскорбление священного объекта.

Когда политическая программа объявляет себя непосредственным выражением любви к Родине, несогласие с программой легко представить как отсутствие любви к Родине.

Так возникает защита идеи от проверки.

Поэтому функциональный подход намеренно «охлаждает» анализ.

Он говорит:

мы не обязаны решать, кто сильнее любит Россию.

Мы должны исследовать, что происходит с Россией вследствие реализации конкретной программы.

2. «Кто сильнее любит Россию?» как ложный вопрос
Этот вопрос ложен не потому, что любовь к стране не имеет значения.

Он ложен потому, что практически неоперационализируем.

Как сравнить патриотизм двух людей?

По готовности умереть?

По готовности платить налоги?

По службе в армии?

По сохранению культуры?

По политической лояльности?

По благотворительности?

По работе внутри страны?

По числу российских флагов?

По знанию истории?

По отношению к власти?

Любой критерий немедленно отражает определённую политическую философию.

Поэтому соревнование в патриотизме легко превращается в соревнование в соответствии конкретному идеологическому образцу.

Гораздо продуктивнее спросить:

какие последствия для государства производит предлагаемая модель?

Это позволяет сравнивать даже искренние патриотизмы.

Предположим, две политические доктрины одинаково декларируют сохранение территориальной целостности.

Первая стремится достичь этого через культурную унификацию.

Вторая — через укрепление общегосударственной идентичности при сохранении региональных и этнических идентичностей.

Вопрос уже не в том, сторонники какой модели «больше любят страну».

Необходимо сравнивать:

какая из систем уменьшает вероятность отчуждения;

какая снижает мотивацию к сепаратизму;

какая повышает доверие к федеральным институтам;

какая производит меньше конфликтов идентичности;

какая лучше сохраняет единство в кризисных ситуациях.

Спор становится исследуемым.

3. Государственная связность как критерий
Для сложного государства одним из основных функциональных критериев должна стать государственная связность.

Под ней можно понимать способность общества сохранять общее политическое пространство при наличии значительных внутренних различий.

Связность не тождественна однородности.

Это принципиально.

Два элемента системы могут быть чрезвычайно различными и при этом прочно связанными.

И наоборот, внешне похожие элементы могут находиться в состоянии конфликта.

Поэтому цель интеграционной политики состоит не в максимальном устранении различий, а в максимальном увеличении прочности связей между различиями.

Для государства такими связями являются:

общая гражданская принадлежность;

доверие к институтам;

общая правовая система;

экономическая взаимозависимость;

межрегиональная мобильность;

язык межгрупповой коммуникации;

совместная историческая память;

смешанные социальные сети;

межэтнические семьи;

общие образовательные пространства;

общая безопасность;

ощущение политического будущего внутри одного государства.

Чем больше таких связей, тем труднее одной конфликтной линии разорвать систему.

И наоборот.

Если этническая принадлежность начинает совпадать с территорией, религией, политическим предпочтением, информационным пространством, экономической нишей и исторической памятью, возникает опасная концентрация границ.

Тогда одна трещина проходит сразу через множество уровней.

Отсюда следует важный принцип:

устойчивость многонационального государства повышается не вследствие исчезновения различий, а вследствие увеличения числа связей, пересекающих линии различий.

Патриотизм, укрепляющий такие связи, выполняет интеграционную функцию.

Патриотизм, превращающий различия в совпадающие политические границы, способен выполнять противоположную.

4. Расширение и сужение политического «мы»
Политическое «мы» является не метафорой.

Это один из центральных ресурсов государственности.

Кто входит в «мы», когда человек говорит:

«наша страна»;

«наша история»;

«наши интересы»;

«наши погибшие»;

«наши дети»;

«наше будущее»?

Чем уже ответ, тем меньше пространство общей солидарности.

Можно построить патриотический дискурс вокруг формулы:

«мы — русские».

Это реальное и важное коллективное «мы».

Но если речь идёт о российском государстве, оно не исчерпывает всего политического субъекта.

Можно сказать:

«мы — православные».

Это также значимая общность.

Но она не равна населению России.

Следовательно, для государства требуется более широкое «мы», способное включить предыдущие уровни, не уничтожая их.

Мы — граждане России.

Но формально произнести эту фразу недостаточно.

Необходимо, чтобы она обладала содержанием.

Чтобы татарин, русский, чеченец и якут не просто юридически находились внутри одной категории, но имели сопоставимую возможность воспринимать её как собственную.

Именно поэтому политическое «мы» можно расширять и сужать.

Расширение не означает автоматического предоставления гражданства всем желающим.

Речь идёт о другом.

О глубине принадлежности уже существующих граждан.

Человек может юридически находиться внутри государства и психологически ощущать себя на его периферии.

Следовательно, границы страны и границы политического «мы» не обязательно совпадают.

Это различие представляет фундаментальный интерес.

Пока государственная граница шире реального политического «мы», в системе существует интеграционный дефицит.

Квазипатриотизм способен этот дефицит увеличивать.

Интеграционный патриотизм — уменьшать.

5. Число безусловных «своих» как показатель интеграционной силы
Отсюда можно предложить один из центральных критериев книги:

интеграционная сила государства тем выше, чем больше его граждан воспринимаются друг другом и государством как безусловно принадлежащие общей политической системе.

Ключевое слово — безусловно.

Это не означает отсутствия требований закона.

Любой гражданин отвечает за собственное поведение.

Но его принадлежность не должна постоянно зависеть от этнического, религиозного или культурного экзамена.

Русский преступник не перестаёт вследствие преступления быть русским или гражданином России.

Его поступок индивидуализируется.

Если преступление представителя меньшинства превращается в доказательство проблемности всей группы, возникает асимметрия.

То же происходит с политической нелояльностью.

Если нелояльность русского интерпретируется индивидуально, а нелояльность татарина, чеченца или другого гражданина автоматически рассматривается через призму этнической группы, часть граждан вынуждена платить дополнительный лояльностный налог.

Они должны снова и снова доказывать то, что для других предполагается.

Такая система уменьшает количество безусловных «своих».

И именно здесь может быть введено понятие асимметрии патриотической презумпции.

Для одной группы патриотизм предполагается до доказательства обратного.

Для другой — иногда требуется подтверждение принадлежности.

Чем сильнее такая асимметрия, тем меньше интеграционная ёмкость государства.

6. Патриотизм, увеличивающий Россию
Выражение «увеличивать Россию» обычно связывается с территорией.

Но территория — не единственная мера размера государства.

Можно представить другой тип увеличения.

Границы остаются неизменными.

Население остаётся тем же.

Но возрастает число людей, которые считают общее государство глубоко своим.

Увеличивается доверие.

Расширяются межгрупповые связи.

Региональные и этнические идентичности всё легче соединяются с общероссийской.

Растёт готовность связывать собственное будущее с будущим страны.

В этом смысле Россия становится внутренне больше, не приобретая ни одного квадратного километра.

Это и есть одна из возможных функций интеграционного патриотизма.

Он не требует сделать русскую культуру менее значимой.

Напротив, русский язык и культура способны выступать мощнейшими интеграционными ресурсами.

Но ресурс отличается от привилегии.

Русский язык объединяет, если даёт миллионам людей возможность общаться.

Он начинает разделять, если владение другими языками объявляется проявлением недостаточной российскости.

Православная культура объединяет, если воспринимается как огромная часть общего исторического наследия.

Она способна начать разделять, если православность становится показателем большей нормативности гражданина.

Сильное государство объединяет, если институты воспринимаются как общие.

Оно начинает терять интеграционный потенциал, если государство становится собственностью только одного политического лагеря.

Следовательно, патриотизм увеличивает Россию тогда, когда каждый её культурный ресурс превращается в дополнительный канал общей принадлежности, а не в новый фильтр допуска к ней.

7. Патриотизм, уменьшающий Россию
Возможен и противоположный процесс.

Россия территориально остаётся прежней.

Но внутри неё постепенно сокращается пространство общего «мы».

Одна группа объявляется более исторической.

Другая — менее надёжной.

Одна религия — более российской.

Другая — терпимой, но периферийной.

Один тип политической позиции — патриотическим по определению.

Другой — подозрительным.

Одним не требуется доказывать принадлежность.

Другие снова и снова проходят экзамен.

Формально государство не изменилось.

Но его внутренняя политическая территория уже стала меньше.

Некоторые граждане остаются внутри границ, но психологически начинают находиться дальше от общего центра.

Так появляется парадокс:

государство способно уменьшаться раньше, чем изменятся его границы.

Сначала уменьшается пространство идентичности.

Затем пространство доверия.

Затем пространство солидарности.

Только значительно позже при неблагоприятных условиях этот процесс способен получить территориальное выражение.

Поэтому распад начинается не в момент появления новой границы.

Новая граница может быть лишь поздним результатом.

Начало значительно раньше — в тот момент, когда существующая государственная граница перестаёт совпадать с границей коллективного «мы».

Именно здесь функциональный критерий патриотизма приобретает своё полное значение.

Патриотическая доктрина должна оцениваться не только по тому, насколько громко она говорит о величии страны.

Не только по тому, насколько решительно требует её защиты.

Не только по тому, насколько глубоко укоренена в истории.

Не только по тому, насколько искренни её сторонники.

Необходимо задать более неприятный вопрос:

что происходит с реальной Россией, когда эта доктрина становится социальной нормой?

Становится ли больше людей, способных без оговорок сказать:

«Это моя страна»?

Или меньше?

Если больше — перед нами механизм интеграции.

Если меньше — необходимо исследовать возможность квазипатриотической функции.

Поэтому всю первую часть книги можно свести к одной принципиальной оппозиции.

Патриотизм интеграции увеличивает число безусловных внутренних «своих».

Квазипатриотизм — при всей возможной искренности его носителей — способен это число сокращать.

Отсюда начинается следующая часть исследования.

Потому что теперь необходимо понять, каким образом исторически мощные символы — вера, сильная власть и народ — могут быть собраны в такую политическую конструкцию, которая провозглашает единство, но одновременно создаёт иерархию принадлежности.

И первым объектом анализа становится формула, пережившая собственную эпоху почти на два столетия:

«Православие — Самодержавие — Народность».

**

Глава 4. Любовь к воображаемой России против России реальной
Патриотизм всегда обращён не только к существующей стране, но и к её образу.

Человек любит не территорию как геометрическую фигуру на карте и не совокупность государственных учреждений как административную систему. Россия существует в его сознании как сложная конструкция, соединяющая историю, язык, культуру, государственность, семейную память, коллективные победы и поражения, представления о справедливости, религиозные или светские ценности, образы прошлого и ожидания будущего.

Поэтому всякий патриотизм в определённом смысле имеет дело с воображаемой Россией.

Само по себе это совершенно нормально.

Невозможно любить страну, не обладая каким-либо её образом.

Проблема возникает в другом случае: когда образ перестаёт быть способом понимания реальности и превращается в нормативный шаблон, по которому предлагается переделать саму реальность.

Тогда появляется принципиально новый вопрос:

что произойдёт с реальной Россией, если она окажется существенно сложнее той России, которую патриот считает правильной?

Именно здесь проходит одна из наиболее важных границ между патриотизмом и квазипатриотизмом.

1. Нормативный образ страны
Любое общество производит нормативные представления о самом себе.

Они отвечают на вопросы:

какой является наша страна;

какой она была;

какой она должна стать;

что в ней является подлинным;

что случайным;

что необходимо сохранить;

что необходимо восстановить;

от чего необходимо отказаться.

Такие представления неизбежны. Без них невозможно ни коллективное целеполагание, ни политика развития.

Но нормативные образы обладают одной особенностью: они избирательны.

Ни один из них не способен вместить всю страну.

Один образ России строится вокруг православной традиции.

Другой — вокруг имперского наследия.

Третий — вокруг советского опыта.

Четвёртый — вокруг русской этнокультурной идентичности.

Пятый — вокруг многонациональной федерации.

Шестой — вокруг европейского культурного наследия России.

Седьмой — вокруг евразийской цивилизационной специфики.

Каждый выбирает определённые элементы истории и располагает их в центре.

Само наличие центра ещё не является проблемой.

У любой культуры существуют центральные сюжеты, символы, языки и традиции.

Проблема начинается тогда, когда центральное превращается в единственно нормативное.

Русская культура действительно является крупнейшей культурной системой России.

Из этого ещё не следует, что остальные культуры представляют собой периферийные отклонения от российской нормы.

Православие сыграло колоссальную роль в истории страны.

Из этого ещё не следует, что православная принадлежность должна давать человеку большую символическую близость к России, чем исламская, буддийская, иудейская или нерелигиозная идентичность.

Централизованная государственная власть неоднократно играла решающую роль в российской истории.

Из этого ещё не следует, что всякая конкретная форма политической централизации является оптимальной или что критика власти равнозначна критике государства.

Опасная подмена совершается незаметно.

Сначала утверждается:

«Это очень важно для России».

Затем:

«Без этого невозможно понять Россию».

Затем:

«Это и есть настоящая Россия».

А после этого:

«То, что не соответствует этому образу, является менее российским».

Именно последний переход превращает культурное описание в политическую иерархию.

Нормативный образ становится фильтром.

2. Реальное многообразие населения
Реальная Россия неизбежно сопротивляется любому слишком простому определению.

Она слишком велика исторически, территориально, культурно и социально, чтобы полностью совпасть с одной идентичностью.

Современная конституционная конструкция сама фиксирует это противоречие между единством и множественностью: источником власти называется многонациональный народ, русский язык одновременно определяется как государственный язык и язык государствообразующего народа, входящего в многонациональный союз равноправных народов; государство гарантирует сохранение этнокультурного и языкового многообразия.

Эта формула важна не только юридически.

Она описывает реальную проблему российской государственности.

Россия должна одновременно оставаться:

русской по огромному массиву языка, культуры и исторического формирования;

и общероссийской по политической принадлежности.

Эти два положения не обязательно противоречат друг другу.

Противоречие возникает только тогда, когда первое начинают использовать для ограничения второго.

Русский язык может быть главным средством общегосударственной коммуникации, не уничтожая татарского, башкирского, якутского или других языков.

Православная культура может занимать выдающееся место в российской истории, не превращая ислам или буддизм в менее российские религиозные традиции.

Русский народ может обладать центральной государствообразующей ролью, не превращаясь в политического собственника государства, в котором остальные народы являются лишь присоединившимися участниками.

Иными словами, асимметрия исторического вклада не требует асимметрии гражданской принадлежности.

Это различие чрезвычайно важно.

В большой исторической системе почти никогда нет полного равенства масштабов.

Народы различаются численностью.

Языки — распространённостью.

Религии — количеством последователей.

Регионы — экономической мощью.

Города — политическим и культурным влиянием.

Требование сделать их одинаковыми было бы абсурдно.

Но из неравенства масштабов нельзя автоматически выводить неравенство права на государство.

Миллионы людей способны быть культурным меньшинством и одновременно совершенно полноценной частью политического большинства, которое называется гражданами России.

Именно способность удерживать такое различие отличает сложную государственную идентичность от этнокультурного редукционизма.

3. Когда исторический идеал становится политическим фильтром
Исторические идеалы особенно опасны не тогда, когда их сохраняют, а тогда, когда из прошлого извлекают критерий допуска в настоящее.

История почти всегда предоставляет материал для этого.

Можно выбрать определённый период и объявить его образцовым.

Императорскую Россию.

Допетровскую Русь.

СССР.

Позднесоветское общество.

Россию эпохи реформ.

Военную мобилизацию определённого периода.

Каждый исторический образ способен стать источником ценных смыслов.

Но ни один исторический период не тождествен современной России.

Население изменилось.

Социальная структура изменилась.

Право изменилось.

Система власти изменилась.

Мировая экономика изменилась.

Коммуникационная среда изменилась.

Структура идентичностей изменилась.

Даже значения прежних слов могли измениться.

Поэтому политический перенос исторической формулы требует проверки.

Нельзя ограничиться аргументом:

«Так было исторически, следовательно, так должно быть сейчас».

Между «было» и «должно быть» отсутствует логический мост.

Его необходимо построить.

Именно здесь особенно легко возникает квазипатриотическая ошибка.

Поскольку исторический образ эмоционально связан с величием страны, попытка его восстановить воспринимается как патриотизм сама по себе.

Но вопрос должен быть поставлен иначе:

какие последствия произведёт восстановление этого элемента в современной системе?

Монархический принцип в монархии и культ монархического принципа в республике — не одно и то же.

Православие как религиозное основание исторического общества и православие как политический маркер внутри современного светского государства — не одно и то же.

Понятие «народность» в сословной империи XIX века и понятие народа в современной федерации — не одно и то же.

Следовательно, историческая преемственность не означает институциональной идентичности.

И именно поэтому уважение к истории не должно освобождать историческую формулу от современной функциональной проверки.

4. «Правильный россиянин»
Любая система нормативной идентичности рано или поздно производит образ идеального носителя принадлежности.

Это может происходить без закона.

Без официального документа.

Без формального запрета.

Образ существует в массовом сознании.

Он появляется в литературе, медиа, политической риторике, социальных сетях, повседневных разговорах.

Постепенно становится понятно, какой человек воспринимается как наиболее естественный представитель страны.

Допустим, возникает негласный нормативный набор:

русский;

православный;

культурно консервативный;

говорящий исключительно или преимущественно по-русски;

разделяющий определённый исторический канон;

поддерживающий определённую модель государственной власти;

относящийся к определённым внешнеполитическим вопросам строго определённым образом.

Каждый отдельный элемент этого набора сам по себе совершенно допустим.

Миллионы граждан действительно обладают подобной идентичностью.

Проблема возникает только тогда, когда описание одного типа россиянина превращается в шкалу измерения всех остальных.

Появляется «правильный россиянин».

Следовательно, логически появляется и менее правильный.

Неправославный.

Нерусский.

Чрезмерно региональный.

Слишком космополитичный.

Недостаточно традиционный.

Недостаточно лояльный конкретной политической линии.

Недостаточно похожий на нормативный образ.

Формально никто не лишает его гражданства.

Но его принадлежность начинает сопровождаться пояснением.

Русский — просто русский и россиянин.

Татарин — «тоже россиянин».

Мусульманин — «тоже патриот».

Атеист — «тоже может любить Россию».

Лингвистически слово «тоже» кажется проявлением включения.

Социологически оно иногда выдаёт существование центра, относительно которого остальных приходится специально включать.

Это и есть начало символической иерархии.

5. Производство граждан символически первого и второго порядка
Юридическое равноправие и символическое равноправие — разные вещи.

Современное российское право устанавливает равенство граждан независимо от национальности, языка, происхождения и отношения к религии; Конституция также закрепляет свободу исповедовать любую религию или не исповедовать никакой.

Но политическая культура способна производить иерархию там, где право её не устанавливает.

Представим двух граждан.

Первый принадлежит к этнокультурному большинству.

Второй — к меньшинству.

Первый совершает антигосударственный поступок.

Он оказывается плохим гражданином.

Второй совершает аналогичный поступок.

Возникает дополнительный вопрос:

а не свидетельствует ли его поступок о проблеме всей его группы?

Это уже неравенство.

Не юридическое.

Когнитивное.

Поступок одного индивидуализируется.

Поступок другого коллективизируется.

Та же асимметрия может существовать в отношении лояльности.

Человек из нормативного большинства получает своеобразную презумпцию принадлежности.

Он русский — следовательно, его российскость предполагается.

Представителю другой группы иногда необходимо постоянно подтверждать:

да, он гражданин России;

да, он считает Россию Родиной;

да, его религия не мешает государственной лояльности;

да, сохранение его языка не является сепаратизмом;

да, региональная идентичность не означает стремления к отделению.

Так возникает различие между гражданством как правовым статусом и гражданством как символической лицензией на принадлежность.

Можно назвать это производством граждан символически первого и второго порядка.

Первый порядок:

принадлежность предполагается до доказательства обратного.

Второй:

принадлежность периодически требует подтверждения.

Это и есть один из механизмов того, что далее будет названо лояльностным налогом.

Причём он опасен прежде всего накопительным эффектом.

Один вопрос о лояльности ничего не разрушает.

Тысячи повторений формируют сигнал.

Миллионы повторений могут сформировать коллективный опыт:

«Нас считают здесь не вполне своими».

Именно с этого момента символическое неравенство способно приобрести политические последствия.

6. От эстетического неприятия различия к политической эксклюзии
Самый ранний уровень исключения часто выглядит совершенно неполитическим.

«Мне не нравится их одежда».

«Мне неприятен их акцент».

«Я не люблю их религиозные обычаи».

«Мне кажется чужой эта музыка».

«Почему они разговаривают между собой не по-русски?»

«Зачем им подчёркивать свою национальность?»

Подобные реакции относятся прежде всего к эстетике, привычке, социальной дистанции.

Человек имеет право испытывать симпатии и антипатии.

Государство не может и не должно требовать от граждан одинаково любить все культурные формы.

Но эстетическое неприятие способно пройти несколько стадий политизации.

Первая:

«Мне это не нравится».

Вторая:

«Это не соответствует нашей культуре».

Третья:

«Это не соответствует России».

Четвёртая:

«Люди, сохраняющие это, недостаточно интегрированы».

Пятая:

«Их присутствие представляет проблему».

Шестая:

«Государство должно ограничить их культурное воспроизводство».

Так частная неприязнь превращается в политическую эксклюзию.

Именно этот переход является ключевым.

Квазипатриотизм способен придавать эстетической неприязни высшую легитимацию:

защиту Родины.

Человек больше не просто не любит различие.

Он начинает считать борьбу с различием патриотическим долгом.

В этот момент противник меняется.

Это уже не конкретная культурная практика.

Это часть реальной России, объявленная угрозой России воображаемой.

Возникает парадокс, который будет сопровождать всю книгу:

человек защищает Россию от элементов, составляющих саму Россию.

И чем жёстче становится нормативный образ страны, тем больше реального населения оказывается за его пределами.

Так первая часть исследования приводит нас к исторической формуле, в которой проблема нормативной России получила одно из наиболее знаменитых выражений.

Православие. Самодержавие. Народность.

Каждое из трёх слов обладает огромным историческим содержанием.

Именно поэтому необходимо рассмотреть их максимально серьёзно.

Не как карикатуру.

Не как набор заведомо ложных принципов.

А как историческую систему, созданную для одной России, но способную приобрести совершенно иные функции при переносе в другую.

Часть II. «Православие — Самодержавие — Народность»
Триада Сергея Уварова обладает редким политическим долголетием.

Она пережила государство, для идеологического и образовательного оформления которого была создана.

Пережила Российскую империю.

Пережила революцию.

Пережила СССР.

И продолжает возвращаться в общественную дискуссию как предельно ёмкая формула особого русского пути.

Именно поэтому бессмысленно просто объявить её архаичной.

Архаичная формула, которая спустя почти два столетия продолжает воспроизводиться, перестаёт быть просто историческим артефактом.

Она становится современным политическим фактом.

Но её современное значение невозможно понять без исторического контекста.

Глава 5. Формула XIX века в России XXI века
1. Историческое происхождение триады
Сергей Семёнович Уваров сформулировал соединение Православия, Самодержавия и Народности в контексте государственной политики просвещения эпохи Николая I. В докладе 1833 года он прямо писал, что народное воспитание должно осуществляться в соединённом духе этих трёх начал, а сами Православие, Самодержавие и Народность называл основаниями, без которых Россия, по его представлению, не может благоденствовать и сохранять себя.

Это обстоятельство принципиально.

Триада первоначально была не абстрактной философской формулой вне времени.

Она отвечала на конкретную государственную задачу.

После европейских революционных потрясений, декабристского восстания и распространения новых политических идей российская монархия искала систему принципов, способную связать образование, государственную лояльность и историческую специфику империи.

Сам Уваров рассматривал эти начала именно как защитные и сохраняющие. В его собственном тексте Европа выступает пространством кризиса религиозных и политических установлений, тогда как Россия должна опереться на присущие ей основания.

Поэтому было бы исторически неверно изображать триаду как случайный пропагандистский лозунг.

Это была попытка ответить на реальную проблему:

каким образом сохранить российскую государственность в условиях быстрого политического и интеллектуального изменения Европы?

В этом смысле уваровская постановка удивительно близка самой логике патриотизма.

Перед нами не программа разрушения.

Перед нами программа сохранения.

И именно поэтому она интересует исследование квазипатриотизма.

Не потому, что триада изначально была квазипатриотической.

А потому, что сохраняющая формула одной политической системы может приобрести дезинтеграционный смысл при механическом переносе в другую.

2. Доктрина официальной народности
Следует сделать и историографическую оговорку.

Выражение «теория официальной народности» стало устойчивым обозначением уваровской триады и связанного с ней направления государственной мысли, однако современная историография не считает совершенно бесспорным сведение всей политики Николая I или всего мировоззрения Уварова к одной законченной «теории». Большая российская энциклопедия специально отмечает дискуссионность и позднейшее происхождение такого обобщающего термина.

Для настоящей книги эта оговорка методологически полезна.

Нас интересует не создание исторической карикатуры.

Уваров был сложнее трёх слов.

Николаевская Россия была сложнее уваровской формулы.

Даже сама «народность» оставалась семантически значительно менее определённой, чем первые два элемента триады.

Поэтому анализ должен быть направлен не против исторического Уварова, а на политическую жизнь формулы после Уварова.

Тем более что её исключительная сила как раз связана с простотой.

Три слова образуют почти идеальную идеологическую конструкцию.

Православие отвечает на вопрос о высшем духовном основании.

Самодержавие — о власти.

Народность — о субъекте государства.

Получается завершённая система:

вера — власть — народ.

И одновременно:

сакральное — политическое — коллективное.

Такая структура обладает огромной привлекательностью.

Она превращает сложность государства в три ясных основания.

Но именно здесь находится и потенциальная проблема.

Чем проще формула, тем больше реальности она вынуждена оставлять за пределами себя.

3. Государство Николая I и современная Российская Федерация
Между Российской империей Николая I и современной Российской Федерацией существует историческая преемственность, но отсутствует институциональное тождество.

Это разные политические системы.

Уваров формулировал свои принципы внутри самодержавной монархии.

Современная Конституция определяет Российскую Федерацию как демократическое федеративное правовое государство с республиканской формой правления; носителем суверенитета и источником власти называется многонациональный народ. Конституция одновременно устанавливает светский характер государства, запрещает установление государственной или обязательной религии и государственной или обязательной идеологии.

Уже одного этого сопоставления достаточно, чтобы увидеть масштаб проблемы прямого переноса.

Самодержавие являлось принципом самой формы власти.

Современная Россия юридически является республикой.

Православие внутри имперской конструкции рассматривалось как одно из государственных оснований.

Современная Россия конституционно является светским государством.

Народность формулировалась внутри империи, где отсутствовало современное понятие единого равноправного гражданства в его нынешней конституционной форме.

Современная Россия определяет политический субъект как многонациональный народ и закрепляет равенство прав независимо от национальности и отношения к религии.

Следовательно, попытка сегодня просто произнести триаду как готовую формулу российской государственности сталкивается не только с вопросом исторической уместности.

Она сталкивается с вопросом семантического перевода.

Что сегодня означает «Православие»?

Историческая традиция?

Вера большинства?

Церковная институция?

Цивилизационный код?

Политическая норма?

Что означает «Самодержавие»?

Сильная исполнительная власть?

Персонализированное лидерство?

Суверенитет?

Отказ от политической конкуренции?

Монархический принцип?

И что означает «Народность»?

Российский гражданский народ?

Русский народ?

Русская культура?

Этническое большинство?

Совокупность традиционных народов России?

Пока эти вопросы не решены, использование триады в XXI веке представляет собой скорее символическую декларацию, чем политическую теорию.

А когда они решаются, обнаруживается, что разные ответы способны вести к совершенно различным моделям государства.

4. Что происходит при переносе исторической формулы в другую политическую систему
Политические понятия меняют функцию вместе с системой.

Это общий принцип.

Один и тот же институт внутри разных порядков способен выполнять противоположные задачи.

Поэтому историческую формулу нельзя оценивать только по происхождению.

Необходимо исследовать её текущую системную функцию.

Представим, что слово «Православие» сегодня интерпретируется исключительно как признание огромного вклада православной культуры в историю России.

Конфликт минимален.

Но если оно понимается как нормативная духовная основа государственной принадлежности, ситуация меняется.

Теперь возникает вопрос о гражданах иных религий и неверующих.

То же с «Самодержавием».

Если под ним метафорически понимают сильную дееспособную власть, тезис можно обсуждать как вопрос институциональной эффективности.

Если же подразумевается персонализация государства и неразделимость страны и текущего руководства, возникает совершенно другой механизм.

«Народность» также может означать уважение к национальной культуре.

А может означать политическое первенство определённого этноса.

Получается, что историческая формула сама по себе ещё ничего окончательно не решает.

Её политический смысл определяется операционализацией.

Какие институты из неё следуют?

Какие права?

Какие обязанности?

Какая иерархия?

Какой образ гражданина?

Именно здесь становится видна связь с квазипатриотизмом.

Проблема не в почтении к традиции.

Проблема возникает тогда, когда традиция используется для конструирования различной степени российскости современных граждан.

5. Историческое наследие и политическая программа
Одно из важнейших различений этой части книги можно сформулировать так:

историческое наследие не тождественно современной политической программе.

Русский язык является наследием — и современной государственной необходимостью.

Православная архитектура является наследием.

Русская литература.

Имперская символика.

Советская история.

Военные победы.

Региональные культуры.

Исламская история Поволжья и Северного Кавказа.

Буддийские традиции Бурятии, Калмыкии и Тувы.

История народов Сибири и Дальнего Востока.

Всё это может существовать в одном историческом пространстве.

Наследие допускает множественность.

Политическая программа требует выбора.

Она отвечает не только на вопрос:

«Что было?»

Но и на вопрос:

«Что должно быть обязательным сейчас?»

Вот почему борьба против превращения православия в государственный квалификационный признак не является борьбой с православным наследием.

Почему критика самодержавной модели не является отрицанием исторической роли сильной центральной власти.

Почему анализ этнической нормативности не является отрицанием русской культуры или исторической роли русского народа.

Напротив.

Чем значительнее исторический элемент, тем важнее не превращать его в инструмент, способный начать разделять современную страну.

Это особенно относится к православию.

Если религия является огромной частью культуры большинства, её политическая инструментализация способна одновременно сделать её объектом политического конфликта.

То, что было общим историческим наследием, превращается в знак политического лагеря.

Так инструментализация традиции способна ослабить саму традицию, которую стремится защитить.

6. Три механизма сужения общероссийского «мы»
Теперь можно сформулировать центральную гипотезу всей второй части.

При определённой современной интерпретации каждый элемент триады способен создавать отдельный механизм сужения общероссийского политического «мы».

Православие способно произвести конфессионализацию принадлежности:

чем ближе гражданин к нормативной религиозной традиции, тем естественнее воспринимается его российскость.

Самодержавие способно произвести персонализацию лояльности:

чем полнее поддержка конкретной власти, тем более патриотичным считается гражданин.

Народность способна произвести этнизацию принадлежности:

чем ближе человек к нормативному этнокультурному большинству, тем более естественно он воспринимается как носитель страны.

В соединении возникает мощная конструкция:

нормативная вера + нормативная власть + нормативный народ = нормативный гражданин.

А если существует нормативный гражданин, логически появляются различные степени отклонения от нормы.

Именно поэтому задача следующих глав — не «разоблачить» Уварова.

Она значительно важнее.

Необходимо проверить:

может ли формула, задуманная как средство сохранения России XIX века, при определённом использовании стать механизмом сужения России XXI века?

Глава 6. Православие: вера, культура или критерий российскости?
Из трёх элементов уваровской формулы именно «Православие» требует, возможно, наиболее аккуратного анализа.

Причина очевидна.

Мы имеем дело не просто с политическим понятием.

Речь идёт о живой религии, вере миллионов людей, огромном культурном наследии и институции, сыгравшей исключительную роль в российской истории.

Поэтому необходимо сразу определить предмет критики.

Эта глава не является критикой православия как религии.

Она не ставит вопрос об истинности или ложности православного вероучения.

Она не пытается уменьшить значение православия для русской культуры.

Предмет исследования значительно уже:

что происходит, когда православная принадлежность превращается из религиозной или культурной идентичности в дополнительный критерий политической российскости?

1. Православие как религия
На первом уровне православие — вера.

Для верующего оно не является инструментом государственной политики.

Это отношение человека к Богу, догматическая система, литургическая жизнь, нравственное учение, молитва, церковная община, таинства и религиозное понимание мира.

Этот уровень необходимо защищать от политической редукции.

Верующий православный человек не обязан рассматривать собственную веру как государственную технологию.

Более того, превращение религии исключительно в средство политической интеграции уже само по себе обедняет её содержание.

Если православие истинно для верующего, оно истинно не потому, что полезно государству.

Оно обладает собственной ценностью.

Отсюда первый важный вывод:

религиозное православие и политическое использование православия — разные объекты анализа.

Критика второго не означает критики первого.

Это различение должно быть абсолютным.

Иначе любая дискуссия о политической функции религиозной символики будет немедленно превращаться в спор о вере.

2. Православие как культурная идентичность
Существует второй уровень.

Человек может называть себя православным, воспринимая это прежде всего как культурно-историческую принадлежность.

Он крещён.

Отмечает религиозные праздники.

Воспринимает православные храмы как часть родной культуры.

Может знать основные религиозные сюжеты.

Но его повседневная жизнь не обязательно строится вокруг систематической церковной практики.

Такой тип идентичности широко встречается в обществах, где религия на протяжении столетий формировала культуру.

Здесь понятие «православный» начинает описывать сразу несколько разных вещей:

веру;

происхождение;

культурную память;

семейную традицию;

цивилизационную самоидентификацию.

Это не недостаток.

Идентичности вообще многослойны.

Проблема возникает только тогда, когда культурное большинство превращает собственный привычный язык самоописания в политическую норму для всех.

Человек имеет полное право сказать:

«Для меня русская идентичность неотделима от православия».

Но из этого не следует:

«Российская идентичность каждого гражданина должна быть связана с православием».

Первое — личная или групповая идентичность.

Второе — государственная доктрина.

Различие принципиально.

3. Православие как историческое наследие
Православное наследие невозможно удалить из истории России, не разрушив саму историю.

Храмы.

Иконопись.

Архитектура.

Литература.

Философия.

Календарь.

Язык.

Моральные представления.

Исторические события.

Монастырская культура.

Церковное искусство.

Всё это является частью общего культурного пространства.

Причём наследие способно принадлежать и неверующему.

Атеист может считать древнерусскую икону частью своей культуры.

Мусульманин — воспринимать православный собор как часть истории собственной страны.

Так исторический символ способен выполнять интеграционную функцию.

Он не требует от человека исповедания соответствующей религии.

Он говорит:

«Это часть нашей общей истории».

Именно здесь проходит тонкая граница.

Пока православие представлено как важнейший пласт общей истории, оно может объединять.

Когда утверждается:

«православие является критерием правильной духовной принадлежности к России», —

для части граждан смысл меняется.

Общее наследие превращается в норму, которой они не соответствуют.

Таким образом, один и тот же символ способен выполнять две противоположные функции.

Интеграционную:

«Это одна из величайших традиций нашей общей страны».

И эксклюзивную:

«Именно принадлежность к этой традиции делает человека наиболее естественным носителем страны».

4. Православие как политический маркер
Следующий переход происходит тогда, когда религия начинает обозначать не только веру и культуру, но и политическую благонадёжность.

Возникает связка:

православный;

традиционный;

русский;

патриотический;

государственный.

Она может существовать неформально.

Но постепенно создаёт определённый политический тип.

Проблема здесь не в том, что православный человек часто бывает патриотом.

Разумеется, бывает.

Проблема начинается при обратном выводе:

патриотическая нормативность должна включать православный компонент.

Тогда человек иной религии оказывается обязан объяснять, каким образом его идентичность совместима с Россией.

Современная российская конституционная система построена иначе: Россия является светским государством, никакая религия не может быть государственной или обязательной, а свобода совести включает как право исповедовать любую религию, так и право не исповедовать никакой.

Это не антирелигиозный принцип.

Он создаёт юридическое пространство, внутри которого православие может оставаться православием, ислам — исламом, буддизм — буддизмом, а неверующий — неверующим, не конкурируя за полноту гражданского статуса.

Именно поэтому политизация религии создаёт особый риск.

Она переводит различие убеждений в различие государственной принадлежности.

5. Конфессионализация лояльности
Для описания этого процесса введём понятие конфессионализации лояльности.

Под ним будем понимать политический процесс, при котором принадлежность или близость к определённой религиозной традиции начинает восприниматься как дополнительное свидетельство государственной благонадёжности и полноценности принадлежности к стране.

Конфессионализация может быть формальной.

Например, если закон прямо устанавливает различный статус религий.

Но гораздо чаще нас интересует неформальная форма.

Возникает шкала:

православный русский — естественно свой;

светский русский — свой, но оторвавшийся от традиции;

представитель традиционной для России иной религии — свой, но иной;

носитель менее привычной религии — ещё дальше от нормативного центра;

нерелигиозный человек — культурно подозрительный, если нерелигиозность связывается с «чужими» ценностями.

Разумеется, в реальном обществе подобная шкала не существует в чистом виде и не разделяется всеми.

Но сама возможность её формирования важна.

Потому что политическая принадлежность начинает измеряться не гражданством и поведением человека, а культурной близостью к нормативному центру.

Именно это делает конфессионализацию разновидностью квазипатриотического риска.

Она пытается усилить общую идентичность, добавляя к ней признак, который по определению не может быть общим для всех.

6. Православный нормативный центр и «остальные»
Слово «остальные» здесь особенно показательно.

Можно искренне утверждать:

«Православие — основа российской цивилизации, но мы уважаем и остальные религии».

На первый взгляд формула абсолютно терпима.

Однако необходимо посмотреть на её структуру.

Есть основа.

И есть остальные.

Есть нормативный центр.

И есть признанные периферии.

Юридического неравенства может не быть.

Даже субъективного пренебрежения может не быть.

Но символическая архитектура уже асимметрична.

Здесь необходимо особенно точно сформулировать предмет критики.

Сам факт количественного или исторического превосходства одной традиции не может и не должен отрицаться.

Асимметрия истории реальна.

Но историческая центральность не обязана превращаться в иерархию политической принадлежности.

Православный храм может быть центральным символом истории Москвы.

Мечеть — Казани.

Буддийский храм — определённого региона.

Но государство находится над этой системой как общее политическое пространство.

Именно такое различение позволяет множеству историй существовать внутри одной государственности.

7. Мусульманин, буддист, иудей, атеист: внутри основания государства или рядом с ним?
Здесь возникает простейший логический тест.

Представим российского мусульманина.

Он родился в России.

Его родители родились в России.

Его предки столетиями жили на территории российского государства.

Он говорит по-русски.

Соблюдает законы.

Платит налоги.

Возможно, служил в вооружённых силах.

Считает Россию Родиной.

При этом остаётся мусульманином.

Теперь ему говорят:

«Православие является духовным основанием российской государственности».

Вопрос:

находится ли он внутри этого основания?

Если ответ:

«Да, полностью, несмотря на то что он не православный»,

возникает следующий вопрос:

тогда в каком именно политическом смысле православие является критерием основания?

Если ответ:

«Он полноценный гражданин, но православие всё же представляет главную духовную основу России»,

возникает двухуровневая конструкция:

юридически — равенство;

символически — иерархия.

Тот же вопрос можно задать в отношении буддиста.

Иудея.

Неверующего.

Не для того, чтобы отрицать православное наследие.

А чтобы проверить способность символа выполнять функцию общегосударственного основания.

Здесь работает простой принцип:

символ может быть исключительно важен для государства, не являясь универсальным критерием принадлежности к нему.

Эта формула позволяет сохранить историческую значимость православия, не превращая его в политический фильтр.

И в этом смысле она защищает не только гражданское равенство.

Она защищает и само православие от чрезмерной политизации.

8. Политическая сакрализация и религиозная десакрализация
В политическом использовании религии существует ещё один парадокс.

Чем больше православие превращается в признак политической благонадёжности, тем меньше для получения социальной идентичности «православного» может требоваться собственно религиозного содержания.

Человек говорит:

«Я православный».

Но в конкретной политической среде это может означать уже не столько:

«я исповедую православную веру»,

сколько:

«я принадлежу к правильной исторической традиции»;

«я русский»;

«я сторонник традиционных ценностей»;

«я политически свой».

Получается удивительный процесс:

политическая сакрализация символа способна сопровождаться религиозной десакрализацией его содержания.

Религия превращается в знак идентичности.

Затем — в знак культурной нормальности.

Затем — в знак политической лояльности.

Но чем больше функций возлагается на этот знак, тем меньше он обязательно говорит о вере.

Для самой религиозной традиции это далеко не безусловная победа.

Верующий человек может оказаться заинтересован в разделении:

православие — вера;

патриотизм — отношение к стране;

гражданство — политико-правовая принадлежность.

Именно потому, что соединение всех трёх в одну категорию способно превратить веру в удостоверение политической благонадёжности.

9. Почему критика конфессиональной нормативности не является борьбой с православием
Это различие необходимо сформулировать максимально ясно.

Критика утверждения

«православный гражданин является более нормативным россиянином»

не означает утверждения

«православие вредно для России».

Наоборот.

Можно исходить из признания исключительного исторического вклада православия и именно поэтому считать опасным его превращение в инструмент гражданской иерархизации.

Политическая система быстро меняется.

Религиозная традиция существует столетиями.

Если церковь слишком тесно связывается с одной политической конструкцией, кризис конструкции способен переноситься на отношение к церкви.

Если православие превращается в партийно-политический маркер, люди, отвергающие политическую программу, могут начать переносить это отторжение на религию.

Следовательно, институциональная дистанция способна быть не враждой государства и религии, а формой взаимной защиты.

Для нашей темы вывод ещё важнее:

православие становится элементом квазипатриотизма не тогда, когда человек любит православную культуру или строит жизнь вокруг православной веры, а тогда, когда конфессиональная близость начинает использоваться для ранжирования полноты российской принадлежности.

Это критерий.

Не вера.

Не храм.

Не крест.

Не религиозный праздник.

А политическая функция.

И ровно тот же принцип необходимо применить ко второму элементу триады — к Самодержавию.

Глава 7. Самодержавие: государство, власть и персонализация лояльности
Если православие создаёт риск конфессионализации государственной принадлежности, то «Самодержавие» выводит нас на другую фундаментальную проблему:

что именно любит патриот, когда говорит, что любит государство?

Страну?

Институты?

Конституционный порядок?

Историческую государственность?

Существующую политическую систему?

Конкретное руководство?

Одного человека?

Пока все эти объекты воспринимаются как единое целое, вопрос кажется искусственным.

Но именно способность их различать становится критически важной в момент политической ошибки или кризиса.

1. Самодержавие как историческая политическая форма
В уваровской триаде слово «Самодержавие» не было метафорой «сильного государства».

Оно относилось к реальной монархической форме Российской империи. В тексте Уварова самодержавие рассматривается как одно из фундаментальных условий существования России, а Николай I — как монархический центр этой политической системы.

Поэтому современная попытка использовать это слово требует особой осторожности.

Если сторонник триады сегодня говорит:

«нам необходимо самодержавие»,

необходимо уточнить содержание.

Если он действительно выступает за восстановление неограниченной наследственной монархии — это одна политическая программа.

Если он использует слово как метафору сильной централизованной исполнительной власти — другая.

Если подразумевает суверенитет государства от внешнего давления — третья.

Если говорит о необходимости единого центра принятия решений — четвёртая.

Смешивать эти значения нельзя.

Тем более что современная конституционная форма Российской Федерации — республика, а суверенитет юридически принадлежит многонациональному народу, осуществляющему власть непосредственно и через органы государственной власти и местного самоуправления.

Следовательно, буквальное самодержавие и сильная государственная власть — не синонимы.

Это первое различение.

2. Государство и носители государственной власти
Следующее различение значительно важнее.

Государство не тождественно людям, которые в данный момент им управляют.

Это кажется очевидным.

Но политическая практика постоянно стремится стереть эту границу.

Государство обладает институциональной длительностью.

Меняются президенты.

Министры.

Парламенты.

Губернаторы.

Судьи.

Поколения чиновников.

Политические курсы.

Но Россия как государство продолжает существовать.

Именно поэтому необходимо различать как минимум четыре объекта:

Россия как страна;

Россия как государство;

конституционно-институциональная система;

конкретный состав власти в конкретный исторический момент.

Человек способен быть предан первым трём и критиковать четвёртое.

Более того, критика конкретного решения власти может исходить именно из заботы о государстве.

Это базовый механизм обратной связи.

Если же все четыре объекта сливаются, возникает логика:

Россия = государство = власть = конкретное руководство.

Тогда несогласие с решением автоматически поднимается по всей цепи.

Критикуешь решение — значит, критикуешь власть.

Критикуешь власть — значит, выступаешь против государства.

Выступаешь против государства — значит, против России.

Получается машина автоматической депатриотизации несогласия.

Именно здесь начинается то, что можно назвать персонализацией государственности.

3. Персонализация государственности
Персонализация не требует формального культа личности.

Достаточно постепенного переноса свойств государства на конкретного носителя власти.

Государство должно быть сильным.

Следовательно, сильным должен быть лидер.

Государство должно быть устойчивым.

Следовательно, сменяемость руководства начинает восприниматься как нестабильность.

Государство должно иметь долгосрочную стратегию.

Следовательно, личная политическая длительность руководителя начинает отождествляться с длительностью стратегии.

Государство подвергается внешнему давлению.

Следовательно, критика руководства начинает восприниматься как помощь внешнему противнику.

Каждый переход по отдельности может казаться логичным.

Но их совокупность постепенно уничтожает различие между институтом и персоной.

Это опасно даже с позиции сторонника сильной власти.

Потому что чем сильнее государство связано с человеком, тем сильнее неизбежный уход этого человека превращается в системное событие.

Институциональная государственность решает проблему преемственности правилами.

Персонализированная — личными договорённостями, авторитетом, лояльностями и борьбой наследников.

Следовательно, чрезмерная персонализация способна увеличивать именно тот риск нестабильности, который она обещает устранить.

В этом заключается возможная квазипатриотическая функция персонализма:

желание сделать государство максимально сильным через максимальное усиление конкретного центра способно сделать государство более зависимым от состояния этого центра.

4. Когда лояльность власти становится мерой любви к стране
Здесь появляется следующий механизм — персонализация лояльности.

Патриотизм начинает измеряться отношением не столько к стране, сколько к политическому руководству.

Возникает шкала:

поддерживает власть — патриот;

критикует отдельные решения — сомнительный патриот;

критикует системно — антипатриот;

выступает за смену политического курса — возможно, действует против страны.

Такая схема привлекательна своей простотой.

Она избавляет от необходимости разбирать содержание критики.

Но именно поэтому она опасна.

Патриотизм превращается из отношения к государству в тест политического согласия.

Это сужает пространство внутренней обратной связи.

А обратная связь является не либеральной роскошью и не моральным украшением власти.

Она представляет собой информационный механизм.

Любая сложная система должна получать сведения о собственных ошибках.

Если плохая новость наказуема, она перестаёт доходить наверх.

Если критика интерпретируется как нелояльность, критики начинают молчать или радикализироваться.

Если руководитель слышит преимущественно подтверждение собственных решений, политическая система постепенно теряет способность к самокоррекции.

Так патриотическая борьба против «раскачивания государства» способна уменьшить адаптивность самого государства.

5. Критика власти и обвинение в антипатриотизме
Не всякая критика власти патриотична.

Это также необходимо прямо сказать.

Критика может быть безответственной.

Манипулятивной.

Ложной.

Может сознательно обслуживать интересы внешнего субъекта.

Может стремиться не к исправлению государства, а к его разрушению.

Следовательно, автоматически объявлять критику патриотизмом было бы столь же примитивно, как объявлять её предательством.

Критерий опять должен быть функциональным и доказательным.

Что утверждает критик?

На чём основано утверждение?

Что он предлагает?

Каковы предполагаемые последствия?

Есть ли доказательства внешнего управления, если такое обвинение выдвигается?

Именно здесь наша шкала доказательности приобретает большое значение.

Иначе понятие патриотизма становится способом обхода содержательной дискуссии.

Вместо вопроса:

«Верно ли утверждение?»

задаётся:

«Кто это сказал?»

Вместо:

«Каковы последствия решения?»

—

«На чьей стороне автор критики?»

Это эпистемологически опасная подмена.

Государство, которое сортирует информацию прежде всего по степени лояльности её источника, рискует получать всё более комфортную и всё менее точную картину самого себя.

А сложное государство особенно нуждается в точности.

6. Государственная устойчивость и обратная связь
Существует распространённое представление:

чем меньше публичного конфликта, тем устойчивее государство.

Но видимое отсутствие конфликта и реальная устойчивость — не одно и то же.

Система может выглядеть монолитной потому, что она успешно интегрирует интересы.

А может — потому, что различия лишены возможности проявляться.

Внешне результаты похожи.

Внутренне противоположны.

В первом случае напряжение перерабатывается.

Во втором — накапливается.

Отсюда следует важное различие между устойчивостью и ригидностью.

Устойчивая система способна получать удар, изменяться и восстанавливать функцию.

Ригидная система сопротивляется изменению до момента разрушения.

Поэтому сильная власть — это не обязательно власть, которая никогда не отступает.

Иногда сильная власть — та, которая раньше других обнаруживает ошибку и обладает достаточным политическим ресурсом, чтобы её исправить.

Обратная связь становится одним из элементов государственной безопасности.

Это означает, что критик и государство не обязательно находятся по разные стороны.

В некоторых случаях критика представляет собой часть государственного иммунитета.

Но для этого должно сохраняться различие:

несогласие с решением ; нелояльность государству.

Без этого различия патриотизм начинает выполнять функцию информационного фильтра.

В систему проходит только «патриотически правильная» информация.

И тогда государство может защищать себя от сведений о собственных проблемах.

Это уже классический механизм самоослепления.

7. Патриотизм государства против патриотизма начальства
Теперь можно сформулировать различие максимально жёстко.

Патриотизм государства направлен на сохранение и развитие долгоживущей политической системы.

Патриотизм начальства делает объектом первичной лояльности конкретных носителей власти.

Эти формы могут совпадать.

Хорошее руководство действительно способно действовать в интересах государства.

Поддержка такого руководства вполне совместима с государственным патриотизмом.

Но тождество нельзя устанавливать заранее.

Потому что человек, занимающий государственную должность, способен ошибаться.

Именно признание этой простой возможности является фундаментом институционального мышления.

Если правитель не может ошибаться по определению, государство перестаёт иметь механизм исправления его ошибки.

Если может — необходима система обнаружения ошибки.

Следовательно, настоящий вопрос сильного государства состоит не в том:

«Как обеспечить отсутствие критики власти?»

А в другом:

«Как обеспечить такую структуру власти, в которой критика не разрушает государство, а государство способно использовать достоверную критику для самокоррекции?»

В этом смысле институциональный патриотизм значительно требовательнее персоналистского.

Персонализм просит верить человеку.

Институционализм требует построить систему, способную работать даже тогда, когда человек ошибётся.

Именно это особенно важно для большой страны.

Территория России.

Масштаб её экономики.

Разнообразие регионов.

Этническая и конфессиональная сложность.

Военные и внешнеполитические риски.

Всё это делает высококачественную обратную связь не слабостью, а условием эффективности.

Поэтому современная квазипатриотическая реабилитация «Самодержавия» становится опасной не из-за самого уважения к сильной власти.

Потребность в сильном государстве объективна.

Опасность появляется при трёх последовательных подменах:

сильное государство ; сильная власть;

сильная власть ; максимально персонализированная власть;

лояльность персонализированной власти ; патриотизм.

На последней стадии возникает уже полноценная иерархия принадлежности.

Человек может быть русским.

Православным.

Служить стране.

Работать на её экономику.

Растить детей.

Платить налоги.

Связывать с Россией всю жизнь.

Но если политическая лояльность конкретному руководству становится обязательным компонентом «настоящего патриотизма», его государственная принадлежность снова оказывается условной.

Так второй элемент уваровской триады способен воспроизводить тот же механизм, который мы обнаружили в первом.

«Православие» потенциально делит граждан по конфессиональной близости к нормативному центру.

«Самодержавие» — по политической близости к нормативному центру.

Остаётся третье слово.

И оно может оказаться наиболее сложным.

Потому что «Православие» относительно понятно.

«Самодержавие» исторически определимо.

А слово «Народность» способно менять смысл непосредственно внутри одного предложения.

Народ — это кто?

Русские?

Все граждане России?

Все исторические народы России?

Этнокультурное большинство?

«Триединый русский народ»?

Население, разделяющее определённую культуру?

Политически лояльная часть общества?

Именно от ответа зависит, станет ли народность принципом объединения или третьим и самым мощным фильтром принадлежности.

Поэтому следующий шаг — Глава 8. «Народность: семантическая ловушка».

*******

Глава 8. Народность: семантическая ловушка
Из трёх элементов уваровской триады именно «Народность» является наиболее семантически подвижным.

С православием можно спорить о его месте в государстве, но относительно понятно, что обозначает само слово.

Самодержавие также исторически определимо как конкретная форма организации верховной власти.

С народностью всё значительно сложнее.

Кто является народом?

Все граждане государства?

Русские?

Русские, украинцы и белорусы как предполагаемая историческая общность?

Все исторические народы России?

Этнокультурное большинство?

Носители определённого языка и культурного канона?

Люди, разделяющие определённое представление о российской истории?

Политически лояльная часть населения?

В зависимости от ответа одно и то же слово способно обозначать принципиально разные политические конструкции.

Именно поэтому «народность» представляет особый интерес для теории квазипатриотизма.

Она способна незаметно переводить разговор от гражданской общности к этнической, сохраняя при этом одно и то же слово — «народ».

В результате политическое «мы» может сузиться раньше, чем участники дискуссии заметят сам момент сужения.

1. Какой именно народ?
Понятие «народ» кажется интуитивно понятным.

Но это впечатление обманчиво.

Фраза:

«Власть должна принадлежать народу»

и фраза:

«Русский народ должен сохранить свою культуру»

используют одно и то же слово в разных значениях.

В первом случае речь идёт о политической общности граждан.

Во втором — об этнокультурной общности.

Обе конструкции совершенно легитимны.

Проблема начинается, когда между ними устанавливают автоматическое тождество.

Если народ как источник государственной субъектности незаметно отождествляется с народом как этносом, возникает следующий вывод:

государство в наиболее полном смысле принадлежит этносу, составляющему его историческое ядро.

И здесь появляется уже знакомая нам асимметрия.

Представитель большинства является одновременно:

членом этнического народа;

представителем культурного большинства;

гражданином государства;

и — в рамках такой конструкции — наиболее естественным носителем государственной субъектности.

Представитель меньшинства оказывается в другой позиции.

Он гражданин того же государства.

Но этнически не принадлежит к народу, который в данном дискурсе обозначается как главный субъект государственности.

Отсюда и возникает фундаментальный вопрос:

принадлежит ли государство обоим в одинаковом политическом смысле?

Если да, необходимо развести этнос и demos.

Если нет, возникает иерархия принадлежности.

Невозможность ясно ответить на этот вопрос и составляет семантическую ловушку народности.

2. Народ как demos
Первое значение народа — политическое.

В этом смысле народ представляет собой совокупность граждан, образующих политическое сообщество.

Его единство не предполагает этнической однородности.

Американский гражданский народ состоит из множества этнических групп.

Швейцарская политическая общность существует при языковом и конфессиональном разнообразии.

Индийская — при колоссальной культурной сложности.

Сам принцип demos означает, что человек принадлежит политическому народу не потому, что имеет «правильное» происхождение, а потому, что является участником общего политического порядка.

Это не делает этничность несущественной.

Она сохраняется.

Человек может одновременно принадлежать к этносу и к политическому народу.

Именно множественность принадлежностей является нормальным состоянием сложного общества.

Для России такая конструкция особенно важна.

Русский остаётся русским.

Татарин — татарином.

Якут — якутом.

Чеченец — чеченцем.

При этом каждый может быть частью общероссийского политического demos.

Главное отличие гражданской общности состоит в том, что она не требует культурной одинаковости для равенства политической принадлежности.

Её принцип:

различные по происхождению люди обладают одинаковым правом считать государство своим.

Это не означает исчезновения исторического ядра страны.

Не означает отказа от русского языка.

Не требует искусственного уравнивания масштабов культур.

Речь идёт о другом уровне.

Культурная асимметрия допустима.

Политическая принадлежность должна оставаться симметричной.

Именно на этом принципе может строиться государственность, включающая множество исторических народов.

3. Народ как ethnos
Второе значение — этническое.

Здесь народ определяется через происхождение, язык, культуру, историческую память, общность символов и представление о длительности коллективного существования.

Такой народ не создаётся гражданским паспортом.

Он способен существовать без собственного государства.

Способен быть разделён государственными границами.

Способен пережить исчезновение прежней государственности.

Именно поэтому этнос и государство — разные системы.

Русский народ значительно старше современной Российской Федерации.

Татарская идентичность также не является продуктом современного административного устройства.

То же относится к множеству других народов.

Этническая принадлежность поэтому не может быть просто растворена в гражданстве.

Попытка построить гражданский патриотизм через отрицание этничности была бы столь же ошибочной, как попытка построить государство исключительно на этничности.

Нооэтническая перспектива, разработанная в предыдущем исследовании, как раз исходит из другого:

идентичности должны не уничтожаться, а становиться максимально совместимыми.

Русский ethnos и российский demos не обязаны конкурировать.

Проблема возникает лишь тогда, когда первый объявляется собственником второго.

То есть когда утверждение:

«Русские являются крупнейшим и исторически центральным народом России»

переходит в утверждение:

«Поэтому Россия принадлежит русским в большей степени, чем остальным её гражданам».

Первое является историко-социологическим положением.

Второе — политическим принципом.

Между ними нет автоматического перехода.

Именно этот переход и нуждается в отдельном доказательстве.

4. Русские как большинство
Русский вопрос невозможно анализировать, делая вид, будто русское большинство — всего лишь одна из множества совершенно симметричных групп.

Это было бы интеллектуально нечестно.

Русские действительно занимают особое место в российской истории.

Русский язык является основным языком межгрупповой коммуникации страны.

Русская культура создала огромную часть общероссийского символического пространства.

Русские составляли главное демографическое ядро многих исторических форм российской государственности.

Без русского народа невозможно представить Россию.

Но из этого не следует, что Россию можно полностью свести к русскому народу.

Здесь необходимо различить центральность и исключительность.

Центральность означает:

роль русского народа объективно больше по ряду исторических, демографических, языковых и культурных параметров.

Исключительность означает:

только русский народ обладает полноценным правом определять политическую природу государства.

Это совершенно разные положения.

Первое совместимо с многонациональной Россией.

Второе начинает превращать остальные народы в участников чужого государства.

Именно поэтому формула:

«Россия существует не только благодаря тому, что русские считают её своей страной, но и благодаря тому, что нерусские считают её своей»

имеет принципиальное значение.

Она не уменьшает русского народа.

Она описывает дополнительное условие существования сложного государства.

Россия действительно не может существовать без русских.

Но современная Россия также не может существовать в своих нынешних границах как устойчивое государство, если миллионы нерусских граждан перестанут воспринимать её как политически свою.

Эти два тезиса не противоречат друг другу.

Они дополняют друг друга.

Именно квазипатриотическая логика стремится представить их как конкурирующие.

5. Российский народ как гражданская общность
Понятие российского народа способно решить проблему только при одном условии:

если оно действительно обозначает политическую общность, а не эвфемизм для культурного большинства.

Гражданская идентичность не требует отказаться от этнической.

Человек может одновременно сказать:

«Я татарин»

и

«Я россиянин».

Эти утверждения отвечают на разные вопросы.

Первое — о его этнокультурной принадлежности.

Второе — о политическом государстве, частью которого он является.

Именно поэтому противопоставление:

«либо русский, либо россиянин»

столь же искусственно, как:

«либо татарин, либо россиянин».

У человека может быть несколько уровней принадлежности.

Проблема возникает, когда один из этих уровней пытаются уничтожить.

Русскому говорят:

«Чтобы быть гражданским россиянином, ты должен перестать придавать значение русскости».

Это вызывает закономерное сопротивление.

Татарину говорят:

«Чтобы быть настоящим россиянином, твоя татарская идентичность должна стать второстепенной».

Результат аналогичен.

Интеграционная модель должна быть построена иначе:

российская идентичность не отменяет этнические идентичности, а создаёт пространство их политической совместимости.

Тогда общероссийский народ — не новая этническая группа.

И не попытка культурно смешать всех граждан в одну общность.

Это метауровень принадлежности.

Внутри него возможно множество народов.

Равно как внутри одного человека возможно множество совместимых идентичностей.

Именно поэтому гражданский народ может быть значительно устойчивее этнически унифицированной конструкции.

Он не требует постоянной борьбы с реальным разнообразием населения.

6. «Триединый русский народ»
Особого анализа требует идея «триединого русского народа».

Исторически она связана с представлением о великороссах, малороссах и белорусах как ветвях единого русского народа.

Эта концепция существовала в различных версиях и выполняла разные функции: историческую, культурную, религиозную, имперскую и политическую.

Для настоящей книги особенно важен не вопрос о том, насколько обосновано представление об исторической близости русских, украинцев и белорусов.

Такая близость очевидно существует.

Нас интересует другой вопрос:

что происходит, когда культурно-историческое утверждение превращается в политическую доктрину принадлежности?

Здесь необходимо различать как минимум четыре уровня.

Первый:

общность происхождения и длительных исторических связей.

Второй:

языковая и культурная близость.

Третий:

представление о принадлежности к одной более широкой цивилизации.

Четвёртый:

утверждение, что отдельная национальная субъектность одной из групп является искусственной или политически неправомерной.

Переход от первых трёх положений к четвёртому совершенно не автоматичен.

Народы могут быть чрезвычайно близкими и при этом обладать самостоятельными политическими идентичностями.

И наоборот, политическое разделение способно существовать между культурно близкими обществами.

Для проблемы квазипатриотизма это важно потому, что отрицание чужой самоидентификации ради восстановления предполагаемой исторической нормы может давать эффект, противоположный желаемому.

Чем настойчивее человеку сообщают:

«Ты на самом деле не тот, кем себя считаешь»,

тем сильнее может становиться именно отрицаемая идентичность.

Так возникает ещё одна разновидность индуцированной национализации.

Попытка растворить различие способна его политически усилить.

Это общий механизм и далеко не только российский.

Следовательно, концепция исторического единства должна постоянно различать:

историческую близость и право политически определять идентичность другого.

Смешение этих уровней чрезвычайно легко переводит патриотический исторический нарратив в механизм встречного отчуждения.

7. Культурное большинство и политическое большинство
Существование культурного большинства — факт.

Но политическое значение большинства не определяется автоматически его культурной массой.

Представим общество, в котором одна культура является доминирующей.

Это естественно влияет на:

язык публичной коммуникации;

литературный канон;

историческую память;

медиа;

образование;

символическое пространство.

Культурное большинство неизбежно обладает большей способностью формировать общий фон.

Однако из этого не следует его право превращать культурное преимущество в преимущественное политическое гражданство.

Здесь проходит чрезвычайно важная граница.

Большинство обладает правом демократического принятия решений.

Но демократия не означает, что большинство получает право определять само право меньшинства принадлежать к государству.

Иначе голосование могло бы превращать культурную асимметрию в политическую иерархию.

Поэтому сложное государство нуждается одновременно в двух принципах:

власть большинства;

и

равенство принадлежности.

Большинство принимает политические решения.

Но оно не может становиться более полным собственником государства.

Именно это отличает политическое большинство от этнической корпорации.

В противном случае государство постепенно приобретает характер коллективной собственности крупнейшей группы.

Остальные граждане получают право жить внутри него, но не равное символическое право определять, что представляет собой страна.

Так возникает модель:

«Мы — хозяева; вы — полноправные, но всё-таки гости в нашем доме».

Юридически формула может быть совершенно неоформленной.

Политически она крайне опасна.

Потому что гражданин, которого называют гостем в стране его рождения, рано или поздно задаёт вопрос:

где же тогда мой собственный дом?

8. Переход от народности к этнической нормативности
Теперь можно реконструировать сам переход.

Начинается он с вполне естественного утверждения:

Россия должна сохранять национальную культуру.

Следующий вопрос:

какую?

Ответ:

русскую — как культуру большинства и исторического ядра.

До этого момента противоречия практически нет.

Далее возникает новое утверждение:

русская культура должна определять нормативный образ страны.

Здесь начинается проблема.

Потому что «определять образ» можно по-разному.

Если речь идёт о том, что она остаётся центральной и широко разделяемой культурой, это одно.

Если же она становится мерой политической российскости, другое.

Тогда:

русскость становится нормой;

остальные идентичности — вариациями вокруг нормы;

затем вариации начинают оцениваться по степени соответствия центру.

Возникает этническая нормативность.

Её можно определить следующим образом:

этническая нормативность — это состояние политической культуры, при котором особенности этнокультурного большинства воспринимаются не только как наиболее распространённые, но и как наиболее правильная форма принадлежности к государству.

Это уже не демография.

Не история.

И не культура.

Это политическая иерархия.

Причём она может существовать без какого-либо формального лишения прав.

Достаточно, чтобы одна идентичность стала презумптивной, а остальные — объясняемыми.

Русскому не нужно отвечать, почему он русский и одновременно россиянин.

Татарину приходится объяснять, почему татарскость не противоречит российскости.

Именно здесь культурное большинство начинает превращаться в нормативный политический субъект.

9. Кто получает символическое право говорить от имени России?
Последний вопрос главы — возможно, самый важный.

Кто имеет право произнести:

«Россия хочет…»

«Россия считает…»

«Россия отвергает…»

«Русскому человеку это чуждо…»

«Наш народ никогда не примет…»

Политическая риторика постоянно производит коллективного субъекта.

Но очень редко объясняет, каким образом он был получен.

Политик говорит от имени народа.

Публицист — от имени русских.

Религиозный деятель — от имени духовной традиции.

Активист — от имени «простых людей».

Государственный чиновник — от имени государства.

И постепенно возникает монополия на символическое представительство.

Квазипатриотизм особенно склонен к такой монополизации.

Он говорит не:

«Мы предлагаем такое понимание России».

А:

«Вот настоящая Россия».

Не:

«Мы считаем такую ценность особенно важной».

А:

«Таковы ценности нашего народа».

Не:

«Мы предлагаем эту модель патриотизма».

А:

«Кто отказывается от неё, тот против России».

Так политическая позиция превращается в критерий принадлежности.

Именно поэтому борьба за определение народа является одновременно борьбой за право исключать.

Тот, кто получает символическое право решать, кто говорит от имени России, получает и второе право:

объявлять некоторые российские голоса недостаточно российскими.

В этом заключается центральная опасность «Народности» как семантически неопределённого элемента триады.

Если народность означает уважение к историческим культурам народов России — она может выполнять интеграционную функцию.

Если народность означает общегражданскую субъектность — тем более.

Но если под народом незаметно понимается только этнокультурное большинство, а затем именно оно объявляется наиболее полноценным носителем государства, народность превращается в механизм этнизации политической принадлежности.

И тогда три элемента триады готовы соединиться.

Глава 9. Триада как единая система
До сих пор Православие, Самодержавие и Народность рассматривались отдельно.

Но историческая сила формулы определяется именно тем, что это не три независимых принципа.

Вместе они образуют систему.

Каждый отвечает на отдельный вопрос.

Православие: что является высшей духовной нормой?

Самодержавие: где находится нормативный центр власти?

Народность: кто является нормативным коллективным субъектом?

Получается законченная политическая конструкция:

нормативная вера — нормативная власть — нормативный народ.

И именно в их соединении появляется четвёртый элемент, прямо не названный в формуле:

нормативный гражданин.

1. Нормативная вера
На уровне религии нормативность возникает тогда, когда православие перестаёт быть только:

верой;

культурой;

историческим наследием;

религией большинства;

и начинает выполнять функцию политического маркера.

Само слово «нормативная» здесь не означает обязательную государственную религию.

Норма может быть неформальной.

Она существует в ожиданиях.

В риторике.

В образах.

В языке описания страны.

Православный гражданин в такой системе не обязательно получает дополнительные юридические права.

Он получает нечто другое:

меньшую символическую дистанцию до центра российскости.

Его религиозная принадлежность не требует объяснения.

Она совпадает с нормативным образом.

Мусульманину, буддисту или неверующему требуется дополнительная интеллектуальная операция:

объяснить, каким образом его мировоззрение совместимо с тем образом России, в котором православие обозначено как духовная основа.

Так появляется первая координата нормативного гражданина.

2. Нормативная власть
Вторая координата — отношение к власти.

Если сильное государство незаметно отождествляется с сильной персонализированной властью, а государственная лояльность — с поддержкой этой власти, появляется нормативное политическое поведение.

Человек должен не просто соблюдать закон.

Не просто признавать государство.

Не просто быть готовым защищать страну.

Он должен правильно относиться к действующему политическому центру.

Тогда политическое несогласие становится не спором внутри общего государства, а частичным выходом за пределы нормативного патриотизма.

Появляется новая асимметрия.

Лояльный власти гражданин не должен доказывать любовь к России.

Критик власти должен.

Это второй лояльностный налог.

Первый может быть этнокультурным.

Второй — конфессиональным.

Третий — политическим.

И все они способны накладываться друг на друга.

3. Нормативный народ
Третья координата определяет коллективного собственника государства.

Если «Народность» понимается граждански, проблема минимальна.

Но если народность становится этнокультурной, появляется нормативный этнос.

В российском случае — русский.

Русский человек оказывается ближе к идеальному образу страны не потому, что сделал больше для государства, а вследствие принадлежности к группе.

Сам по себе факт центральной роли русских не создаёт проблемы.

Проблемой является превращение исторической центральности в презумпцию большей государственной полноты.

Тогда остальные народы начинают располагаться вокруг центра.

Ближе.

Дальше.

Более ассимилированные.

Менее ассимилированные.

Более культурно совместимые.

Менее совместимые.

И сама Россия начинает напоминать не политическое пространство равной принадлежности, а систему концентрических окружностей.

В центре — нормативный носитель.

На периферии — граждане, полнота принадлежности которых требует дополнительных пояснений.

4. Возникновение нормативного гражданина
Теперь три элемента можно наложить друг на друга.

Возникает условный идеальный тип:

русский;
православный;
культурно традиционный;
политически лояльный существующей модели власти;
разделяющий нормативный исторический нарратив.

Подчеркнём:

такой человек совершенно реален.

В самой его идентичности нет ничего проблемного.

Он имеет полное право быть:

русским;

православным;

консерватором;

сторонником сильной власти;

приверженцем определённого исторического понимания России.

Проблема появляется только в момент, когда этот один возможный тип российского гражданина становится мерой остальных.

Тогда начинается ранжирование.

Русский православный сторонник власти находится в центре.

Русский атеист — немного дальше.

Русский политический критик — ещё дальше по другой координате.

Татарин-мусульманин — дальше по этнокультурной и конфессиональной.

Татарин-мусульманин и политический критик — ещё дальше.

И так далее.

Разумеется, реальная общественная структура значительно сложнее.

Но именно такие мысленные координаты создают иерархию российскости.

Человек начинает восприниматься не просто как гражданин.

Он оценивается по степени соответствия образцу.

И это уже принципиально новая политическая конструкция.

5. Иерархия российских принадлежностей
Иерархия принадлежности не обязательно провозглашается.

Никто не обязан написать таблицу:

«гражданин первого сорта»;

«гражданин второго сорта».

Современная символическая иерархия обычно действует тоньше.

Она проявляется в вопросах.

«А он вообще наш?»

«А насколько они лояльны?»

«Почему они так подчёркивают свою национальность?»

«Почему они строят столько религиозных объектов?»

«Почему им недостаточно русского языка?»

«А они за Россию?»

Сам характер вопроса уже показывает существование асимметрии.

От одной группы доказательства не требуются.

Другая проходит экзамен.

Это позволяет предложить модель нескольких уровней принадлежности.

Первый:

безусловно свой.

Второй:

свой, но отличающийся.

Третий:

свой при подтверждении лояльности.

Четвёртый:

формально свой, но культурно чужой.

Пятый:

потенциально нелояльный внутренний другой.

Самое опасное заключается в том, что переходы между уровнями могут происходить без изменения закона.

Государство юридически сохраняет равноправие.

Но общественная система уже производит граждан с разной символической стоимостью принадлежности.

И именно символическое неравенство со временем способно материализоваться.

Сначала в бытовых отношениях.

Затем в кадровых.

Затем в медиарепрезентации.

Затем в политической мобилизации.

Так идеи превращаются в социальную структуру.

6. Почему формула единства способна становиться формулой разделения
Теперь можно увидеть центральный парадокс триады.

Каждый её элемент исторически задуман как объединяющий.

Православие должно давать духовное единство.

Самодержавие — политическое.

Народность — культурно-национальное.

То есть исходная архитектура:

три источника единства.

Но в современной многоэтнической светской республике каждый из них способен породить границу.

Православие разделяет по отношению к нормативной вере.

Самодержавие — по отношению к нормативной власти.

Народность — по отношению к нормативному этносу.

Вместо трёх осей единства возникают три оси сортировки.

И это приводит к важному общему принципу:

символ единства перестаёт быть символом единства, если для участия в нём разные граждане должны соответствовать ему в разной степени.

Именно поэтому триада интересна не как историческая ошибка.

Гораздо важнее её современная функциональная трансформация.

Она показывает общий механизм квазипатриотизма:

Берётся реальная историческая ценность.
Она объявляется центральной.
Центральность превращается в нормативность.
Нормативность становится критерием принадлежности.
Возникает иерархия граждан.
Иерархия начинает производить отчуждение.
Отчуждение интерпретируется как доказательство недостаточной лояльности тех, кого первоначально поставили дальше от центра.
Контур замыкается.

В этом смысле квазипатриотизм начинается не с ненависти.

Он способен начаться с желания слишком точно определить, какой должна быть Россия.

Проблема возникает, когда реальная Россия оказывается значительно шире определения.

Именно после этого анализа мы можем перейти от историко-идеологической формулы к современным разновидностям квазипатриотизма.

Первая из них наиболее очевидна и одновременно наиболее значима для многонационального государства.

Этнонационалистический квазипатриотизм.

Часть III. Морфология современного квазипатриотизма
До сих пор мы рассматривали общую логику.

Теперь необходимо перейти к морфологии.

Квазипатриотизм не существует в одной форме.

У него нет единой партии, единственного манифеста или универсального политического языка.

Он способен быть:

этническим;

религиозным;

имперским;

государственно-персоналистским;

миграционно-ксенофобским;

цивилизационным;

изоляционистским;

реваншистским.

Более того, несколько форм могут соединяться.

Этнонационализм — с религией.

Религия — с имперским нарративом.

Имперский нарратив — с персонализацией власти.

Антимиграционная риторика — с этнизацией преступности.

Именно поэтому необходимо исследовать не столько политические организации, сколько морфологические элементы.

Первый — этнонационалистический.

Глава 10. Этнонационалистический квазипатриотизм
Русский национализм представляет для исследования особенно сложный объект.

С одной стороны, существование русской национальной идентичности естественно.

Русский народ имеет право:

сохранять свою культуру;

развивать язык;

изучать собственную историю;

поддерживать демографическое воспроизводство;

защищать культурное наследие;

обсуждать собственные коллективные интересы.

Попытка представить саму русскую национальную идентичность как политическую патологию была бы одновременно несправедливой и интеллектуально несостоятельной.

С другой стороны, именно положение большинства придаёт русскому национализму особую государственную силу.

Русский национализм способен воздействовать не только на русских.

Он потенциально способен переформатировать саму модель России.

В этом заключается его структурная специфика.

1. Русскость как культура и русскость как политическая привилегия
Начать необходимо с самого важного различия.

Русскость как культура и русскость как политическая привилегия — разные вещи.

Русскость как культура включает:

русский язык;

литературу;

историческую память;

обычаи;

культурные коды;

религиозные и светские традиции;

коллективные представления;

огромный массив искусства;

определённые исторические формы государственности;

повседневный мир миллионов людей.

Всё это естественно.

Более того, русская культура объективно выполняет одну из главных интеграционных функций в России.

Именно через русский язык миллионы людей различных национальностей способны непосредственно общаться друг с другом.

Русская литература давно стала частью культурной памяти не только этнических русских.

Русский культурный код в значительной степени является общим для страны.

Следовательно, усиление русской культуры само по себе не уменьшает Россию.

Оно способно её укреплять.

Но возможен переход.

Русская культура объявляется не просто центральной, а политически приоритетной.

Далее русский этнос начинает пониматься не только как крупнейший народ страны, но и как её основной собственник.

Затем возникает тезис:

если именно русские создали и удержали государство, то государство принадлежит им прежде всего.

Именно здесь происходит переход от культурной центральности к политической привилегии.

Привилегия может не иметь юридической формы.

Она может быть символической.

Но даже символическая формула:

«Это прежде всего наша страна, а потом уже ваша»

политически чрезвычайно значима.

Она меняет само основание совместного государства.

Различные народы из соучастников превращаются в группы с различной исторической долей собственности.

И Россия начинает описываться как русское государство с нерусским населением, а не как государство, в котором русский народ является крупнейшим и центральным, но не единственным субъектом принадлежности.

Разница между этими двумя конструкциями огромна.

2. «Россия для русских»
Лозунг «Россия для русских» ценен для анализа именно своей краткостью.

Он кажется понятным.

Но практически каждое его слово требует расшифровки.

Что такое «Россия»?

Государство?

Территория?

Культурная цивилизация?

Что значит «для»?

Приоритет русской культуры?

Преимущественные политические права?

Этническая собственность?

Особая миграционная политика?

Ассимиляция?

И наконец, кто такие «русские»?

Этнические русские?

Русскоязычные?

Православные?

Люди русской культуры?

Все граждане, принявшие русскую идентичность?

В зависимости от ответа лозунг может означать совершенно разные политические программы.

В наиболее мягкой интерпретации:

Россия должна обеспечивать сохранение и развитие русского народа и культуры.

С этим трудно спорить.

Государство действительно должно создавать условия для развития культуры крупнейшего народа, как и остальных исторических народов.

В более жёсткой:

интересы русских должны иметь политический приоритет.

Здесь уже появляется вопрос о равноправии граждан.

Ещё жёстче:

Россия является собственностью русского народа, остальные группы присутствуют в ней на производных основаниях.

Именно эта версия наиболее важна для квазипатриотического анализа.

Её защитник может исходить из патриотической мотивации.

Он хочет сделать Россию более русской, полагая, что тем самым делает её более сильной.

Но необходимо проверить результат.

Что эта формула сообщает татарину?

Якуту?

Чеченцу?

Буряту?

Калмыку?

Если они являются гражданами России, но Россия «для русских», возникает естественный вопрос:

а для нас она в какой степени?

Можно ответить:

«Вы тоже граждане и полностью равны».

Но тогда политическое содержание лозунга исчезает.

Если все полностью равны в принадлежности, «для русских» остаётся культурным утверждением.

Если же лозунг имеет политический смысл, он предполагает некоторую асимметрию.

Именно эту асимметрию необходимо сделать явной.

3. Большинство как предполагаемый собственник государства
Существует психологически понятная тенденция:

большинство воспринимает общее пространство как естественно своё.

Это происходит практически в любом обществе.

Язык большинства кажется нейтральным.

Культура большинства — обычной.

Религия большинства — традиционной.

Поведение большинства — немаркированным.

Именно меньшинство замечается как отличающееся.

Русский человек в России редко воспринимает собственную русскость как фактор, который необходимо постоянно объяснять.

Представитель меньшинства чаще сталкивается с ситуацией, когда его этническая принадлежность становится дополнительной характеристикой.

Это нормальная социологическая асимметрия большинства и меньшинства.

Но политически она способна перейти в значительно более сильную конструкцию:

если нас больше и государство исторически связано прежде всего с нами, значит, мы являемся его естественными хозяевами.

Слово «хозяева» здесь особенно опасно.

Потому что хозяин и гражданин — разные роли.

Если кто-то хозяин, остальные оказываются:

гостями;

арендаторами;

партнёрами;

присоединившимися;

терпимыми участниками.

Но не равными собственниками общего политического пространства.

Именно поэтому демократическое большинство не должно автоматически превращаться в этнического собственника государства.

Большинство имеет больше голосов.

Но не больше гражданства.

Это различие принципиально.

Иначе численное преимущество начинает преобразовываться в онтологическое преимущество:

«нас больше» ; «мы главнее» ; «страна прежде всего наша».

Так и возникает этнонационалистическая квазипатриотическая логика.

4. Этническая нормализация государственности
Под этнической нормализацией государственности можно понимать процесс, при котором государство всё более описывается через характеристики одного этноса, а принадлежность остальных групп начинает оцениваться по степени их совместимости с этой нормой.

Процесс может идти постепенно.

Сначала:

русский язык — общий язык страны.

Это интеграционное утверждение.

Затем:

настоящий россиянин должен прежде всего говорить и думать по-русски.

Появляется нормативный элемент.

Далее:

чрезмерное сохранение нерусского языка мешает интеграции.

Затем:

публичная этническая идентичность меньшинства подозрительна.

А далее возможно:

чем меньше заметны различия, тем устойчивее Россия.

Так интеграция незаметно заменяется ассимиляцией.

Но эти процессы не тождественны.

Интеграция отвечает на вопрос:

как сделать различающиеся группы устойчиво совместимыми?

Ассимиляция:

как уменьшить сами различия?

Иногда ассимиляция действительно происходит добровольно как естественный социальный процесс.

Проблема возникает, когда она превращается в патриотическое требование.

Тогда культурная специфика меньшинства начинает восприниматься как потенциальная нелояльность.

Возникает особенно опасный механизм:

то, что человек должен утратить, чтобы доказать принадлежность государству, становится для него символом сопротивления этому государству.

Идентичность политизируется именно потому, что на неё оказывается давление.

То, что раньше было просто языком бабушки, становится флагом.

То, что было культурным праздником, становится демонстрацией.

То, что было региональной особенностью, становится политическим требованием.

Именно так квазипатриотизм способен сам превращать культурное различие в политическое.

5. Почему этнически более русская Россия может стать территориально меньшей
Здесь мы подходим к центральному парадоксу главы.

Представим политическую программу, заявленная цель которой:

сделать Россию более русской.

Рассмотрим два возможных смысла.

Первый:

расширить знание русского языка;

поддержать русскую культуру;

улучшить демографическое положение русского народа;

повысить качество образования;

развивать литературу;

сохранять памятники;

укреплять культурную уверенность большинства.

Такая программа вполне может одновременно усиливать и русских, и Россию.

Но существует другой вариант:

сделать русскость обязательной нормативной рамкой государства;

уменьшить публичную значимость других идентичностей;

создать асимметрию политической принадлежности;

требовать всё более высокой культурной унификации.

Тогда возникает причинная цепь.

Сначала нерусская группа получает сигнал:

государство движется в сторону модели, где ваша идентичность становится менее нормативной.

Следует защитная реакция.

Усиливается интерес к собственному языку.

Истории.

Культурным символам.

Религии.

Региональной специфике.

Русский националист видит этот рост и говорит:

«Вот доказательство: они не хотят интегрироваться».

Требует ещё большей русификации.

Меньшинство воспринимает новое давление как подтверждение угрозы.

Групповая идентичность ещё сильнее политизируется.

Если группа исторически связана с определённой территорией, этничность соединяется с регионализмом.

Возникает вопрос:

если общегосударственный центр перестаёт считать нашу идентичность полностью своей, почему мы должны считать этот центр полностью своим?

Это ещё не сепаратизм.

Между культурным недовольством и стремлением к отделению огромное расстояние.

Но политическая дистанция увеличивается.

И вот здесь возникает фундаментальный парадокс:

национализм большинства, заявляющий целью сохранение территории, способен создавать социально-психологические предпосылки территориального отчуждения.

Таким образом, Россия может становиться этнически более однородной в нормативном образе и одновременно политически менее связной в реальности.

В крайнем варианте появляется формула:

чем более «чистой» хотят сделать идентичность государства, тем меньше реального государства эта идентичность способна охватить.

Это требует особого пояснения.

Речь не идёт о том, что любое усиление русскости автоматически ведёт к уменьшению России.

Такой тезис был бы абсурден.

Речь идёт о другом:

этнокультурное укрепление большинства и политическая этнизация государства имеют принципиально разные последствия.

Первое способно быть интеграционным ресурсом.

Второе способно становиться дезинтеграционным.

Именно поэтому вопрос должен звучать не:

«Слишком ли Россия русская?»

и не:

«Достаточно ли Россия русская?»

Это неправильная шкала.

Вопрос другой:

каким образом русская центральность организована по отношению к нерусской принадлежности?

Если конструкция выглядит так:

«Русская культура является центральным интеграционным ресурсом общей страны», —

возникает одна система.

Если:

«Русский народ является преимущественным собственником государства, а остальные должны встроиться в заданную им норму», —

совершенно другая.

Первая способна расширять российскую идентичность.

Вторая — сужать её.

И именно это различие позволяет определить границу между русским патриотизмом и этнонационалистическим квазипатриотизмом.

Русский патриотизм говорит:

«Я хочу, чтобы русский народ был сильным внутри сильной России».

Квазипатриотическая версия незаметно меняет порядок:

«Россия должна быть сильной прежде всего как государство русского народа».

На первый взгляд различие минимально.

На системном уровне — огромно.

В первой формуле Россия является более широкой политической системой, внутри которой русский народ обладает центральной исторической ролью.

Во второй Россия становится политической функцией одного этноса.

И тогда остальные народы вынуждены заново определять собственное положение.

Именно здесь начинает работать механизм, которому будет посвящена значительная часть дальнейшего исследования:

сужение российского «мы» большинством способно запускать встречное сужение «мы» меньшинств.

Русский национализм начинает производить татарский национализм.

Татарский — усиливать русский.

Один региональный национализм — другой.

Государственная система постепенно наполняется конкурирующими групповыми субъектами, каждый из которых видит в мобилизации другого доказательство необходимости собственной мобилизации.

Самораспад становится не результатом одного злого намерения.

Он возникает как совокупный продукт взаимно усиливающихся патриотизмов, каждый из которых защищает собственное представление о Родине от представления другого.

Именно поэтому этнонационалистический квазипатриотизм представляет собой только первую морфологическую форму.

Та же логика может быть построена вокруг религии.

Имперского прошлого.

Государственной власти.

Миграционной угрозы.

Цивилизационной исключительности.

Во всех случаях меняется содержание нормативного центра.

Но сохраняется общий механизм:

определить наиболее правильный способ принадлежать России ; измерить им остальных ; обнаружить недостаточно соответствующих ; увеличить давление на них ; получить ответную консолидацию ; истолковать её как доказательство первоначальной угрозы.

Так квазипатриотизм постепенно превращает собственный страх в социальную реальность.

И именно этот механизм нам предстоит разобрать далее.

**********

Глава 11. Конфессиональный квазипатриотизм
Конфессиональный квазипатриотизм возникает в тот момент, когда религия перестаёт быть только верой, культурой, исторической традицией или нравственным ориентиром и начинает выполнять дополнительную политическую функцию — становиться критерием степени принадлежности человека к государству.

Это принципиально не означает, что религия сама по себе ведёт к политическому исключению.

Напротив, религиозная традиция способна выполнять мощную интеграционную функцию.

Она создаёт горизонтальные связи.

Передаёт нравственные нормы.

Формирует социальное доверие.

Поддерживает благотворительность.

Сохраняет историческую память.

Связывает поколения.

Проблема начинается не тогда, когда человек строит свою жизнь вокруг веры.

Она начинается тогда, когда его вера превращается в политическую характеристику других людей.

Тогда возникает новая логика:

не только «во что ты веришь?»,

но и

«что твоя вера говорит о твоей политической надёжности?»

Именно этот переход превращает религиозную идентичность в потенциальный механизм квазипатриотизма.

1. Религия как критерий политической благонадёжности
Для государства религиозность граждан и их политическая лояльность относятся к разным уровням.

Человек может быть глубоко верующим и политически нелояльным.

Может быть атеистом и чрезвычайно преданным государству.

Может принадлежать к религиозному меньшинству и считать страну своей Родиной значительно сильнее, чем формально принадлежащий к религиозному большинству гражданин.

Следовательно, между религией и политической благонадёжностью нет автоматической связи.

Но политическая культура способна такую связь создать.

Сначала определённая религия объявляется исторически особенно значимой.

Это может быть совершенно обоснованно.

Затем она начинает интерпретироваться как часть национальной идентичности.

Далее — как признак культурной нормальности.

А затем:

как дополнительное свидетельство правильного отношения к стране.

В российском случае такая конструкция особенно легко возникает вокруг православия.

Цепочка может выглядеть так:

православный;

следовательно, связанный с исторической Россией;

следовательно, разделяющий традиционные ценности;

следовательно, культурно укоренённый;

следовательно, потенциально более надёжный.

Каждый переход кажется небольшим.

Но в совокупности возникает конфессиональный профиль политической нормативности.

Тогда нерелигиозному человеку или представителю другой веры приходится объяснять то, что православному культурному большинству объяснять не требуется:

почему его мировоззрение не мешает патриотизму;

почему его религия совместима с российской государственностью;

почему его конфессиональные связи не означают внешней политической зависимости;

почему сохранение собственной религиозной традиции не представляет угрозы общему культурному пространству.

Так конфессиональное различие превращается в лояльностный налог.

Именно в этот момент религия начинает выполнять функцию политической сортировки.

2. «Традиционная вера» и иерархия традиций
Понятие традиционной религии само по себе имеет понятный исторический смысл.

Одни конфессии присутствуют на территории страны столетиями.

Они обладают развитой институциональной инфраструктурой.

Связаны с определёнными народами и регионами.

Встроены в историю государства.

Но слово «традиционная» содержит потенциальную политическую ловушку.

Традиционность легко преобразуется из исторической характеристики в иерархию ценности.

Возникают три категории.

Первая:

традиционная религия большинства.

Вторая:

традиционные религии меньшинств.

Третья:

все остальные.

Эта классификация может быть оправдана исторически.

Но если она начинает определять степень политической нормальности гражданина, возникает новый порядок.

Одна традиция воспринимается как наиболее естественная для государства.

Другие — как исторически допустимые.

Третьи — как внешние, импортированные или подозрительные.

Проблема заключается не в самом признании исторических различий.

Проблема возникает, если из истории выводится современная иерархия политической принадлежности.

Например:

«православие — духовная основа России»;

«ислам — одна из традиционных религий России»;

«буддизм — традиционная религия отдельных регионов»;

«остальные религии присутствуют в стране».

В этой последовательности уже возникает различие между:

основой;

традицией;

присутствием.

И тогда граждане оказываются расположены на различном символическом расстоянии от политического центра.

Именно здесь квазипатриотическая логика способна работать особенно незаметно.

Потому что никто не говорит:

«вы гражданин второго сорта».

Говорят значительно мягче:

«вашу религию мы уважаем, но наша страна исторически основана на другой».

Однако политическая функция этой фразы зависит от того, что происходит дальше.

Если она означает исключительно описание истории — конфликта нет.

Если она означает:

«следовательно, ваша модель принадлежности менее нормативна»,

возникает иерархия.

3. Свой верующий и подозрительный неверующий
Есть и обратная сторона конфессионального квазипатриотизма.

Он способен создавать подозрение не только к «чужой» религии, но и к отсутствию религии.

Если национальная идентичность связывается с верой, нерелигиозный гражданин оказывается в странном положении.

Он может:

говорить на русском языке;

любить русскую культуру;

служить государству;

связывать с Россией собственную судьбу;

считать её единственной Родиной.

Но если православие включается в нормативное определение русскости или российскости, возникает вопрос:

чего ему не хватает?

Отсюда рождается образ:

«оторвался от корней»;

«не понимает традицию»;

«носитель чуждых ценностей»;

«космополит»;

«западник».

Религиозный критерий постепенно превращается в политический.

Особенно интересен здесь парадокс.

Верующий человек может оказаться политически подозрительным по конкретным действиям, но конфессионально нормативным.

Неверующий — безупречно лояльным государству, но символически менее соответствующим «традиционному» образу.

Следовательно, квазипатриотическая система начинает оценивать не фактическую лояльность, а культурный профиль предполагаемой лояльности.

Это фундаментальная ошибка.

Она заменяет индивидуальную оценку человека групповым прогнозом.

Именно такой механизм в более радикальной форме лежит в основе коллективизации ответственности.

Вместо:

«что сделал этот человек?»

возникает:

«к какой категории он принадлежит?»

А это уже прямой переход к логике внутреннего ранжирования граждан.

4. Конфессиональная маркировка этничности
Религиозная и этническая принадлежность способны существовать независимо.

Русский может быть православным, атеистом, мусульманином или принадлежать к другой религии.

Татарин может быть мусульманином, православным, атеистом.

Этничность и религия не совпадают автоматически.

Но массовое сознание склонно создавать устойчивые пары:

русский — православный;

татарин — мусульманин;

чеченец — мусульманин;

калмык — буддист;

еврей — иудей.

Такие ассоциации упрощают реальность.

Именно поэтому они политически опасны.

Когда религиозная и этническая маркировки накладываются, возникает сдвоенная граница.

Человек воспринимается одновременно как:

другой народ;

другая религия.

Если к этому добавляется региональная концентрация, граница становится тройной:

этнос;

конфессия;

территория.

А если появляется собственная историческая память — уже четверной.

Чем больше социальных границ совпадает, тем легче конфликту стать политическим.

Именно поэтому конфессионализация этничности может усиливать дезинтеграционный потенциал.

Один бытовой конфликт перестаёт быть конфликтом двух людей.

Он начинает интерпретироваться как:

русский против мусульманина;

православный против чеченца;

местный против «чужого»;

традиционная Россия против иной культуры.

То есть единичное событие подключается к большой символической системе.

Это и есть механизм макрополитизации микроконфликта.

Особенно опасна этническая маркировка преступности.

Преступление отдельного человека становится характеристикой группы.

Если преступник принадлежит к меньшинству, его религия и этничность начинают рассматриваться как причинный фактор.

Тогда миллионы людей, не имеющих к преступлению никакого отношения, получают символическую ответственность.

Так формируется конфессионализированное подозрение.

А подозрение закономерно вызывает защитную консолидацию.

5. Ответная религиозная консолидация
Именно здесь конфессиональный квазипатриотизм способен начать производить тот объект, которого боится.

Представим мусульманина, для которого ислам первоначально является прежде всего религиозной и семейной традицией.

Он одновременно считает себя гражданином России.

Между этими идентичностями нет конфликта.

Но затем он постоянно получает сигнал:

его религия подозрительна;

его религиозная одежда маркируется как чужая;

его культурное поведение обсуждается как угроза;

его религиозную группу регулярно связывают с нелояльностью, экстремизмом или миграцией.

Постепенно ислам начинает выполнять для него новую функцию.

Не только религиозную.

Защитную.

Он ищет людей, которые понимают его опыт.

Усиливается внутригрупповая солидарность.

Религиозная община приобретает социальное значение.

Затем политическое.

Чем сильнее внешнее подозрение, тем сильнее внутреннее сплочение.

А большинство видит это сплочение и говорит:

«Мы были правы: они замыкаются в собственной среде».

Следует новое давление.

Механизм замыкается.

Так религиозная идентичность, первоначально совершенно совместимая с общегосударственной, начинает политизироваться именно под воздействием внешней конфессионализации.

Отсюда следует один из ключевых выводов главы:

конфессиональный квазипатриотизм способен производить политический религиозный сепаратизм не потому, что этого хочет, а потому, что превращает религию меньшинства из частной или культурной идентичности в средство групповой самозащиты.

И здесь снова возникает знакомая структура:

подозрение ; давление ; консолидация ; интерпретация консолидации как доказательства угрозы ; новое давление.

То есть конфессиональная форма квазипатриотизма воспроизводит тот же механизм положительной обратной связи, который мы обнаружили в этнонационализме.

Меняется признак.

Механизм остаётся.

Глава 12. Имперский и реваншистский квазипатриотизм
Империя занимает особое место в российской исторической памяти.

Россия на протяжении столетий действительно существовала как империя.

Затем как Советский Союз — государство иной идеологической природы, но также обладавшее огромным территориальным пространством и множеством народов.

Распад СССР стал одним из крупнейших геополитических событий конца XX века и одновременно личной исторической травмой для миллионов людей.

Следовательно, имперская и постимперская память не являются выдумкой.

Они реальны.

Проблема начинается не с памяти о большом государстве.

Она начинается тогда, когда исторический масштаб превращается в нормативное требование современности.

Тогда возникает реваншистская логика:

если территория была нашей — она должна снова стать нашей;

если народ когда-то входил в общее государство — его нынешняя самостоятельность рассматривается как историческое отклонение;

если страна стала меньше — она считается объективно ослабленной вне зависимости от качества её внутренней связности.

Так географический размер начинает подменять государственную устойчивость.

1. Империя как историческая реальность и как политический миф
Империю необходимо анализировать одновременно в двух качествах.

Как историческую реальность.

И как политический миф.

Историческая империя чрезвычайно сложна.

В ней существуют:

центр и периферии;

различные правовые статусы;

военная сила;

торговые связи;

миграция;

многоязычие;

религиозное разнообразие;

ассимиляция;

автономии;

привилегии;

конфликты;

компромиссы;

местные элиты;

интеграционные механизмы.

Политический миф значительно проще.

Он обычно оставляет:

масштаб;

силу;

величие;

единство;

победы;

пространство.

А многие внутренние противоречия исчезают.

Получается ретроспективная конструкция:

«когда государство было больше, оно было сильнее».

Но размер и сила не тождественны.

Большая территория может быть плохо связанной.

Меньшая — чрезвычайно устойчивой.

Следовательно, вопрос должен звучать не:

сколько территории контролирует государство?

А:

каково качество контроля, легитимности, экономической связности и лояльности населения на этой территории?

Именно здесь имперский миф способен вступить в конфликт с системным анализом.

Он оценивает государство географически.

Книга предлагает оценивать его ещё и интеграционно.

2. Ностальгия по утраченному пространству
Потеря территории обладает особой эмоциональной силой.

На карте она видна.

Исчезнувшую институциональную устойчивость увидеть сложнее.

Поэтому политическое воображение склонно концентрироваться на границах.

Возникает образ:

«раньше Россия была больше».

Из него очень легко вывести:

«следовательно, наша задача — вернуть утраченное».

Но между этими двумя положениями нет автоматической связи.

Территория может быть исторически связана с государством.

Однако население меняется.

Меняются идентичности.

Возникают новые государства.

Формируются новые поколения.

Историческая память различных групп развивается в противоположных направлениях.

Поэтому восстановление прежней географии не тождественно восстановлению прежней политической системы.

Чем больше времени прошло, тем выше вероятность, что попытка географического реставрирования столкнётся с новой социальной реальностью.

Здесь и возникает потенциальная квазипатриотическая ошибка:

любовь к исторической карте начинает перевешивать анализ того, какие последствия попытка её восстановления создаёт для современной страны.

3. Величие и территориальный максимализм
Понятие величия особенно склонно соединяться с пространством.

Большая страна кажется великой уже визуально.

Но государственное величие может определяться различными параметрами:

населением;

наукой;

образованием;

военной мощью;

экономикой;

технологиями;

культурой;

институциональным качеством;

способностью привлекать людей;

уровнем жизни;

политическим влиянием.

Территория — только один параметр.

Когда он превращается в главный, возникает территориальный максимализм.

Его логика:

больше земли — больше силы;

утрата территории — унижение;

восстановление территории — восстановление величия.

Но такой подход игнорирует стоимость расширения.

Каждая новая территория — не только карта.

Это:

население;

инфраструктура;

безопасность;

политическое управление;

экономические расходы;

новые границы;

новые конфликты идентичности;

новые международные обязательства.

Следовательно, увеличение площади может одновременно уменьшать удельную связность государства.

Особенно если новое население не воспринимает включение как собственный политический выбор.

Тогда географическое расширение требует всё больших ресурсов принуждения.

И возникает парадокс:

государство становится территориально больше и одновременно политически менее интегрированным.

Для теории квазипатриотизма это принципиально.

Патриотизм оценивает расширение как победу.

Функциональный анализ должен дополнительно спросить:

что происходит с целостностью системы после расширения?

4. Центр и периферия
Имперская система неизбежно строится вокруг центра.

Центр обладает:

политической властью;

ресурсами;

символическим престижем;

правом определять общую стратегию.

Периферии обладают различной степенью автономии.

До тех пор пока система обеспечивает взаимную выгоду, подобная конструкция способна быть устойчивой.

Проблема начинается, когда центр воспринимает периферию исключительно как объект управления.

Возникает иерархия:

центр знает лучше;

центр определяет норму;

периферия адаптируется;

местная специфика допустима до тех пор, пока не мешает центру.

Такое отношение способно существовать и внутри формально неимперского государства.

Особенно в большой федерации.

Именно поэтому имперский квазипатриотизм касается не только внешней политики.

Он способен влиять на отношения Москвы и регионов.

Если региональная идентичность воспринимается как потенциально подозрительная, центр начинает стремиться к максимальной унификации.

Но чем меньше пространство автономной региональной субъектности, тем легче региональная идентичность превращается в политический протест.

Снова возникает знакомый механизм:

страх сепаратизма ; уменьшение региональной субъектности ; рост ощущения политического отчуждения ; усиление региональной идентичности ; новый страх сепаратизма.

Именно поэтому сильный центр и сверхцентрализованный центр — не одно и то же.

Сильный центр способен удерживать различия.

Сверхцентрализованный стремится устранить их.

Первый интегрирует.

Второй часто унифицирует.

5. Имперская интеграция и имперская иерархия
Необходимо избежать простой формулы:

империя = угнетение.

Исторически имперские системы часто создавали огромные пространства торговли, коммуникации, безопасности, культурного обмена и социальной мобильности.

Империя могла одновременно:

ограничивать автономию;

и открывать новые возможности;

насаждать язык центра;

и создавать общий язык коммуникации;

сохранять местные элиты;

и подчинять их центральной системе.

Поэтому правильнее различать два механизма:

имперскую интеграцию

и

имперскую иерархию.

Интеграция создаёт связи.

Иерархия определяет степень политической ценности частей.

Они могут существовать одновременно.

Современный квазипатриотизм часто романтизирует первое и игнорирует второе.

Тогда появляется образ:

«все народы жили вместе»

без вопроса:

«на каких условиях?»

Но именно условия определяют устойчивость.

Если общая система воспринимается множеством групп как собственная, она может существовать долго.

Если одна группа считает государство своим, а другие — государством центра, удерживающим их внутри, система становится значительно более хрупкой.

Следовательно, проблема не в размере империи.

Она в структуре принадлежности.

И именно это связывает имперский квазипатриотизм со всей теорией книги.

6. Когда стремление к расширению увеличивает риск внутреннего распада
Теперь можно сформулировать основной парадокс главы.

Стремление увеличить территорию государства может снизить устойчивость уже существующей территории.

Это происходит по нескольким каналам.

Во-первых, расширение требует ресурсов.

Чем больше ресурсов направляется на внешнюю геополитическую задачу, тем меньше их может оставаться для внутренней интеграции.

Во-вторых, внешняя мобилизация часто усиливает нормативный национальный образ.

Возникает давление:

кто настоящий патриот;

кто поддерживает расширение;

кто сомневается;

кто недостаточно лоялен.

В-третьих, новые территориальные конфликты могут усиливать уже существующие этнические и региональные противоречия внутри страны.

В-четвёртых, сама идея территориальной ревизии способна возвращаться внутрь.

Если историческая принадлежность территории объявляется достаточным основанием для политического требования, аналогичную аргументацию получают и другие группы.

Они также могут сказать:

«эта территория исторически наша».

То есть принцип, используемый для расширения, способен легитимировать принцип отделения.

Это особенно важно.

Государство не может бесконечно применять несовместимые критерии:

внешне — право исторической идентичности на политическую субъектность;

внутри — абсолютное первенство существующих границ.

Чем больше противоречие, тем легче оно становится ресурсом внутренней политической мобилизации.

Отсюда центральная формула:

имперский квазипатриотизм способен стремиться увеличить географическую Россию ценой уменьшения связности России политической.

Парадокс тот же, что в этнонационализме.

Только измерение другое.

Там Россия должна стать этнически правильнее.

Здесь — географически величественнее.

Но в обоих случаях нормативный образ способен начать разрушать реальную систему.

Глава 13. Государственно-персоналистский квазипатриотизм
Государственный патриотизм необходим любой стране.

Без уважения к собственным институтам, законам, исторической государственности и общей политической судьбе общество быстро превращается в набор частных интересов.

Но именно государственный патриотизм особенно легко подвергается одной опасной трансформации.

Объект любви постепенно меняется.

Сначала человек любит страну.

Затем государство.

Затем государственный порядок.

Затем конкретную власть.

Наконец — конкретного лидера.

Каждый переход может быть субъективно почти незаметным.

Но в итоге возникает совершенно новая конструкция:

патриотизм личности как патриотизм государства.

Это и есть государственно-персоналистский квазипатриотизм.

1. Государство как безусловная ценность
Для большого сложного общества государство действительно обладает огромной самостоятельной ценностью.

Без него исчезают:

правовой порядок;

единая инфраструктура;

общая безопасность;

финансовая система;

социальные гарантии;

внешнеполитическая субъектность;

механизм разрешения конфликтов.

Поэтому государственный нигилизм может быть столь же разрушительным, как государственный фетишизм.

Однако признание ценности государства не означает признания безошибочности каждого государственного решения.

Это принципиальное различие.

Государство как институт существует дольше конкретной политики.

Оно способно:

ошибаться;

реформироваться;

менять стратегию;

заменять руководителей;

перестраивать институты.

Именно эта способность к самокоррекции делает его долговечным.

Если же государство объявляется безусловной ценностью таким образом, что любая критика его действий воспринимается как атака на само его существование, возникает особая форма сакрализации.

Тогда государство перестаёт быть институтом.

Оно становится объектом веры.

А вера плохо совместима с проверкой ошибок.

Именно в этот момент государственный патриотизм может начать превращаться в квазипатриотический.

Потому что способность государства исправлять себя уменьшается именно ради его символической непогрешимости.

2. Власть как воплощение государства
Следующая подмена:

государство = власть.

Юридически это неверно.

Государство включает огромное множество институтов.

Политическая власть — лишь часть этой системы.

Но массовое сознание склонно персонифицировать сложные структуры.

Поэтому государство представляется через людей.

Президента.

Правительство.

Высшее руководство.

Проблема возникает, когда символическое воплощение становится тождеством.

Формула:

«глава государства представляет Россию»

постепенно превращается в:

«глава государства и есть Россия».

Далее возникает логическая цепь:

критика лидера = критика власти;

критика власти = критика государства;

критика государства = атака на Россию.

После этого содержательная политическая дискуссия практически невозможна.

Потому что вопрос:

«правильно ли решение?»

заменяется вопросом:

«на чьей ты стороне?»

Именно здесь государственно-персоналистский квазипатриотизм приобретает свою наиболее характерную форму.

Верность государству измеряется не соблюдением закона, вкладом в общество, готовностью защищать страну или работать ради её развития.

Она измеряется степенью политической идентификации с действующей властью.

3. Лидер как символ Родины
В определённых исторических условиях лидер действительно способен стать мощным символом страны.

Особенно:

во время войны;

глубокого кризиса;

модернизации;

революции;

национального освобождения.

Символическая функция сама по себе не является патологией.

Проблема появляется при превращении символа в единственный легитимный канал принадлежности к государству.

Тогда политическая система начинает строиться вокруг отношений:

лидер — народ.

Институты становятся вторичными.

Политическая преемственность связывается с продолжительностью личного правления.

Стабильность — с отсутствием альтернативы.

Лояльность — с отношением к человеку.

Это создаёт несколько рисков.

Первый — информационный.

Чем более сакрализован лидер, тем сложнее сообщать ему неприятную информацию.

Второй — кадровый.

Лояльность начинает конкурировать с компетентностью.

Третий — институциональный.

Правила уступают место персональным решениям.

Четвёртый — преемственный.

Чем сильнее система зависит от одного человека, тем сложнее переход после его ухода.

Таким образом, культ стабильности способен производить структурную нестабильность будущего.

Именно это делает персонализм особенно важным для теории самораспада.

Он может выглядеть максимальной концентрацией государственного порядка.

Но одновременно создавать максимальную зависимость государства от одного политического узла.

4. Политическая оппозиция как подозрение в нелояльности
В государственно-персоналистской модели оппозиция приобретает особый статус.

Она перестаёт быть просто конкурентом внутри общего политического поля.

Возникает подозрение:

если человек систематически выступает против власти, не выступает ли он против государства?

Это особенно легко происходит в условиях внешнего конфликта.

Любая критика может быть интерпретирована как помощь противнику.

В отдельных случаях такая помощь действительно возможна.

Но проблема возникает, если исключение превращается в универсальное правило.

Тогда исчезает необходимость доказывать конкретную нелояльность.

Сам факт политического несогласия начинает рассматриваться как косвенное доказательство.

Это уже знакомый нам механизм коллективизации подозрения.

Только группой здесь является не этнос и не конфессия.

Группой становится политическая позиция.

Возникают:

«правильные граждане»;

«сомнительные»;

«пятая колонна»;

«внутренние враги».

Именно здесь государственно-персоналистский квазипатриотизм способен пересечься с механизмами фашизации.

Не потому, что сильная власть автоматически фашистская.

А потому, что политическое несогласие начинает переводиться из сферы конкуренции в сферу антропологической и государственной подозрительности.

Оппонент становится не тем, кто предлагает другой курс.

Он становится человеком с сомнительной принадлежностью.

А это уже изменение политической природы конфликта.

5. От национализации лояльности к персонализации лояльности
В семитомнике была разработана категория национализации лояльности.

Её логика состоит в том, что принадлежность к определённой национальной группе начинает рассматриваться как дополнительное свидетельство государственной надёжности.

Теперь необходимо выделить родственный механизм:

персонализацию лояльности.

Она возникает тогда, когда отношение человека к конкретному лидеру становится дополнительным свидетельством отношения к государству.

Можно представить последовательность:

Россия ; государство ; власть ; лидер.

В интеграционной системе это разные уровни.

Человек может любить Россию.

Поддерживать государство.

Признавать законность власти.

И при этом критиковать конкретного лидера.

Персоналистская модель сжимает все уровни в один.

Получается:

Россия = государство = власть = лидер.

Это политически чрезвычайно мощная конструкция.

Она создаёт высокую мобилизационную способность.

Но одновременно — высокую системную хрупкость.

Потому что любой кризис одного элемента автоматически переносится на остальные.

Падает доверие к лидеру — возникает кризис доверия к власти.

Кризис власти — кризис государства.

Кризис государства — кризис российской идентичности.

То есть слишком сильное символическое соединение уменьшает количество независимых опор системы.

Вместо сети возникает вертикаль.

А вертикаль эффективна до тех пор, пока её вершина стабильна.

Именно поэтому интеграционная государственность должна стремиться к другой архитектуре:

любовь к России должна быть больше любой конкретной власти;
государство — больше любого конкретного руководства;
институты — долговечнее политических персон;
патриотизм — шире текущего политического согласия.

Это не ослабляет государственную власть.

Напротив.

Это освобождает её от необходимости доказывать собственную тождественность стране.

Сильное государство может позволить гражданину спорить с властью, не заставляя его одновременно доказывать любовь к Родине.

Именно здесь проходит граница.

Государственный патриотизм требует лояльности государству.

Государственно-персоналистский квазипатриотизм требует переноса этой лояльности на конкретного носителя власти и начинает измерять через него полноценность гражданской принадлежности.

Парадокс снова тот же.

Желание максимально укрепить государственную власть способно уменьшить институциональную автономность самого государства.

Желание устранить политическую нестабильность способно сделать будущую преемственность более рискованной.

Желание защитить Россию от внутренней нелояльности способно сузить круг людей, которые имеют право считаться патриотами.

И таким образом квазипатриотизм вновь производит то, с чем обещает бороться:

политическое отчуждение.

После этнической, конфессиональной, имперской и государственно-персоналистской форм возникает ещё одна особенно важная для современной массовой политики разновидность.

Она начинается не с большой исторической доктрины.

А с конкретного повседневного страха:

«к нам приехали чужие».

Именно поэтому следующим объектом исследования становится миграционно-ксенофобский квазипатриотизм.

*********

Глава 14. Миграционно-ксенофобский квазипатриотизм
Миграция относится к тем политическим темам, в которых особенно легко спутать реальную проблему управления и этническую интерпретацию проблемы.

Государство вправе и обязано регулировать миграционные потоки.

Оно должно знать:

кто въезжает в страну;

на каком основании;

где человек работает;

соблюдает ли закон;

каким образом осуществляется регистрация;

существуют ли криминальные посредники;

возникают ли теневые рынки труда;

работают ли механизмы языковой и социальной адаптации;

не формируются ли закрытые среды, внутри которых государственные институты теряют реальный контроль.

Все эти вопросы легитимны.

Более того, отказ обсуждать проблемы миграции из опасения показаться ксенофобом столь же интеллектуально несостоятелен, как превращение любого мигранта в потенциальную угрозу.

Миграционная политика требует управления.

Квазипатриотизм начинается не с требования порядка.

Он появляется тогда, когда административная, криминальная, социальная или экономическая проблема переводится из языка поведения в язык происхождения.

Тогда предметом анализа перестаёт быть:

что сделал человек?

И становится:

кто он по происхождению?

Именно этот переход превращает миграционную проблематику в один из наиболее мощных каналов этнической поляризации.

1. Реальные проблемы миграции и их этническая интерпретация
Массовая миграция действительно способна создавать проблемы.

Особенно если государство плохо регулирует её масштабы и структуру.

Могут возникать:

конкуренция за низкооплачиваемые рабочие места;

теневая занятость;

эксплуатация самих мигрантов;

перегрузка части социальной инфраструктуры;

образование закрытых языковых сред;

конфликты бытовых норм;

криминальные сети;

коррупционные посредники;

фиктивные регистрации;

нарушения миграционного законодательства;

проблемы адаптации детей;

пространственная концентрация новых групп.

Отрицать всё это бессмысленно.

Но из существования проблем не следует этнического объяснения.

Например, если работодатель массово нанимает людей без нормальных трудовых договоров, перед нами прежде всего проблема:

рынка труда;

контроля;

коррупции;

правоприменения;

экономических стимулов.

Если преступник является мигрантом, перед нами прежде всего преступление конкретного человека.

Если возникает организованная преступная группа, необходимо исследовать саму группу, её связи, финансирование, коррупционные контакты.

Но ксенофобская интерпретация выполняет другую операцию.

Она переводит проблему:

из институциональной — в этническую.

Не:

«плохо работает система миграционного контроля»,

а:

«они такие».

Не:

«существует криминальная группа»,

а:

«этот народ криминализирован».

Не:

«работодателю выгодно использовать дешёвую рабочую силу»,

а:

«мигранты отнимают работу».

Не:

«государство не выстроило адаптационную политику»,

а:

«они не хотят адаптироваться».

Так проблема получает чрезвычайно простого виновника.

Эта простота психологически привлекательна.

Институциональная реальность сложна.

Чтобы исправить миграционную систему, необходимо реформировать контроль, рынок труда, регистрацию, образование, полицию, муниципальное управление.

Чтобы объяснить проблему этнически, достаточно одного слова:

«чужие».

Именно поэтому миграционная ксенофобия способна быть политически значительно удобнее реальной миграционной политики.

Она предлагает эмоциональное объяснение там, где необходима сложная институциональная работа.

2. Преступление и коллективная ответственность
Особенно сильным катализатором ксенофобии становится преступность.

Преступление вызывает страх.

А страх требует быстрого объяснения.

Если преступник принадлежит к заметной этнической или миграционной группе, возникает соблазн превратить происхождение в причину.

Здесь действует механизм этнической маркировки преступления.

Допустим, преступление совершает представитель группы большинства.

Его действие часто описывается индивидуально:

убийца;

грабитель;

насильник;

хулиган.

Но если аналогичное преступление совершает человек, внешность, имя, религия или происхождение которого воспринимаются как «чужие», в заголовок и общественную дискуссию может попасть уже его групповая характеристика.

Возникает:

«мигрант совершил…»;

«уроженец такого-то региона…»;

«представитель такой-то национальности…».

Информация о происхождении иногда действительно релевантна.

Например, при расследовании организованной группы, трансграничной сети или специфического социального механизма.

Проблема начинается тогда, когда этничность указывается не как существенная переменная, а как эмоциональный усилитель.

Тогда один человек начинает представлять миллионы.

Возникает принцип коллективной ответственности:

поступок индивида ; характеристика группы.

Именно этот переход является одним из базовых элементов микрофашизации.

Он уничтожает симметрию.

Представитель большинства отвечает за себя.

Представитель меньшинства — за себя и одновременно за репутацию группы.

Это создаёт особый информационный эффект.

Каждое следующее преступление «подтверждает» уже сформированное ожидание.

Преступления, не соответствующие ожиданию, хуже запоминаются.

Возникает самоподдерживающаяся когнитивная система.

И постепенно общество перестаёт обсуждать:

какие конкретно люди совершают преступления и почему?

Оно начинает обсуждать:

какие народы опасны?

Это уже не криминология.

Это этническая политизация безопасности.

3. Мигрант, гражданин и «этнически чужой»
Одной из наиболее опасных особенностей миграционного дискурса является размывание различия между тремя категориями:

мигрант;

гражданин России нерусской национальности;

человек, визуально или культурно воспринимаемый как «не русский».

Юридически между ними огромная разница.

Мигрант может быть:

иностранным гражданином;

временно проживающим;

трудовым мигрантом;

человеком, получившим вид на жительство;

новым гражданином.

Представитель коренного народа России вообще может не иметь к миграции никакого отношения.

Его семья могла жить на территории российского государства сотни лет.

Но массовое сознание иногда сортирует людей не по гражданскому статусу, а по внешним признакам.

Тогда татарин, дагестанец, чеченец, якут или другой российский гражданин может неожиданно оказаться внутри того же символического поля, что и иностранный мигрант.

Не потому, что его юридический статус неясен.

А потому, что он воспринимается как этнически отличный от нормативного образа большинства.

Именно здесь антимиграционная ксенофобия становится внутригосударственной проблемой.

Она перестаёт быть дискуссией о границе.

Граница перемещается внутрь страны.

Появляется человек, который:

родился в России;

является гражданином России;

возможно, его семья живёт здесь поколениями;

но по внешности или имени подвергается символическому вопросу:

«Ты откуда?»

Сам вопрос безобиден.

Но повторяемый в определённой социальной атмосфере он может приобретать другой смысл:

«Почему ты здесь?»

А следующий шаг:

«Насколько ты здесь свой?»

Так юридический гражданин превращается в символического мигранта.

И это уже напрямую связано с механизмом самораспада.

Потому что государство начинает производить внутри собственных границ людей, которым предлагается доказывать право на принадлежность к стране, гражданами которой они уже являются.

4. Перенос отношения к мигрантам на коренные народы России
Этот механизм требует особого внимания.

Миграционная ксенофобия обладает способностью распространяться по принципу внешнего сходства.

Допустим, общественный конфликт возникает вокруг мигрантов из определённого региона мира.

Постепенно в массовом восприятии складывается набор маркеров:

внешность;

имя;

акцент;

религия;

одежда;

культурное поведение.

Но теми же маркерами могут обладать граждане России, принадлежащие к коренным народам страны.

И тогда первоначальная граница:

гражданин — иностранный мигрант

незаметно превращается в другую:

этнически нормативный — этнически чужой.

Это качественный переход.

Государственная граница перестаёт быть главным критерием.

Её заменяет этнокультурная.

Так антимиграционная риторика способна начать работать против самой российской гражданской идентичности.

Человек формально является «своим».

Но культурно попадает в категорию «чужих».

Особенно мощно этот эффект проявляется при конфессиональной маркировке.

Если миграционная проблема ассоциируется с исламом, то подозрение может переноситься на российских мусульман, не имеющих никакого отношения к миграции.

Если проблема связывается с кавказской внешностью — на граждан Северного Кавказа.

Если с центральноазиатским происхождением — на российские тюркские народы, если массовое восприятие перестаёт различать группы.

Так внешняя миграционная граница становится внутренней этнической.

Это один из наиболее опасных переходов всей рассматриваемой проблематики.

Потому что политический дискурс, заявляющий целью защиту граждан России от иностранцев, способен начать символически исключать часть самих граждан России.

И здесь он приобретает очевидную квазипатриотическую функцию.

5. Как антимиграционный дискурс может разрушать внутригосударственную интеграцию
Антимиграционная политика сама по себе не является квазипатриотической.

Государство вправе:

ограничивать миграцию;

ужесточать требования к въезду;

депортировать нарушителей;

требовать знания языка;

контролировать рынок труда;

ликвидировать криминальные диаспоральные структуры;

пресекать нелегальную миграцию;

ужесточать ответственность работодателей;

защищать собственных граждан.

Проблема начинается тогда, когда политика в отношении правового статуса человека превращается в политику в отношении его происхождения.

Есть принципиальная разница между формулами:

«нелегальный мигрант должен покинуть страну»

и

«люди такого происхождения здесь нежелательны».

Первая относится к праву.

Вторая — к этнической принадлежности.

Есть разница между:

«преступник должен отвечать независимо от национальности»

и

«преступления этой группы показывают её несовместимость с Россией».

Первая формула усиливает государство.

Вторая может разрушать гражданскую солидарность.

Квазипатриотический эффект возникает тогда, когда ради защиты России от реальных проблем миграции создаётся язык, который заставляет коренных граждан России воспринимать себя как потенциально чужих.

Причинная цепь может выглядеть следующим образом:

миграционная проблема ; этническая маркировка ; расширение категории «чужих» ; перенос подозрения на гражданские меньшинства ; защитная этническая консолидация ; рост взаимного недоверия ; политизация идентичности.

Таким образом, ксенофобская борьба за безопасность может произвести новый внутренний риск безопасности.

В этом и состоит её квазипатриотический парадокс.

Она может начинаться словами:

«Защитим наших».

Но ключевой вопрос остаётся прежним:

кто входит в число «наших»?

Если это гражданская категория — перед нами политика государства.

Если этническая — начинает работать совсем другой механизм.

Глава 15. Цивилизационно-эксклюзивистский квазипатриотизм
Одной из наиболее интеллектуально сложных форм современного квазипатриотизма является цивилизационный эксклюзивизм.

В отличие от бытовой ксенофобии он способен быть философски разработанным.

Он говорит не только о народе или государстве.

Он говорит о:

цивилизации;

исторической миссии;

культурном коде;

особом пути;

духовном типе;

всемирно-историческом предназначении.

Россия действительно обладает основанием рассматриваться как самостоятельное крупное историко-культурное пространство.

Но понятие цивилизации может выполнять две противоположные функции.

Оно способно помогать осознать сложность России.

А способно — создать новый инструмент исключения.

Различие определяется тем, понимается ли цивилизация как открытая исторически развивающаяся система или как закрытый нормативный тип, которому гражданин обязан соответствовать.

1. Россия как цивилизация
Цивилизационный подход привлекателен тем, что позволяет выйти за пределы простого этнического национализма.

Россия в таком понимании не равна только русскому этносу.

Она представляет собой исторически сложившуюся систему:

народов;

религий;

языков;

территорий;

политических институтов;

культурных обменов;

исторической памяти.

В этом смысле цивилизационный подход потенциально даже более интеграционен, чем этнонациональный.

Он позволяет сказать:

Россия больше любого отдельного народа.

Русские при этом могут оставаться центральным историческим субъектом, не исчерпывая всего пространства.

Православие — важнейшей традицией, не отменяя других.

Именно такая цивилизационная модель совместима с многоуровневой идентичностью.

Но существует и другая версия.

Она начинает искать цивилизационную сущность.

Что делает человека подлинным представителем российской цивилизации?

Определённая религия?

Отношение к власти?

Взгляд на Запад?

Понимание истории?

Система нравственных норм?

Отношение к индивидуализму?

Семейные ценности?

Геополитические предпочтения?

Чем больше подобных признаков соединяется, тем ближе цивилизационная концепция подходит к нормативному фильтру.

Вместо:

«Россия исторически сформировала особую цивилизацию»

возникает:

«настоящий россиянин должен обладать определённым цивилизационным сознанием».

Это уже принципиально иное утверждение.

2. Цивилизационная идентичность и цивилизационная чистота
Любая крупная цивилизация возникает через взаимодействие.

Языки заимствуют слова.

Религии взаимодействуют.

Технологии переходят между обществами.

Правовые формы адаптируются.

Архитектура смешивается.

Литература перерабатывает чужие влияния.

Наука вообще существует преимущественно как транснациональная система знания.

Следовательно, идея полностью культурно «чистой» цивилизации исторически почти всегда является мифом.

Но политический эксклюзивизм стремится именно к чистоте.

Он рассматривает внешние влияния как загрязнение.

Возникает язык:

чуждые ценности;

чужая культура;

чужая идеология;

чужой образ жизни;

чужая мораль.

В отдельных случаях такое определение вполне осмысленно.

У государств действительно существуют различающиеся культурные нормы.

Не все социальные модели обязаны быть приняты.

Но проблема появляется, когда происхождение идеи начинает заменять анализ её содержания.

Не спрашивается:

«Полезна ли эта идея?»

Спрашивается:

«Откуда она пришла?»

Не:

«Совместима ли она с российскими условиями?»

А:

«Наша ли она?»

Так возникает цивилизационный протекционизм мысли.

Он особенно опасен для науки, технологий и культуры.

Потому что исторически сильные цивилизации часто становятся сильными именно благодаря способности присваивать чужое, преобразуя его в своё.

Цивилизационная закрытость способна охранять идентичность.

Но чрезмерная закрытость одновременно уменьшает способность системы учиться.

Именно здесь появляется квазипатриотический парадокс:

защищая цивилизацию от внешнего влияния, можно защитить её и от развития.

3. Конструирование «правильной» России
Цивилизационный эксклюзивизм создаёт особенно мощный образ «правильной России».

Он уже не обязательно этнический.

Человек может быть нерусским, но считаться цивилизационно правильным.

И наоборот, этнический русский может оказаться цивилизационно подозрительным.

Критерий переносится на мировоззрение.

Возникает условный набор:

традиционность;

государственность;

религиозность или уважение к религии;

антизападность;

особое понимание истории;

определённая модель семьи;

определённое отношение к индивидуализму;

определённый политический язык.

Чем больше признаков соединяется, тем легче появляется новый нормативный гражданин.

Теперь уже «неправильным» может быть не только представитель иной этничности.

Им становится и русский, если он:

либерал;

атеист;

космополит;

сторонник западной культуры;

критик политической традиции;

носитель иной социальной модели.

То есть цивилизационный эксклюзивизм расширяет механизм исключения.

Он делает границу не этнической, а идеологически-культурной.

Это особенно существенно для квазипатриотизма.

Потому что человек может быть гражданином страны, говорить на русском языке, принадлежать к русской культуре — и всё равно оказаться символически «не своим».

Причина:

он любит «не ту Россию».

Так объектом подозрения становится уже не происхождение.

А интерпретация страны.

4. Внутренний Запад, внутренний Восток и внутренний чужой
Любая цивилизационная доктрина, построенная через противопоставление, нуждается в другом.

Если Россия определяется прежде всего как не-Запад, возникает вопрос:

что делать с элементами Запада внутри России?

С западной философией.

Наукой.

Музыкой.

Институциональными идеями.

Людьми, ориентированными на европейскую культуру.

Тогда появляется понятие внутреннего Запада.

Люди физически находятся в России, но символически помещаются за её цивилизационную границу.

Аналогично может конструироваться и внутренний Восток — как носитель слишком чуждой культурной, религиозной или социальной модели.

Получается удивительная конструкция.

Россия географически остаётся одной страной.

Но внутри неё появляется множество символических заграниц.

Одни граждане объявляются слишком западными.

Другие — слишком восточными.

Третьи — слишком секулярными.

Четвёртые — слишком религиозными.

Пятые — недостаточно традиционными.

Шестые — недостаточно современными.

Все они могут быть российскими гражданами.

Но политическая культура постепенно размечает их как цивилизационно подозрительные группы.

Именно так появляется внутренний чужой.

Он опаснее иностранца именно потому, что находится внутри.

Обладает гражданством.

Говорит на общем языке.

Претендует на право определять страну.

Поэтому борьба становится особенно ожесточённой.

Чужой извне конкурирует с Россией.

Внутренний чужой — за сам смысл России.

Именно в этой точке цивилизационная дискуссия способна перейти в логику исключения.

5. Когда цивилизационная защита превращается в культурное самообеднение
Цивилизация существует не только благодаря тому, что сохраняет.

Она существует благодаря тому, что отбирает, перерабатывает и создаёт.

Культура, которая умеет только защищаться, постепенно оказывается в положении осаждённой крепости.

В крепости можно выжить.

Но трудно создать мировой университет.

Новую научную школу.

Передовую технологическую отрасль.

Великую современную литературу.

Инновационную экономику.

Потому что развитие требует открытого обмена информацией.

Именно поэтому защита цивилизационной идентичности должна отличаться от цивилизационной герметизации.

Первое означает:

мы знаем, что хотим сохранить.

Второе:

мы уменьшаем количество контактов с тем, что не является нами.

Это разные стратегии.

Первая может усиливать субъектность.

Вторая — снижать адаптивность.

Квазипатриотизм появляется тогда, когда закрытость сама становится мерой лояльности.

Чем меньше человек воспринимает внешнего, тем он патриотичнее.

Чем больше способен разговаривать с иной культурой, тем подозрительнее его собственная принадлежность.

Так космополитическая компетентность начинает восприниматься как недостаток национальной укоренённости.

А это особенно опасно для государства, претендующего на роль крупного мирового центра.

Мировой центр по определению должен обладать высокой способностью:

понимать других;

заимствовать;

перерабатывать;

привлекать;

интегрировать.

Следовательно, культурная проницаемость — не обязательно слабость.

При высокой субъектности она становится источником силы.

Отсюда центральный вывод:

цивилизация погибает не только тогда, когда растворяется в чужом. Она способна деградировать и тогда, когда теряет способность превращать чужое в своё.

Именно поэтому цивилизационный патриотизм и цивилизационный эксклюзивизм необходимо различать.

Первый говорит:

«Мы достаточно сильны, чтобы взаимодействовать, не исчезая».

Второй:

«Мы можем сохраниться только посредством максимального отделения».

Первая модель строится на субъектности.

Вторая — на страхе.

И именно страх различия связывает все рассмотренные формы квазипатриотизма.

Этническую.

Конфессиональную.

Имперскую.

Персоналистскую.

Миграционно-ксенофобскую.

Цивилизационно-эксклюзивистскую.

Теперь необходимо перейти от их морфологии к общему механизму.

Потому что независимо от того, какой признак оказывается в центре — этничность, вера, власть, культура или цивилизация, — происходит один и тот же переход:

одни способы принадлежности признаются более естественными, чем другие.

Так возникает иерархия.

Часть IV. Как квазипатриотизм создаёт внутренних чужих
Квазипатриотизм редко начинает с прямого требования исключить человека из государства.

Чаще он действует значительно тоньше.

Он не говорит:

«Ты не гражданин».

Он говорит:

«Ты гражданин, но…»

Именно это «но» представляет главный интерес.

За ним появляется условие.

Ты свой, но другая религия.

Свой, но другая национальность.

Свой, но слишком регионален.

Свой, но политически подозрителен.

Свой, но недостаточно традиционен.

Свой, но твоя культурная среда требует дополнительной проверки.

Юридическая принадлежность сохраняется.

Символическая — становится условной.

И именно таким образом постепенно создаётся внутренний чужой.

Глава 16. Иерархия принадлежности
Понятие равенства обычно обсуждается юридически.

И это правильно.

Есть гражданство.

Права.

Обязанности.

Закон.

Но для устойчивости государства существует ещё один слой, который значительно труднее измерить:

символическое равенство принадлежности.

Можно иметь одинаковый паспорт и совершенно различный социальный опыт собственной российскости.

Для одного принадлежность очевидна.

Для другого — постоянно требует подтверждения.

Именно эта разница создаёт то, что можно назвать иерархией принадлежности.

1. Юридическое равенство и символическое неравенство
Право способно объявить двух граждан равными.

Но общество способно относиться к ним по-разному.

Представим двух людей.

Оба родились в России.

Оба граждане.

Оба соблюдают закон.

Оба считают страну Родиной.

Но один полностью совпадает с нормативным образом большинства.

Другой отличается:

этничностью;

религией;

именем;

внешностью;

региональной принадлежностью.

Формально между ними нет разницы.

Но социально второй может значительно чаще получать вопросы:

«Откуда ты?»

«А ты вообще русский?»

«А Россия для тебя Родина?»

«Как ты относишься к…»

«А ваши поддерживают Россию?»

Каждый отдельный вопрос может быть совершенно доброжелательным.

Но их систематическое повторение создаёт структурное различие.

Один человек просто принадлежит.

Другой регулярно обнаруживает необходимость объяснять собственную принадлежность.

Так возникает символическое неравенство.

Оно важно не потому, что любое неприятное переживание автоматически становится политическим конфликтом.

А потому, что миллионы одинаковых сигналов способны создать групповое представление:

«Наша принадлежность здесь менее очевидна для окружающих, чем принадлежность других».

В этот момент индивидуальный опыт превращается в коллективный.

И получает политический потенциал.

2. «Естественно свой»
Высшая позиция в иерархии — «естественно свой».

Такому человеку не требуется доказательство принадлежности.

Его происхождение совпадает с доминирующим образом страны.

Имя привычно.

Язык не маркирует.

Внешность не вызывает вопроса.

Культура воспринимается как общая.

Он обладает тем, что можно назвать презумпцией принадлежности.

Важно подчеркнуть:

в этой позиции нет никакой вины.

Представитель большинства не обязан чувствовать себя виноватым за то, что его идентичность является доминирующей.

Проблема не в человеке.

Она в системе, если комфорт большинства превращается в критерий измерения меньшинства.

«Естественно свой» становится опасной категорией только тогда, когда появляется скрытый вывод:

если моя принадлежность не требует объяснения, то принадлежность того, кто отличается, естественным образом менее полна.

Это уже политическая ошибка.

Потому что государство не может распределять полноту гражданства по степени культурной привычности.

3. «Свой, но…»
Следующая категория значительно интереснее.

Человек признаётся своим.

Но с оговоркой.

«Он, конечно, наш, но мусульманин».

«Она гражданка России, но этнически…»

«Они наши, но у них совсем другая культура».

Слово «но» выполняет огромную политическую работу.

Оно одновременно включает и отделяет.

Человек не исключён.

Но отличие становится постоянно значимым.

Его идентичность превращается из одной из множества характеристик в пояснение к гражданству.

Именно здесь начинается символическая периферизация.

Она может быть совершенно доброжелательной.

Говорящий не испытывает ненависти.

Но структура фразы показывает:

существует базовый вариант принадлежности;

и существуют варианты, требующие уточнения.

Чем чаще эти уточнения повторяются, тем сильнее политическое «мы» начинает принимать форму центра и периферии.

4. Условная принадлежность
Следующий уровень возникает, когда принадлежность связывается с условием.

«Они свои, если соблюдают наши правила».

На первый взгляд это совершенно разумно.

Все граждане обязаны соблюдать закон.

Но ключевой вопрос:

почему условие специально предъявляется одной группе?

Если от каждого гражданина требуется соблюдать закон — это гражданская норма.

Если некоторой этнической группе дополнительно сообщают:

«вы можете быть своими, пока ведёте себя правильно»,

появляется асимметрия.

Для большинства нарушение закона отдельным человеком не ставит под вопрос принадлежность всей группы.

Для меньшинства — может.

Отсюда возникает условность:

право на символическую принадлежность зависит от коллективной репутации группы.

Это чрезвычайно тяжёлое положение.

Потому что отдельный человек не способен контролировать поведение всех людей своего происхождения.

Но именно от их поведения начинает зависеть отношение к нему.

Так человек получает коллективную ответственность без коллективной власти.

Именно это превращает условную принадлежность в потенциальный источник отчуждения.

5. Подозрительная принадлежность
На следующем уровне отличие становится источником предварительного подозрения.

Человек ещё не совершил ничего.

Но определённые признаки создают вопрос.

Национальность.

Религия.

Регион.

Политические убеждения.

Язык.

Происхождение.

Возникает презумпция потенциальной нелояльности.

Она противоположна нормальному правовому принципу.

Человека оценивают не по поступку.

А по вероятности поступка, выведенной из групповой принадлежности.

Это уже качественный переход.

Если он становится массовым, общество начинает само создавать категории внутреннего риска.

Именно здесь особенно легко возникают:

этнический профайлинг;

конфессиональная подозрительность;

политическая стигматизация;

коллективизация ответственности.

Но самое важное — психологический эффект.

Если человеку постоянно сообщают, что он потенциально нелоялен, возникает вопрос:

зачем бесконечно доказывать лояльность системе, которая заранее считает её сомнительной?

Так подозрение способно становиться самосбывающимся.

Не автоматически.

Не у каждого.

Но системно вероятность отчуждения возрастает.

6. Внутренний чужой
Финальная категория — внутренний чужой.

Это человек, который формально находится внутри политической системы, но символически вынесен за границу её основного «мы».

Он гражданин.

Но его лояльность сомнительна.

Он говорит на языке страны.

Но его культура воспринимается как чужая.

Он живёт на территории государства.

Но его историческая память подозрительна.

Он может соблюдать все законы.

Но его группа считается потенциальным риском.

Внутренний чужой принципиально отличается от внешнего противника.

Внешний находится за границей.

С ним понятно, где проходит рубеж.

Внутренний чужой заставляет переносить границу внутрь общества.

Она проходит:

между соседями;

в школах;

в медиа;

в политической дискуссии;

в трудовых коллективах;

в цифровых сетях.

Именно поэтому производство внутреннего чужого обладает огромным дезинтеграционным потенциалом.

Государство перестаёт совпадать с собственным населением.

Часть граждан живёт внутри территории, но всё меньше ощущает себя внутри символического политического сообщества.

Именно здесь становится понятным следующий механизм.

Для сохранения условной принадлежности человеку приходится постоянно подтверждать собственную лояльность.

Он начинает платить лояльностный налог.

Глава 17. Лояльностный налог
В обычной политической системе гражданин отвечает за собственные действия.

Он обязан:

соблюдать закон;

выполнять гражданские обязанности;

нести предусмотренную законом ответственность.

Но некоторые группы могут сталкиваться с дополнительным требованием.

От них ожидается не просто законопослушность.

От них ожидается постоянное подтверждение принадлежности.

Так возникает лояльностный налог.

Это не юридический налог.

Не денежный.

Он оплачивается:

словами;

жестами;

самооправданием;

публичными дистанцированиями;

необходимостью осуждать действия людей своей группы;

постоянной демонстрацией патриотизма.

Человек должен делать больше, чтобы его принадлежность воспринималась так же естественно, как принадлежность другого.

Именно в этом состоит асимметрия.

1. Кто обязан доказывать патриотизм?
Вопрос можно поставить очень просто:

от кого общество требует доказательств патриотизма?

От каждого гражданина одинаково?

Или от определённых групп чаще?

Представим политический кризис.

Представителю большинства могут задать вопрос о его позиции.

Но его этническая группа в целом не обязательно становится объектом проверки.

Если же группа уже маркирована как потенциально нелояльная, ситуация меняется.

От её представителей ждут публичного подтверждения:

«Мы с Россией».

«Мы осуждаем…»

«Мы не поддерживаем…»

«Наша религия не имеет отношения…»

«Наш народ всегда был верен…»

Само по себе публичное выражение позиции совершенно нормально.

Проблема возникает, когда молчание одной группы является просто молчанием, а молчание другой — подозрением.

Тогда появляется дополнительная обязанность.

Не установленная законом.

Но социально реальная.

Человек должен периодически сдавать экзамен:

«Докажи, что ты наш».

И это является одним из наиболее точных индикаторов символического неравенства.

2. Презумпция патриотизма большинства
Большинство обычно обладает преимуществом, которое почти не замечает.

Его принадлежность воспринимается как нормальная.

Можно назвать это презумпцией патриотизма.

Русский гражданин может критиковать государственные решения.

Может быть аполитичным.

Может вообще не говорить о патриотизме.

Его этническая русскость сама по себе обычно не превращается в доказательство политической нелояльности.

Это нормальное положение.

Так и должно быть.

Проблема возникает не в наличии презумпции у большинства.

Проблема — в её отсутствии у меньшинства.

То есть задача интеграционного государства должна состоять не в том, чтобы лишить большинство презумпции принадлежности, а в том, чтобы распространить её на всех граждан.

Это принципиальное различие.

Интеграция не означает:

«пусть теперь русским тоже приходится доказывать патриотизм».

Она означает:

«пусть никому не приходится доказывать патриотизм на основании своего происхождения».

Человек может потерять доверие вследствие собственных действий.

Но не должен начинать жизнь с дефицитом доверия из-за группы.

Именно это является основой политического равенства принадлежности.

3. Асимметрия патриотической презумпции
Теперь понятие можно сформулировать точнее.

Асимметрия патриотической презумпции — это состояние политической культуры, при котором принадлежность одной группы к государству предполагается по умолчанию, тогда как принадлежность другой требует периодического подтверждения.

Эта асимметрия способна существовать по нескольким основаниям.

Этническому.

Конфессиональному.

Региональному.

Политическому.

Иногда они накладываются.

Например, человек может одновременно принадлежать:

к этническому меньшинству;

к религиозному меньшинству;

к региону с особой историей;

к политически критической среде.

Каждый дополнительный маркер способен увеличивать символическую дистанцию.

Так возникает накопительный эффект.

Именно здесь чрезвычайно опасна логика профилирования.

Если человеку приписывают вероятную позицию на основании совокупности групповых характеристик, его индивидуальная субъектность постепенно исчезает.

Он становится носителем категорий.

А это уже прямой переход к механизму, который в предыдущем исследовании был связан с фашизирующей редукцией личности к группе.

4. Постоянная проверка меньшинства на лояльность
Лояльностный налог особенно тяжёл тогда, когда экзамен невозможно сдать окончательно.

Человек демонстрирует лояльность.

Но возникает новое событие.

И снова требуется подтверждение.

Представитель той же этнической группы совершает преступление.

Снова вопрос.

В другой стране возникает религиозный конфликт.

Снова вопрос.

Кто-то из диаспоры делает радикальное заявление.

Снова вопрос.

Получается бесконечный цикл.

Человек отвечает не только за себя.

Он вынужден дистанцироваться от миллионов людей, над которыми не имеет никакого контроля.

Таким образом, государственная принадлежность становится условно возобновляемой лицензией.

Это психологически разрушительно.

Потому что возникает ощущение:

«Как бы я ни доказывал, что являюсь своим, одного поступка чужого человека достаточно, чтобы вопрос возник снова».

В такой ситуации принадлежность постепенно перестаёт быть взаимным отношением.

Она превращается в экзаменационную процедуру.

Одна сторона оценивает.

Другая сдаёт экзамен.

Но отношения гражданства по своей природе должны быть горизонтальнее.

Человек не просит общество каждый день заново признать его гражданином.

Его принадлежность уже установлена.

Поэтому постоянная проверка сигнализирует о глубоком символическом неравенстве.

5. Почему демонстративная лояльность не устраняет подозрения
На первый взгляд кажется:

если группа подозревается в недостаточной лояльности, она может просто демонстрировать её активнее.

Однако это далеко не всегда решает проблему.

Причина заключается в самой структуре подозрения.

Если подозрение основано на конкретном поведении, доказательство обратного способно его снять.

Если же оно основано на идентичности, возникает неопровержимая гипотеза.

Человек демонстрирует лояльность.

Ему могут ответить:

«Он делает это специально».

Он служит государству:

«Так он пытается доказать свою надёжность».

Он активно выражает патриотические чувства:

«Слишком демонстративно».

Он не выражает их:

«Почему молчит?»

Получается замкнутая конструкция.

Любое поведение интерпретируется внутри исходного подозрения.

Это чрезвычайно важный механизм.

Он означает, что лояльностный налог способен быть непогашаемым.

Чем больше человек платит, тем больше сама необходимость платить подтверждает, что его положение отличается от положения остальных.

Именно поэтому проблему нельзя решить только требованием к меньшинству:

«Доказывайте свою лояльность убедительнее».

Необходима работа со структурой презумпции.

Вопрос должен быть обращён и к большинству:

почему от этого гражданина вообще требуется доказательство, если его собственное поведение не даёт оснований для подозрения?

Это возвращает анализ от группового профиля к индивидуальной ответственности.

6. Самовоспроизводящийся дефицит доверия
Лояльностный налог способен запускать особенно опасную положительную обратную связь.

Начало:

группа считается несколько менее надёжной.

Поэтому к ней предъявляют дополнительные требования.

Группа воспринимает это как несправедливость.

Возникает раздражение.

Часть её представителей дистанцируется от общего политического пространства.

Большинство замечает дистанцирование.

И говорит:

«Мы были правы — они недостаточно лояльны».

Требования усиливаются.

Отчуждение растёт.

Так первоначальное подозрение начинает производить поведение, которое затем выглядит его подтверждением.

Цепь выглядит следующим образом:

подозрение ; проверка ; ощущение неравенства ; отчуждение ; защитная консолидация ; интерпретация консолидации как нелояльности ; усиление подозрения.

В определённый момент уже невозможно установить, что было первым.

Каждая сторона видит только текущую реакцию другой.

Большинство говорит:

«Мы усиливаем контроль потому, что они замыкаются».

Меньшинство отвечает:

«Мы замыкаемся потому, что нас постоянно подозревают».

Обе стороны обладают частью эмпирической правды.

Но каждая видит только половину цикла.

И именно поэтому конфликт становится самопроизводящимся.

Это один из центральных механизмов всей книги.

Квазипатриотизм здесь уже не просто система ошибочных представлений.

Он превращается в машину социального производства фактов.

Если достаточно долго относиться к группе как к потенциально чужой, часть группы действительно может начать дистанцироваться.

Если достаточно долго требовать доказательств лояльности, сама необходимость доказывать способна разрушить ощущение безусловной принадлежности.

Если постоянно ожидать национализма меньшинства, определённые формы давления способны этот национализм усилить.

Тогда квазипатриот говорит:

«Я предупреждал».

Но функциональный анализ должен задать другой вопрос:

какую часть наблюдаемого результата произвела сама политика предупреждения?

Именно здесь теория квазипатриотизма подходит к следующему принципиальному этапу.

Иерархия принадлежности создаёт лояльностный налог.

Лояльностный налог создаёт накопленное отчуждение.

Отчуждение увеличивает значение групповой идентичности.

А групповая идентичность при постоянном внешнем давлении начинает политизироваться.

Так появляется механизм, которому будет посвящена следующая часть книги:

как большинство способно само производить национализм меньшинства — и затем воспринимать произведённую им реакцию как доказательство собственной первоначальной правоты.

******

Глава 18. Национализация и конфессионализация лояльности
Лояльность государству в современном политическом порядке должна определяться прежде всего поведением человека.

Соблюдает ли он законы?

Исполняет ли гражданские обязанности?

Не участвует ли в деятельности, направленной на насильственное разрушение государства?

Не совершает ли преступлений?

Не действует ли сознательно в интересах внешнего субъекта против собственной страны?

Все эти вопросы относятся к действиям.

Но политическая культура способна незаметно изменить сам принцип оценки.

Вместо поведения человека начинают анализироваться признаки, которые он либо не выбирал вообще, либо выбирает в совершенно иной сфере жизни:

этничность;

религия;

язык;

происхождение;

регион;

историческая память.

И тогда возникает принципиально новая конструкция.

Человек ещё ничего не сделал.

Но уже располагается на определённом расстоянии от предполагаемого центра политической благонадёжности.

Именно этот процесс можно определить как национализацию и конфессионализацию лояльности.

При национализации этническая принадлежность начинает выполнять функцию предварительного сертификата политической надёжности.

При конфессионализации аналогичную роль получает религия.

В обоих случаях индивидуальная ответственность постепенно заменяется групповым прогнозом.

А это означает фундаментальный сдвиг:

государство или общество начинает интересоваться не только тем, что делает человек, но и тем, к какой категории он относится.

1. Этничность как сертификат благонадёжности
В многонациональном государстве этничность сама по себе не может быть надёжным показателем государственной лояльности.

Русский способен быть патриотом России.

И способен быть её противником.

Татарин способен быть патриотом России.

И способен быть её противником.

То же относится к представителю любого народа.

Политическая лояльность принадлежит человеку и конкретной организации, а не генеалогической категории.

Однако исторический опыт, войны, сепаратистские конфликты, миграция, территориальное распределение народов и политическая пропаганда способны создавать устойчивые ассоциации.

Появляются группы, лояльность которых воспринимается как самоочевидная.

И группы, в отношении которых возникает дополнительный вопрос.

Именно здесь этничность начинает функционировать как положительный или отрицательный политический сертификат.

Русскость может восприниматься как первоначальная презумпция принадлежности.

Не потому, что каждый русский объективно более лоялен государству.

А потому, что русский этнос связывается в массовом сознании с самим государственным ядром.

Эта связь исторически понятна.

Но политически она способна породить ошибочный обратный вывод:

если русскость делает российскую принадлежность более очевидной, то нерусскость делает её несколько менее очевидной.

Так историческая центральность превращается в вероятностную шкалу политической надёжности.

При этом никто не обязан сознательно формулировать подобную доктрину.

Она способна существовать на уровне интонации.

Одного человека спрашивают:

«Что ты думаешь о политике государства?»

Другого:

«А ваш народ вообще поддерживает Россию?»

В первом случае субъектом является человек.

Во втором — этническая категория.

Именно эта замена субъекта принципиальна.

Человек начинает отвечать не только за себя.

Он символически представляет группу.

А группа получает характеристику, выведенную из поведения отдельных её членов.

Так запускается взаимная коллективизация.

Государство видит не граждан.

Оно начинает видеть этнополитические массивы.

Сами группы чувствуют это и начинают всё чаще говорить от имени коллектива.

В итоге политическая система сама усиливает значение того признака, значение которого первоначально хотела контролировать.

2. Религия как сертификат благонадёжности
Конфессионализация лояльности действует аналогично.

Определённая религия связывается с историческим государственным ядром.

Другая — с определённым регионом.

Третья — с внешним миром.

Четвёртая — с предполагаемой культурной альтернативой.

Постепенно религиозное различие начинает восприниматься как политическое.

Особенно легко это происходит в условиях международных конфликтов.

Если внешним противником или источником угрозы становится государство или движение, имеющее определённую религиозную идентичность, подозрение может переноситься на людей той же религии внутри страны.

Так возникает логическая ошибка:

религиозное сходство ; предполагаемая политическая близость.

Но вера не устанавливает автоматически внешнеполитическую ориентацию.

Российский мусульманин не становится политически ближе к любому мусульманскому государству только потому, что исповедует ислам.

Православный гражданин другой страны не становится автоматически политически лояльным России.

Католик не обязан ориентироваться на Ватикан в светской политике.

Иудей не является политическим представителем Израиля только по религиозной принадлежности.

Однако конфессионализированное сознание склонно смешивать:

религиозную общность;

культурную близость;

политическую лояльность.

В результате религия превращается в дополнительный тест.

Человек уже не просто гражданин.

Он:

православный гражданин;

мусульманский гражданин;

буддийский гражданин;

иудейский гражданин;

атеистический гражданин.

И каждая категория получает собственный набор предположений.

Именно это и есть конфессионализация политического доверия.

Она особенно опасна потому, что способна заставить религиозные общины выполнять всё более политические функции.

Если религиозная группа постоянно вынуждена подтверждать государственную лояльность, её религиозные лидеры постепенно становятся посредниками между государством и гражданами.

То есть сама система начинает политически институционализировать конфессию.

Религия, которую хотели контролировать как возможный источник отдельной идентичности, получает дополнительную политическую субъектность именно вследствие контроля.

Так снова возникает обратный эффект.

3. Язык как тест на принадлежность
Язык занимает особое место.

Он одновременно:

средство коммуникации;

культурная система;

часть идентичности;

инструмент государственного управления.

Для России русский язык является фундаментальным интеграционным ресурсом.

Без общего языка межрегиональная и межэтническая коммуникация столь огромного государства была бы значительно сложнее.

Поэтому требование владения русским языком в соответствующих гражданских и профессиональных ситуациях может быть совершенно рациональным.

Но и здесь существует граница.

Одно дело:

«гражданам необходимо владеть общим государственным языком».

Другое:

«чем меньше человек использует иной язык, тем он более интегрирован».

В первом случае речь идёт о добавлении способности.

Во втором — об устранении другой принадлежности.

Это принципиально разные стратегии.

Интеграция предлагает:

русский язык плюс родной язык.

Ассимиляционная нормативность склонна двигаться к:

русский язык вместо родного языка.

Причём переход может быть незаметным.

Сначала человек должен знать русский.

Затем желательно говорить на нём в публичном пространстве.

Затем использование другого языка начинает восприниматься как демонстративное.

Потом — как признак групповой замкнутости.

Наконец — как возможный политический сигнал.

Язык становится тестом.

Если два человека разговаривают на татарском, чеченском, якутском или другом языке, наблюдатель способен задать вопрос:

«Почему они не говорят по-русски?»

Но сам вопрос может содержать скрытую норму:

публично принадлежать России означает быть максимально русскоязычным не только функционально, но и культурно.

Так инструмент общей коммуникации превращается в показатель глубины ассимиляции.

Это опасная подмена.

Потому что язык меньшинства начинает получать защитную функцию.

Если его использование воспринимается как подозрительное, сохранение языка становится уже не только культурным, но и политическим жестом.

Следовательно, давление само увеличивает политическое значение языка.

И вновь возникает знакомый механизм:

подозрение политизирует то, что первоначально было культурным.

4. Происхождение как политический маркер
Особенно проблематичным становится использование происхождения.

В происхождении почти нет личного выбора.

Человек не выбирает:

родителей;

место рождения предков;

этничность семьи;

историю рода.

Тем не менее политизированное общество способно превращать именно эти признаки в информацию о вероятной лояльности.

Возникают вопросы:

откуда семья;

сколько поколений живёт здесь;

есть ли родственники за границей;

из какого региона предки;

к какому народу принадлежали родители.

В отдельных обстоятельствах подобная информация действительно может иметь значение для конкретного расследования или проверки безопасности.

Но превращение исключения в общую культурную норму означает переход к генеалогизации доверия.

Человек становится политически читаемым через происхождение.

Это очень сильный признак движения от гражданской модели к этнополитической.

Потому что гражданство отвечает:

что связывает человека с государством сейчас?

Генеалогическое мышление:

откуда он произошёл?

Так настоящее начинает подчиняться прошлому.

Человек может десятилетиями демонстрировать безупречную государственную лояльность, но его происхождение всё равно продолжает работать как символический комментарий.

Это означает, что принадлежность оказывается в принципе неполной.

Ведь происхождение невозможно изменить.

И именно поэтому оно особенно опасно как критерий политической благонадёжности.

Если лояльность связана с действием, человек способен её подтвердить.

Если с происхождением — экзамен становится бесконечным.

5. Историческая память как экзамен
Ещё сложнее историческая память.

Большое государство редко имеет одну совершенно непротиворечивую память.

Одно и то же событие различные группы могут воспринимать по-разному.

Присоединение территории для одной исторической традиции является объединением.

Для другой — потерей самостоятельности.

Военная победа государства может одновременно быть трагедией отдельного региона.

Политический лидер, воспринимаемый одной группой как создатель государства, другой может запомниться через репрессии.

Это не означает, что историческая истина полностью относительна.

Факты можно и необходимо устанавливать.

Но значение факта для разных коллективных воспоминаний может различаться.

Квазипатриотический дискурс часто требует не только знания общей истории, но и правильного эмоционального отношения к ней.

Возникает экзамен:

какие события необходимо считать исключительно великими;

какие — исключительно трагическими;

кем нужно гордиться;

кого нельзя критиковать;

что разрешено помнить;

какая память считается подозрительной.

И тогда принадлежность к государству начинает зависеть от исторического канона.

Особенно опасно, если локальная память интерпретируется как нелояльность.

Представитель народа может одновременно:

гордиться вкладом своих предков в Россию;

считать Россию своей страной;

и помнить исторический эпизод, в котором его группа пострадала от российской государственной политики.

Эти идентичности не обязательно несовместимы.

Но если ему предлагают выбор:

либо общегосударственная память, либо твоя групповая,

конфликт создаётся искусственно.

История превращается в проверку.

А память — в сертификат политической правильности.

Так государство может само заставить группу выбирать между собственным прошлым и общей принадлежностью.

Это чрезвычайно опасная конструкция.

Потому что интеграция требует не уничтожения сложной памяти, а возможности включать противоречивые памяти в более широкую историческую рамку.

6. Возникновение политического гражданства разных символических категорий
Теперь все рассмотренные признаки можно соединить.

Этничность.

Религия.

Язык.

Происхождение.

Историческая память.

Каждый по отдельности способен слегка изменять символическую дистанцию человека до нормативного центра.

Вместе они создают многомерную шкалу принадлежности.

Так возникает феномен, который можно назвать политическим гражданством разных символических категорий.

Юридически существует один статус.

Символически — несколько.

Условно:

гражданин, принадлежность которого не требует объяснения;

гражданин культурно иной, но полностью признанный;

гражданин, лояльность которого периодически проверяется;

гражданин, группа которого считается проблемной;

гражданин, формально находящийся внутри государства, но символически воспринимаемый почти как внутренний иностранный элемент.

Важно подчеркнуть:

речь не идёт о формальной государственной классификации.

Она может вообще отсутствовать.

Именно поэтому механизм труднее заметить.

Он живёт в:

языке;

социальных ожиданиях;

медиарепрезентации;

повседневной коммуникации;

политических намёках;

распределении подозрения.

Но именно символические категории создают среду, в которой затем могут появляться реальные политические последствия.

Человек долго может жить внутри системы, не сталкиваясь с юридической дискриминацией.

Но если он постоянно получает сообщение:

«ты здесь несколько менее естественный», —

возникает накопительный эффект.

И именно этот эффект выводит нас к следующему уровню.

Большая политическая иерархия редко начинается с закона.

Она начинается с миллионов маленьких актов различения.

Именно этот процесс мы называем микрофашизацией повседневности.

Глава 19. Микрофашизация повседневности
Фашизация не обязательно начинается с партии.

Не обязательно с государственного переворота.

Не обязательно с идеологического манифеста.

Не обязательно с формального лишения прав.

Существует более ранний слой.

Повседневный.

Языковой.

Эмоциональный.

На этом уровне общество постепенно привыкает к представлению, что человеческая и гражданская ценность может различаться в зависимости от групповой принадлежности.

В предыдущем семитомном исследовании этот процесс был обозначен как микрофашизация.

Здесь необходимо рассмотреть его применительно к квазипатриотизму.

Именно патриотическая легитимация способна сделать микрофашизацию особенно устойчивой.

Оскорбление перестаёт выглядеть просто оскорблением.

Оно подаётся как защита страны.

Предубеждение — как бдительность.

Коллективная ответственность — как безопасность.

Презумпция чуждости — как патриотическая осторожность.

Так язык исключения получает нравственное оправдание.

1. Большая политика маленьких слов
Политическая культура создаётся не только законами и речами лидеров.

Она создаётся словами, которые миллионы людей произносят ежедневно.

«Наши».

«Ихние».

«Понаехавшие».

«Чужие».

«Нормальные».

«Коренные».

«Неблагонадёжные».

«Не наши».

Сами слова не всегда имеют фиксированное политическое значение.

Оно определяется контекстом.

Но постоянное повторение формирует карту социальной реальности.

Люди начинают автоматически понимать:

кто находится в центре;

кто на периферии;

кто требует пояснения;

кому необходимо доказательство.

Язык классифицирует раньше закона.

Именно поэтому маленькие слова способны выполнять большую политическую функцию.

Если миллионы раз повторяется конструкция:

«они здесь чужие», —

со временем политический вопрос:

«почему они должны обладать теми же правами на это пространство?»

становится психологически значительно легче.

Язык подготавливает норму.

Не обязательно сознательно.

Именно поэтому микрофашизация столь опасна.

Она может происходить без единого центра управления.

Каждый отдельный участник считает собственную фразу незначительной.

Но миллионы независимых микродействий способны производить устойчивую макроструктуру.

2. Шутка
Шутка кажется наиболее невинной формой.

И часто действительно является невинной.

Этнический юмор существует практически во всех обществах.

Люди шутят о себе.

Друг о друге.

О соседних регионах.

О языках.

О привычках.

Сам факт этнической шутки не является признаком фашизации.

Вопрос — какую социальную функцию она выполняет.

Юмор может уменьшать напряжение.

А может закреплять иерархию.

Различие проходит там, где шутка перестаёт быть игрой со стереотипом и превращается в постоянное напоминание:

эта группа глупее;

грязнее;

агрессивнее;

менее цивилизованна;

менее надёжна;

более криминальна.

Одна шутка ничего не доказывает.

Но повторяющийся юмористический образ создаёт когнитивную готовность.

Человек заранее ожидает определённого поведения от группы.

А когда встречает единичный подтверждающий случай, запоминает его особенно хорошо.

Так юмор может становиться мягким носителем коллективной типизации.

Именно поэтому микрофашизация часто маскируется юмором.

Любая критика отклоняется:

«Это же просто шутка».

Но политическое значение имеет не только намерение говорящего.

Важен накопительный социальный результат.

3. Оскорбление
Следующий уровень — открытое оскорбление.

Здесь отличие уже не просто замечается.

Оно маркируется как отрицательное.

Особенно важно, что этническое оскорбление направлено одновременно на человека и на категорию.

Если человека называют глупым, оскорбляют его.

Если его оскорбляют через этничность, отрицательное свойство символически связывается со всей группой.

Именно эта двойная адресация делает этническое оскорбление политически значимым.

Оно сообщает:

«Ты плох не только как индивидуум. Твоя группа делает тебя хуже».

Когда подобная логика нормализуется, групповые признаки начинают приобретать значение социальной стоимости.

Появляется неформальная шкала.

Одни происхождения нейтральны.

Другие сами по себе становятся поводом для унижения.

Это уже микроскопическая форма иерархии.

Квазипатриотизм способен дополнительно оправдать её:

оскорбляемая группа представляется угрозой Родине.

Тогда унижение воспринимается не как низкая форма агрессии, а как почти политический поступок.

Это особенно опасная трансформация.

4. Этническая маркировка преступления
Механизм уже рассматривался в миграционном контексте, но здесь его необходимо поставить в более широкую систему.

Преступление совершает индивид.

Однако политизированное сознание стремится определить:

к какой группе он принадлежит.

Затем действие переносится на группу.

Получается:

индивидуальное преступление ; коллективный характер ; коллективное подозрение.

В массовом информационном пространстве это создаёт асимметрию видимости.

Преступление представителя группы, уже находящейся под подозрением, получает дополнительное символическое значение.

Оно не просто нарушает закон.

Оно «доказывает» тезис.

Каждый новый эпизод становится подтверждением.

Так возникает накопительный архив доказательств, построенный на логической ошибке.

Особенно опасно то, что массовое сознание плохо учитывает знаменатель.

Десятки ярких случаев запоминаются сильнее миллионов обычных граждан, которые ничего не совершили.

В результате группа начинает восприниматься через наиболее негативно маркированных представителей.

Это и есть коллективизация образа.

5. Коллективизация ответственности
Коллективная ответственность представляет один из центральных механизмов фашизирующего мышления.

Она разрушает индивидуальность.

Человек отвечает за действия людей, которых не выбирал и которыми не управляет.

Русский должен отвечать за каждого русского.

Чеченец — за каждого чеченца.

Мусульманин — за каждого мусульманина.

Мигрант — за всех мигрантов.

Либерал — за всех либералов.

Патриот — за всех патриотов.

Как только принцип становится допустимым, его можно применять к любой категории.

Именно поэтому коллективизация ответственности опасна не только для меньшинств.

Она разрушает сам принцип индивидуального гражданства.

Если человек политически определяется прежде всего группой, государство постепенно переходит от гражданской логики к логике корпораций.

Тогда политический субъект — не личность.

А этнос.

Конфессия.

Класс.

Идеологический лагерь.

Это существенно повышает вероятность конфликта.

Потому что вина отдельного человека начинает создавать ответное давление на коллектив.

А коллектив реагирует защитно.

Таким образом, коллективизация ответственности сама производит групповую солидарность.

То есть снова создаёт то, чего опасается.

6. Презумпция чуждости
Следующий этап — презумпция чуждости.

Человек ещё ничего не сделал.

Но воспринимается как «не вполне наш».

Признаками могут стать:

имя;

внешность;

акцент;

одежда;

религия;

регион;

политическая позиция.

В нормальной гражданской системе действует противоположная презумпция:

гражданин является своим до тех пор, пока собственными действиями не поставил под вопрос конкретную форму доверия.

Презумпция чуждости переворачивает принцип.

Человеку необходимо преодолеть первоначальную дистанцию.

Доказать безопасность.

Доказать лояльность.

Доказать культурную совместимость.

Здесь лояльностный налог становится уже частью повседневности.

Но самое важное:

человек начинает видеть себя глазами окружающих.

Если ему постоянно сообщают:

«ты немного чужой», —

групповая принадлежность усиливается.

Она становится местом, где его принимают без экзамена.

Таким образом, презумпция чуждости сама строит альтернативное «мы».

7. Дегуманизация
Микрофашизация достигает качественно нового уровня, когда группа перестаёт описываться как совокупность людей.

Появляются биологизирующие, паразитарные, санитарные и зоологические метафоры.

Группа представляется как:

масса;

заражение;

поток;

паразит;

нечто, что «размножается»;

«заполняет»;

«вытесняет».

Здесь человек исчезает почти полностью.

Остаётся функция угрозы.

Это особенно опасно, потому что дегуманизация меняет предел допустимого.

Нормы, которые кажутся неприемлемыми в отношении человека, легче становятся допустимыми в отношении символически обезличенной категории.

Именно поэтому дегуманизация является одним из важнейших пороговых индикаторов фашизации.

Она не означает, что после появления одного оскорбительного выражения общество неизбежно перейдёт к массовому насилию.

Но она меняет моральную архитектуру восприятия.

Чужой становится менее человеком и больше проблемой.

А проблему не убеждают.

Её устраняют.

Именно на этой границе язык приобретает прямое политическое значение.

8. Нормализация иерархии
Однако микрофашизация не обязательно движется к открытому насилию.

Не менее важный результат — нормализация неравной принадлежности.

Общество постепенно привыкает к мысли:

одни действительно более свои;

другие — менее;

одним можно доверять больше;

другим меньше;

одна культура естественна;

другая требует ограничения;

одна религия органична;

другая допустима;

одна группа говорит от имени страны;

другая — от имени собственного меньшинства.

Именно привыкание делает систему устойчивой.

То, что раньше воспринималось как дискриминационное, начинает казаться «здравым смыслом».

Именно здесь происходит важнейший переход:

иерархия перестаёт нуждаться в аргументации.

Она становится очевидностью.

А всё, что воспринимается как очевидность, значительно труднее критиковать.

Критик уже кажется человеком, отрицающим реальность.

Так микрофашизация приобретает культурную самозащиту.

9. Как миллионы микрограниц создают одну макрограницу
Отдельная шутка не разрушает государство.

Отдельное оскорбление не создаёт сепаратизм.

Один дискриминационный эпизод не превращает общество в систему этнической иерархии.

Но политическое значение появляется в накоплении.

Представим миллионы повторяющихся ситуаций:

человека спрашивают, откуда он «на самом деле»;

его религию объясняют как потенциальную угрозу;

преступление постороннего представителя его группы переносится на него;

его язык воспринимается как подозрительный;

его культурную память считают недостаточно российской;

его патриотизм требует подтверждения.

Каждый эпизод — микрограница.

Один человек отделяет другого на миллиметр.

Но миллионы миллиметров способны сложиться в километры политической дистанции.

Так появляется макрограница.

Она ещё не нанесена на карту.

Но существует в сознании.

«Мы» и «они».

Следующий шаг особенно опасен, если это разделение совпадает с территорией.

Если «они» преимущественно живут в конкретном регионе, символическая граница получает географическую основу.

Тогда то, что начиналось с слова, потенциально способно закончиться политической картой.

Именно поэтому микрофашизация представляет интерес для исследования самораспада.

Она показывает:

территориальная дезинтеграция может иметь микросоциальную предысторию.

Государственная граница иногда рождается задолго до её юридического появления.

Сначала она проходит между людьми.

Часть V. Как большинство производит национализм меньшинства
Национализм меньшинства обычно рассматривается как самостоятельный политический феномен.

Группа обладает собственной идентичностью.

Формирует национальное движение.

Выдвигает культурные требования.

Затем автономистские.

Иногда сепаратистские.

Такая последовательность действительно существует.

Но она не исчерпывает проблему.

Национализм может быть не только исходной идеологией.

Он способен быть ответной адаптацией к внешнему давлению.

Именно поэтому необходимо различать:

национализм как автономно возникшую причину конфликта;

и национализм как реакцию на изменившуюся среду.

Для многонационального государства это различие принципиально.

Потому что борьба с первым типом средствами, которые сами производят второй, способна создать замкнутую систему.

Государство или большинство подавляет национализм.

Давление усиливает групповую идентичность.

Новый национализм воспринимается как доказательство необходимости дальнейшего давления.

Так политическая система сама становится участником производства угрозы.

Глава 20. Национализм большинства как особый политический феномен
Национализм большинства нельзя анализировать как просто один национализм среди многих.

Не потому, что он морально хуже.

И не потому, что большинство обладает какими-то особенными психологическими свойствами.

Причина гораздо проще.

Большинство располагает другим объёмом ресурсов.

Оно способно влиять не только на собственную группу.

Оно способно определять:

государственный язык;

символы;

школьную программу;

медиапространство;

политический канон;

правила публичной нормы;

само определение страны.

То есть национализм большинства потенциально получает доступ к государственному аппарату как к инструменту собственной нормализации.

Именно в этом состоит его структурная специфика.

1. Почему дело не в моральном превосходстве или неполноценности большинства
Политический анализ часто портится моральной симметрией.

Если говорится, что национализм большинства опаснее в определённой системе, это легко интерпретировать как утверждение:

большинство хуже.

Это неверно.

Представители большинства не более склонны к национализму, агрессии или исключению по самой своей природе.

Если поменять группы местами, изменится и распределение возможностей.

Проблема не в этносе.

Она в структурной позиции.

Меньшинство может быть крайне радикальным.

Может совершать преступления.

Проповедовать превосходство.

Требовать исключительных прав.

Но его способность превратить собственную идентичность в норму всего государства обычно ограничена.

У большинства эта возможность значительно выше.

Следовательно, одна и та же идеология получает разную политическую мощность в зависимости от носителя.

Можно сформулировать принцип:

опасность национализма определяется не только содержанием идеи, но и количеством институциональной власти, к которой она получает доступ.

Именно поэтому национализм большинства требует отдельного анализа.

Не как более плохой.

А как потенциально более государствоформирующий.

2. Асимметрия политических возможностей
Меньшинство может создавать:

общественные организации;

культурные центры;

региональные медиа;

политические движения.

Но большинство способно значительно легче представить собственные интересы как общенациональные.

Это фундаментальная асимметрия.

Русский политик способен сказать:

«интересы русского народа требуют…»

А затем практически незаметно перейти к:

«интересы России требуют…»

Потому что русский народ уже ассоциирован с государственным ядром.

Для представителя меньшинства такой переход значительно труднее.

Если татарский активист говорит об интересах татар, это воспринимается как групповая позиция.

Если русский националист говорит об интересах русских, часть аудитории способна воспринимать это как разговор о России вообще.

Именно здесь национализм большинства получает дополнительную политическую силу:

частное групповое представление легче маскируется под универсальное государственное.

Это не обязательно сознательная манипуляция.

Сам носитель идеи может искренне не различать уровни.

Для него русский интерес и российский интерес совпадают естественно.

Но для многонационального государства именно это совпадение требует проверки.

Потому что интерес центральной группы может быть важнейшим государственным интересом.

Но не обязательно единственным.

3. Возможность национализировать государство
Здесь появляется ключевое понятие — национализация государства большинством.

Обычно слово «национализация» используется экономически.

Но здесь оно означает другой процесс:

государственные институты, символы и нормы начинают всё полнее интерпретироваться как политическое выражение одной этнической группы.

Процесс может идти поэтапно.

Сначала признаётся особая историческая роль большинства.

Затем его культура определяется как ядро.

Потом ядро становится нормой.

Далее норма превращается в политическую идентичность государства.

И наконец возникает:

государство народа X, внутри которого живут другие народы.

Это принципиально отличается от конструкции:

многонациональное государство, историческим и демографическим ядром которого является народ X.

Различие кажется словесным.

Но политически оно огромно.

В первой модели государство принадлежит одному этносу первично.

Остальные включены производным образом.

Во второй все являются политическими соучастниками, хотя исторические роли и культурные масштабы асимметричны.

Национализация государства большинства способна быть особенно привлекательной именно как патриотический проект.

Она обещает ясность.

Один народ.

Одна историческая линия.

Одна культурная норма.

Но эта ясность достигается ценой превращения реального разнообразия в проблему.

Именно здесь квазипатриотическая функция становится очевидной.

4. Государственные символы как ресурс большинства
Большинство располагает ещё одним исключительным преимуществом:

его собственные символы значительно легче становятся государственными.

Язык.

Исторические герои.

Религиозные образы.

Литературный канон.

Памятные даты.

Архитектурные символы.

Для представителя большинства грань между:

«наше этническое»

и

«наше государственное»

может быть почти незаметной.

Для меньшинства она заметна значительно сильнее.

Это не означает, что государство должно отказаться от символов большинства.

Такое требование было бы искусственным.

Проблема решается не удалением центральной культуры.

А созданием многоуровневого символического пространства.

Русский культурный слой способен оставаться главным интеграционным кодом.

При этом другие народы должны иметь возможность узнавать собственную историю внутри истории государства.

Именно это превращает государственный символ из знака собственности большинства в знак совместной принадлежности.

Квазипатриотическая модель действует иначе.

Она говорит:

поскольку именно наши символы являются главными, государство естественным образом является прежде всего нашим.

Это уже переход от культурного факта к политическому праву.

5. Граница между культурным лидерством и политической привилегией
Эта граница является одной из центральных для всей книги.

Культурное лидерство означает, что культура большинства благодаря масштабу, истории и распространённости выполняет особую интеграционную функцию.

Политическая привилегия означает, что принадлежность к большинству даёт дополнительную символическую или институциональную полноту гражданства.

Первое практически неизбежно в крупном многонациональном государстве.

Второе представляет риск.

Культурное лидерство говорит:

«наш язык помогает всем общаться».

Политическая привилегия:

«кто меньше использует наш язык, тот менее интегрирован».

Культурное лидерство:

«наша история составляет центральную часть общей истории».

Политическая привилегия:

«ваша память допустима, пока не противоречит нашей».

Культурное лидерство:

«наша культура крупнейшая».

Политическая привилегия:

«поэтому государство прежде всего наше».

Именно переход между этими формулами определяет, становится ли национальное большинство интегратором или собственником государства.

Для России этот вопрос фундаментален.

Потому что русский народ способен выполнять обе роли.

Как крупнейшая культура он может быть интеграционным центром, через который разные народы соединяются в общую систему.

Но если центральность превращается в политическое право первенства, тот же ресурс начинает создавать периферию.

И тогда национализм большинства становится источником встречного национализма.

Глава 21. Индуцированный этнонационализм
Одно из наиболее важных понятий настоящего исследования — индуцированный этнонационализм.

Обычно национализм объясняется изнутри группы.

У народа существует идентичность.

Историческая память.

Культурная элита.

Политические организации.

Возникает идея автономии или независимости.

Такая модель действительна во множестве случаев.

Но существует и другой механизм.

Национальная идентичность может политизироваться в ответ на внешнее давление.

В этом случае национализм не просто обнаруживается.

Он частично производится самой средой взаимодействия.

Именно поэтому термин «индуцированный» особенно важен.

Он не означает искусственного создания национализма из ничего.

У группы уже есть этничность, культура, язык, история.

Внешнее давление меняет политическую функцию этих элементов.

1. Национализм как причина
Сначала необходимо сохранить обычную причинную модель.

Национализм действительно способен быть первичным источником конфликта.

Группа может самостоятельно сформулировать программу:

этнической исключительности;

автономии;

сепаратизма;

территориальных претензий;

культурной экспансии.

Она может действовать агрессивно по отношению к соседям.

Может создавать собственную иерархию.

Следовательно, было бы ошибкой объяснять всякий национализм меньшинства реакцией на большинство.

Это превратило бы меньшинство в пассивный объект без собственной политической субъектности.

Каждая группа способна сама производить радикализм.

Это необходимо признавать.

Но именно поэтому необходим второй вопрос:

является ли наблюдаемый уровень национализма полностью эндогенным, или часть его интенсивности создаётся взаимодействием с окружающей средой?

Ответ способен принципиально изменить политику.

Если национализм автономен, необходимы одни инструменты.

Если значительная его часть реактивна, давление может давать противоположный эффект.

2. Национализм как реакция
Реактивный национализм возникает, когда группа начинает воспринимать свою идентичность как находящуюся под угрозой.

Не обязательно физической.

Угроза может быть:

языковой;

культурной;

религиозной;

символической;

политической.

В обычной ситуации человек может не придавать этничности большого значения.

Она существует.

Но является одной из многих идентичностей.

Он прежде всего:

врач;

инженер;

студент;

предприниматель;

житель города;

гражданин страны.

Однако если окружающая среда начинает постоянно маркировать его этнически, структура идентичностей меняется.

Ему снова и снова напоминают:

«ты представитель группы X».

И парадоксальным образом сам противник групповой идентичности способствует её усилению.

Чем чаще человеку напоминают о происхождении, тем больше оно начинает определять его политический опыт.

Именно это и есть первая стадия индуцированного национализма.

3. Защитная этнизация
Следующий этап — защитная этнизация.

Этническая идентичность начинает выполнять функцию убежища.

Группа ощущает внешнее давление.

Поэтому увеличивается ценность внутренних связей.

Люди активнее интересуются:

языком;

историей;

происхождением;

символами;

культурными организациями;

религиозной традицией.

Сам по себе этот процесс ещё не является национализмом.

Он может быть обычным культурным возрождением.

Но принципиально меняется мотивация.

Раньше культура была ценностью.

Теперь она становится защитой от предполагаемой ассимиляции.

И именно защитная функция повышает политический потенциал идентичности.

Появляется ощущение:

«если мы сами себя не сохраним, нас растворят».

Чем сильнее такое ожидание, тем больше значение внутригрупповой солидарности.

А чем больше солидарность, тем легче культурная организация превращается в политическую.

Так давление, направленное на уменьшение этнической дистанции, способно увеличить её.

4. Политизация культурной идентичности
Культурная идентичность становится политической не сразу.

Сначала требования могут быть совершенно неполитическими:

сохранить язык;

школу;

праздники;

религиозную практику;

культурные институты.

Но если эти требования воспринимаются центром как подозрительные, ситуация меняется.

Культурному активисту говорят:

«Почему вы так подчёркиваете отличие?»

Он отвечает:

«Потому что иначе оно исчезнет».

Центр видит ответ как доказательство национализма.

Активист видит подозрение как доказательство давления.

Так культурный вопрос приобретает политическую форму.

Следующий шаг:

не просто сохранить язык;

а требовать институциональных гарантий.

Не просто культурный центр;

а политическое представительство.

Не просто право на память;

а право определять региональную политику памяти.

Всё это может оставаться внутри государства.

Но идентичность уже перешла из культурного слоя в политический.

Именно поэтому государственная стратегия должна различать:

культурную субъектность

и

сепаратистскую политизацию.

Если первое автоматически трактуется как второе, система сама ускоряет переход.

5. Производство групповой солидарности через внешнее давление
Внешнее давление является одним из самых мощных механизмов создания внутренней солидарности.

Это универсальная социальная закономерность.

Группа, внутри которой существуют десятки конфликтов, способна быстро объединиться перед общим внешним вызовом.

То же действует этнически.

До давления представители группы могут спорить:

о политике;

религии;

языке;

культуре;

региональных различиях.

Но если появляется ощущение коллективной угрозы, различия отходят на второй план.

Возникает:

«сначала защитим своих».

Именно поэтому коллективизация подозрения особенно контрпродуктивна.

Она даёт группе внешний объединяющий фактор.

Квазипатриотическое большинство может считать:

«давлением мы уменьшим их национализм».

Но если давление воспринимается как направленное на группу целиком, оно способно произвести противоположное:

объединить вокруг этничности даже тех, кто раньше был к национализму равнодушен.

Именно здесь появляется понятие индуцирования.

Большинство не создаёт этнос.

Не создаёт его историю.

Но способно резко увеличить политическую плотность этнической идентичности.

И это уже чрезвычайно важный результат.

6. Когда противник создаёт того, кого боится
Наиболее завершённая форма механизма выглядит следующим образом.

Большинство опасается национализма меньшинства.

Поэтому усиливает давление на его культурную автономность.

Меньшинство ощущает угрозу.

Консолидируется.

Появляются радикальные лидеры, говорящие:

«Мы предупреждали: они хотят нас растворить».

Их аргументация становится убедительнее, потому что существует видимый опыт давления.

Большинство замечает рост национализма.

И говорит:

«Мы предупреждали: они хотят отделиться».

Следует новое давление.

Радикалы меньшинства получают новые доказательства.

В определённый момент обе стороны уже действительно обладают реальными основаниями бояться друг друга.

Но важнейший аналитический вопрос:

какая часть этих оснований была произведена самой системой взаимодействия?

Именно здесь возникает явление самопроизводящегося врага.

Субъект предпринимает действия ради устранения угрозы.

Эти действия увеличивают вероятность угрожающего поведения.

Новое поведение подтверждает первоначальную гипотезу.

Получается положительная обратная связь.

В формализованном виде:

страх национализма меньшинства ; давление большинства ; защитная этнизация меньшинства ; политическая радикализация ; усиление страха большинства ; новое давление.

Каждая сторона видит только правую половину причинной цепи.

Большинство:

«мы давим, потому что они радикализируются».

Меньшинство:

«мы радикализируемся, потому что на нас давят».

Системный анализ должен видеть обе.

Именно здесь находится одно из самых глубоких отличий между обычным политическим спором и теорией самораспада.

В обычном споре необходимо установить:

кто виноват?

В системном анализе требуется понять:

какая структура взаимодействия заставляет каждую сторону всё сильнее производить поведение, которого боится другая?

Это другой уровень вопроса.

Он не отменяет ответственности.

Конкретный националист отвечает за собственные действия.

Государство — за собственные.

Радикальный активист меньшинства не освобождается от ответственности только потому, что существовало внешнее давление.

Но и большинство не освобождается от анализа последствий собственной политики только потому, что радикализм меньшинства реален.

Именно поэтому категория индуцированного этнонационализма не оправдывает национализм.

Она объясняет часть механизма его производства.

И здесь мы подходим к одному из центральных парадоксов всей книги:

борьба против национализма способна сама становиться национализирующей силой.

Если государство этого не понимает, оно рискует бороться с симптомом способом, который воспроизводит причину.

Если понимает — появляется возможность разорвать цикл.

Именно поэтому дальнейший анализ должен перейти от отдельных стадий к полностью замкнутой системе:

подозрение ; консолидация ; интерпретация консолидации как доказательства угрозы ; новое давление ; новая радикализация.

То есть к механизму самопроизводящегося врага.

*******

Глава 22. Самопроизводящийся враг
Одним из наиболее опасных свойств квазипатриотизма является способность не просто обнаруживать противника, но и участвовать в его производстве.

Это утверждение легко понять неправильно.

Речь не идёт о том, что всякий противник является выдуманным.

Радикальные националистические движения существуют.

Сепаратистские организации существуют.

Религиозный экстремизм существует.

Политическая нелояльность существует.

Внешнее воздействие существует.

Следовательно, государство имеет полное право выявлять реальные угрозы и противодействовать им.

Проблема начинается в другом месте.

Политический субъект может столкнуться с ограниченной угрозой и выбрать такую форму противодействия, которая:

расширяет социальную базу противника;

повышает привлекательность его аргументов;

усиливает групповую идентичность;

делает умеренных участников конфликта более восприимчивыми к радикальной риторике;

и тем самым превращает первоначально ограниченную проблему в массовую.

Тогда противник не создаётся из ничего.

Но его масштаб, социальная легитимность и политическая энергия частично производятся действиями самого борющегося с ним субъекта.

Именно это явление можно назвать механизмом самопроизводящегося врага.

1. Подозрение
Всё начинается не обязательно с конфликта.

Иногда — с подозрения.

Определённая группа воспринимается как потенциально менее надёжная.

Причины могут быть историческими.

Существовавший ранее сепаратизм.

Военный конфликт.

Религиозный радикализм.

Связи с иностранными государствами.

Особенности региональной истории.

Деятельность отдельных радикальных организаций.

То есть первоначальное подозрение может иметь под собой вполне реальные основания.

Но дальше возникает принципиальный вопрос:

к кому оно относится?

К конкретным людям и организациям?

Или постепенно распространяется на всю группу?

Первый вариант соответствует индивидуализированной политике безопасности.

Второй запускает коллективизацию подозрения.

Человек становится подозрительным не потому, что что-то сделал.

А потому, что принадлежит к категории, внутри которой кто-то когда-то совершал действия, расцениваемые как угроза.

Так вероятность превращается в характеристику.

Характеристика — в ожидание.

Ожидание — в поведение окружающих.

Группа начинает чувствовать:

к ней относятся иначе ещё до того, как конкретный человек что-либо сделал.

Именно здесь подозрение перестаёт быть только внутренним состоянием наблюдателя.

Оно становится социальной силой.

Потому что человек реагирует не только на реальную угрозу.

Он реагирует и на то, как его воспринимают.

Если значительная группа населения получает постоянный сигнал:

«вашей лояльности доверяют меньше»,

возникает новая политическая реальность.

Подозрение начинает изменять объект подозрения.

2. Ответная консолидация
Первая типичная реакция группы на коллективное подозрение — консолидация.

Это психологически естественно.

Если человека принимают индивидуально, он может строить десятки разных связей.

Если его начинают воспринимать прежде всего как представителя группы, значение группы возрастает.

Человек ищет тех, кто находится в сходной ситуации.

Возникает:

взаимная поддержка;

обмен опытом;

общий язык описания проблемы;

собственные медиа;

собственные лидеры;

собственные общественные организации;

усиление внутригрупповых горизонтальных связей.

Сам по себе этот процесс не является радикализацией.

Напротив, группа может консолидироваться совершенно мирно.

Но меняется структура социальной сети.

Увеличивается внутригрупповая плотность.

Снижается доля внешних связей.

Проблемы начинают обсуждаться преимущественно внутри группы.

Внешний мир всё чаще интерпретируется через коллективный опыт.

И именно здесь появляется возможность нового политического нарратива:

«Нас рассматривают как чужих потому, что мы являемся собой».

Если такой нарратив подтверждается повседневным опытом значительной части группы, он становится чрезвычайно мощным.

Радикальный лидер теперь может говорить:

«Я предупреждал».

И его слова уже не звучат отвлечённо.

У людей появляется собственный эмпирический материал, через который они их интерпретируют.

Так внешнее подозрение создаёт внутренний ресурс политической мобилизации.

3. Интерпретация консолидации как доказательства угрозы
Но большинство видит другой процесс.

Оно наблюдает:

рост этнических организаций;

усиление религиозной активности;

восстановление языка;

появление собственных информационных площадок;

рост интереса к региональной истории;

увеличение значения групповых лидеров.

И делает вывод:

«Они замыкаются».

Этот вывод иногда фактически верен.

Группа действительно становится более внутренне плотной.

Но далее происходит ошибка причинности.

Результат интерпретируется как подтверждение первоначальной гипотезы:

«Мы подозревали их в недостаточной интегрированности — и вот они действительно всё сильнее отделяются».

Из поля зрения исчезает вопрос:

почему консолидация усилилась именно сейчас?

Если она была хотя бы частично реакцией на внешнее давление, то наблюдаемое поведение является не независимым подтверждением подозрения, а одним из его последствий.

Это принципиальная разница.

Однако в политическом конфликте она почти всегда теряется.

Каждая сторона видит действие другой, но плохо видит собственный вклад в причинную цепь.

Большинство видит:

консолидацию меньшинства.

Меньшинство видит:

давление большинства.

И обе стороны воспринимают себя как реакцию.

Никто не считает себя причиной.

Именно поэтому конфликт становится особенно устойчивым.

4. Новое давление
Если консолидация воспринимается как доказательство угрозы, логичным ответом становится новое давление.

Требуются:

более жёсткий контроль;

более интенсивная ассимиляция;

ограничение определённых организаций;

ужесточение риторики;

проверка лояльности;

усиление центра;

уменьшение региональной субъектности;

сокращение автономных культурных пространств.

Часть этих мер может быть совершенно оправданна в отношении конкретных экстремистских структур.

Но если они распространяются на группу в целом, происходит то же самое, что на предыдущем витке, только сильнее.

Умеренный человек, который ранее не воспринимал конфликт как принципиальный, сталкивается с его последствиями.

Например, ограничение затрагивает культурную организацию, не связанную с радикализмом.

Или язык начинает восприниматься как политически подозрительный.

Или региональная память объявляется потенциально сепаратистской.

Тогда появляется ощущение:

«Проблема уже не в радикалах. Давление направлено на нашу идентичность вообще».

Это чрезвычайно важный порог.

Пока государство борется с конкретной организацией, умеренное большинство группы способно отделять себя от радикалов.

Когда же меры начинают восприниматься как направленные против группы в целом, граница между умеренными и радикальными ослабевает.

Радикал получает главный политический подарок:

возможность говорить от имени всей группы.

Именно так непрецизионное давление способно расширить политическую базу того, кого хотело изолировать.

5. Новая радикализация
На следующем витке меняется уже не только плотность группы.

Меняется содержание её политических требований.

Сначала:

«оставьте нам культуру».

Затем:

«гарантируйте наши права».

Потом:

«мы не доверяем общегосударственным институтам».

Далее:

«нам нужны собственные политические механизмы защиты».

При дальнейшем ухудшении:

«только расширение автономии способно гарантировать нашу безопасность».

И наконец у наиболее радикальной части:

«общая государственная система принципиально не может обеспечить нашу субъектность».

Не всякая группа проходит эту последовательность.

Не каждый конфликт движется в одном направлении.

Но механизм перехода понятен.

Чем меньше доверия к общей системе, тем привлекательнее собственная институциональная субъектность.

Именно поэтому отчуждение является критическим промежуточным звеном между культурным конфликтом и политическим сепаратизмом.

Человек может иметь сильную этническую идентичность и не желать отделения.

Но если к этой идентичности добавляется убеждение:

«общее государство систематически относится к нам как к чужим»,

характер политического расчёта меняется.

Именно в этот момент национализм начинает становиться не только идентичностью, но и политической альтернативой государству.

6. Положительная обратная связь
В инженерных и системных дисциплинах положительной обратной связью называют процесс, при котором результат первоначального воздействия усиливает само воздействие.

Именно такая структура возникает здесь.

Первоначальный страх вызывает давление.

Давление усиливает групповую консолидацию.

Консолидация усиливает страх.

Страх вызывает новое давление.

Новое давление увеличивает радикализацию.

Радикализация снова усиливает страх.

Получается:

страх ; давление ; консолидация ; радикализация ; новый страх ; новое давление.

Это не линейная причинность.

Это петля.

Именно поэтому остановить её значительно труднее, чем обычный конфликт.

У каждой стороны появляются реальные доказательства собственной картины мира.

Большинство действительно видит растущий национализм.

Меньшинство действительно видит растущее давление.

Обе стороны обладают фактами.

Ошибочна не обязательно сама фиксация факта.

Ошибочной может быть модель его происхождения.

Большинство считает:

«национализм вызвал давление».

Меньшинство:

«давление вызвало национализм».

В действительности после нескольких оборотов петли оба утверждения становятся одновременно верными.

Причина и следствие начинают меняться местами.

Именно это превращает конфликт в самопроизводящуюся систему.

7. Замкнутый контур взаимного страха
На зрелой стадии уже почти невозможно найти одну исходную причину.

У каждой стороны существует собственный архив травм.

Своя историческая память.

Свои погибшие.

Свои унижения.

Свои примеры несправедливости.

Свои доказательства чужой агрессии.

Каждый новый эпизод встраивается в уже готовую интерпретационную модель.

Если представитель меньшинства совершает радикальное действие, большинство видит:

«они опасны».

Если государство отвечает жёстко, меньшинство видит:

«нам нельзя доверять этому государству».

Каждый наблюдает только подтверждение.

Контур становится когнитивно закрытым.

И это, возможно, наиболее опасная фаза.

Потому что даже объективно интеграционная мера способна интерпретироваться как манипуляция.

Даже реальная уступка — как временная слабость противника.

Даже умеренный политик — как предатель своей группы.

Радикалы обеих сторон начинают функционально нуждаться друг в друге.

Русский радикал подтверждает аргументы этнического радикала меньшинства.

Радикал меньшинства — русского.

Они являются политическими противниками.

Но системно работают как взаимные производители легитимности.

Каждый способен сказать своей аудитории:

«Посмотрите на них. Именно поэтому нужны мы».

Так возникает один из глубочайших парадоксов взаимной радикализации:

противники начинают зависеть друг от друга.

Если исчезнет радикальный другой, собственная радикальная программа потеряет часть основания.

Поэтому конфликт приобретает способность к самосохранению.

Именно здесь квазипатриотизм становится особенно опасен.

Он уже не просто ошибается в оценке последствий.

Он включается в систему, в которой его собственный успех в мобилизации увеличивает мобилизационную силу противоположной стороны.

Государство начинает разделяться на конкурирующие патриотизмы.

Каждый защищает свою группу.

Каждый считает себя реакцией.

Каждый видит в другом доказательство собственной необходимости.

Но территория пока остаётся общей.

Следующий критический вопрос:

что произойдёт, когда групповая идентичность начнёт совпадать с географией?

Глава 23. От этнического отчуждения к территориальной политизации
Этнический конфликт сам по себе ещё не разрушает государство.

Даже высокий уровень взаимного недоверия не означает неизбежного распада.

Для территориальной дезинтеграции необходимо дополнительное условие:

политическая идентичность должна получить пространственное измерение.

Иначе говоря, вопрос:

«Кто мы?»

должен соединиться с вопросом:

«Где наше пространство?»

Именно здесь этнонационализм потенциально переходит из культурной и социальной сферы в территориальную.

Но этот переход никогда не является автоматическим.

Не всякий этнос имеет собственную компактную территорию.

Не всякий регион обладает сепаратистской традицией.

Не всякая сильная национальная идентичность противоречит общегосударственной.

Не всякое автономистское требование означает стремление к независимости.

Поэтому необходимо проследить отдельные стадии процесса.

1. Этнос и территория
Этническая идентичность становится политически особенно мощной, когда соединяется с представлением о собственной исторической территории.

Это качественно отличается от дисперсной группы.

Если этнос расселён по всей стране и не обладает одним территориальным центром, его политическая мобилизация чаще направлена на культурные права, представительство, образование, язык.

Если же группа компактно проживает в определённом регионе, к этим ресурсам добавляется территория.

Тогда возникает возможность соединить:

народ;

культуру;

историю;

регион;

политическую администрацию.

Особенно значимо, если регион уже обладает институциональными границами.

Например:

республиканским статусом;

собственными органами власти;

названием, связанным с этносом;

локальным законодательным и культурным пространством.

В таком случае национальная идентичность имеет готовую территориальную рамку.

Это вовсе не означает сепаратизма.

Напротив, федеративная конструкция способна именно через такую рамку интегрировать сильную региональную идентичность в общее государство.

Но при кризисе общей принадлежности та же институциональная инфраструктура способна получить другое значение.

То, что было каналом интеграции, потенциально становится ресурсом автономизации.

Именно поэтому значение института определяется не только его формой, но и качеством отношений между центром и регионом.

2. Региональная идентичность
Региональная идентичность сама по себе также не является угрозой.

Человек может одновременно чувствовать себя:

казанцем;

татарстанцем;

татарином;

россиянином.

Или:

якутянином;

саха;

сибиряком;

россиянином.

Эти идентичности способны усиливать друг друга.

Региональная гордость может быть источником общегосударственного развития.

Проблема начинается, когда отношения становятся конкурентными.

Например:

«Мы развиваемся благодаря региону, а центр только забирает».

Или:

«Наша культура сохраняется вопреки государству, а не благодаря ему».

Или:

«Наши интересы систематически противоположны интересам федерального центра».

Отдельные подобные тезисы могут быть частью нормального федеративного спора.

Но если они соединяются в единую картину, региональная идентичность начинает приобретать политический вектор.

Критически важным становится вопрос:

может ли человек представить будущее своей группы только внутри общего государства или уже способен представить его отдельно?

Пока ответ однозначно первый, сепаратистский потенциал низок.

Когда второй вариант начинает восприниматься как хотя бы мыслимая альтернатива, политическая структура меняется.

Появляется контрфактическая государственность:

«А что, если без центра?»

Именно с этого начинается территориальная политизация.

3. Дезидентификация с общим государством
Наиболее важной стадией является дезидентификация.

Это не обязательно ненависть к государству.

Чаще значительно более мягкий процесс.

Государство постепенно перестаёт быть частью собственного «мы».

В языке появляется изменение.

Было:

«наша страна».

Становится:

«федеральный центр».

Затем:

«Москва».

Далее:

«они».

Это очень важный лингвистический переход.

Общее государство превращается из первого лица во внешнего субъекта.

Пока человек говорит:

«наше государство совершило ошибку»,

он находится внутри системы.

Когда:

«они снова сделали это с нами»,

отношение уже другое.

Конечно, само местоимение ничего не доказывает.

Но массовое распространение такого языка может сигнализировать изменение идентичности.

Происходит психологическое разделение:

регион — «мы»;

общегосударственный центр — «они».

И именно тогда любое новое противоречие получает межгрупповую интерпретацию.

Налоговая политика становится:

«центр забирает наши деньги».

Кадровое решение:

«нам назначают чужих».

Языковая политика:

«они уничтожают нашу культуру».

Полицейский конфликт:

«их государство давит наших».

То есть обычные институциональные проблемы начинают накладываться на территориально-групповую границу.

Это и есть дезидентификация.

Она принципиально важнее отдельных радикальных лозунгов.

Потому что сепаратистская организация может быть небольшой.

Но если миллионы людей перестают воспринимать общую государственность как собственную, возникает социальная среда, в которой её аргументы получают потенциальную аудиторию.

4. Автономистский дискурс
Между недовольством и сепаратизмом существует множество промежуточных форм.

Одна из них — автономизм.

Само по себе требование большей автономии не означает стремления к отделению.

Федеративные системы вообще построены на распределении полномочий.

Автономист может считать:

«именно широкая самостоятельность региона позволит сохранить его внутри государства».

Такая позиция может быть интеграционной.

Поэтому ошибочно автоматически приравнивать:

автономию;

федерализм;

региональную субъектность;

сепаратизм.

Но автономистский дискурс становится переходным, когда его аргументация изменяется.

Сначала:

«нам необходимо больше полномочий, чтобы лучше работать внутри России».

Затем:

«центр систематически мешает нам развиваться».

Далее:

«наши интересы принципиально отличаются».

И в более радикальной форме:

«почему решение вообще должно приниматься в общем центре?»

Ключевой показатель — не объём требуемой автономии.

А изменение основания легитимности.

Если регион считает себя частью общего политического субъекта и спорит о распределении полномочий — это федерализм.

Если он начинает рассматривать общее государство как внешний субъект, вопрос становится иным.

Именно поэтому политический центр должен уметь отличать автономистский переговорный процесс от реального движения к дезидентификации.

Если всякое требование самостоятельности трактуется как сепаратизм, центр способен сам вытолкнуть умеренных автономистов в радикальный лагерь.

Снова действует механизм самопроизводящегося врага.

5. Политическая территориализация различий
Политическая территориализация происходит тогда, когда несколько границ начинают совпадать.

Например:

этническая;

религиозная;

языковая;

региональная;

экономическая;

политическая.

Это чрезвычайно опасная конфигурация.

Пока различия пересекаются, система устойчива.

Человек может принадлежать одной этнической группе, жить в другом регионе, говорить на нескольких языках, иметь смешанную семью и работать в межрегиональной структуре.

Его связи проходят через множество границ.

Но если:

определённый народ живёт преимущественно на одной территории;

исповедует отличную религию;

использует собственный язык;

получает информацию из отдельной медиасреды;

имеет собственную политическую элиту;

и всё сильнее воспринимает центр как внешний,

тогда социальные различия начинают складываться в одну политическую линию разлома.

Это можно представить как наложение карт.

Этническая карта.

Религиозная.

Языковая.

Экономическая.

Политическая.

Если линии проходят в разных местах, общество связано множеством поперечных отношений.

Если они почти совпадают, одна политическая трещина способна активировать сразу все уровни.

Именно поэтому интеграционная устойчивость определяется не отсутствием различий, а несовпадением границ различий.

Смешанные социальные связи являются в этом смысле стратегическим ресурсом.

Они затрудняют превращение культурной границы в политико-территориальную.

6. Условия появления сепаратистского потенциала
Сепаратистский потенциал возникает не из одного фактора.

Обычно требуется сочетание нескольких условий.

Во-первых, сильная групповая идентичность.

Во-вторых, территориальная концентрация.

В-третьих, ощущение политической субъектности региона.

В-четвёртых, снижение идентификации с общим государством.

В-пятых, нарратив несправедливости.

Он может быть:

экономическим;

историческим;

культурным;

религиозным;

политическим.

В-шестых, элита, способная перевести недовольство в политическую программу.

В-седьмых, представление о возможности самостоятельного существования.

В-восьмых, иногда — внешний ресурс:

политическая поддержка;

информационная помощь;

финансирование;

диаспора;

внешний государственный покровитель;

международная легитимация.

Только комбинация этих факторов создаёт серьёзную дезинтеграционную угрозу.

Это принципиально важно.

Если объявить сепаратизмом любое национальное движение, анализ потеряет точность.

Государство начнёт бороться с культурными проявлениями так, будто перед ним уже политическое отделение.

И способно именно этим увеличить политизацию.

Поэтому между:

этнической идентичностью

и

сепаратизмом

должна сохраняться длинная аналитическая дистанция.

7. Почему сепаратизм не является автоматическим результатом национализма
Эту оговорку необходимо сделать максимально жёстко.

Национализм не обязательно ведёт к сепаратизму.

Сильная этническая идентичность может существовать внутри сильной общегосударственной.

Человек способен одновременно:

любить свой народ;

защищать язык;

поддерживать региональную культуру;

гордиться историей;

и быть убеждённым сторонником территориальной целостности России.

Именно поэтому сама по себе национальная мобилизация не должна интерпретироваться как предсепаратистская стадия.

Более того, государство, которое позволяет безопасно выражать культурную субъектность, способно снижать потребность в её политической радикализации.

И наоборот.

Если любой язык групповой идентичности подозрителен, культурный запрос вынужден искать политический канал.

Следовательно, проблема заключается не в наличии этничности.

Не в наличии региональной идентичности.

Даже не обязательно в национализме как таковом.

Критическое значение имеет качество связи между групповой и государственной идентичностью.

Сепаратистский потенциал растёт, когда всё больше людей начинает воспринимать эти две принадлежности как несовместимые.

И здесь мы возвращаемся к квазипатриотизму.

Если политика, направленная на укрепление России, систематически заставляет группу выбирать:

или вы сохраняете себя, или полностью принадлежите России,

она способна сама сформировать тот конфликт идентичностей, из которого затем возникает территориальная политизация.

В этом смысле ключевой профилактикой сепаратизма является не только контроль.

Это создание такого государства, в котором сохранение собственной групповой идентичности не требует психологического выхода из общегосударственной.

Именно здесь механизм локального конфликта соединяется с общей теорией самораспада.

Глава 24. Механизм самораспада
Теперь можно собрать все рассмотренные процессы в единую модель.

До сих пор мы анализировали отдельные элементы:

квазипатриотическую нормативность;

иерархию принадлежности;

лояльностный налог;

микрофашизацию;

защитную этнизацию;

индуцированный национализм;

самопроизводящегося врага;

территориальную политизацию.

Но их значение становится полностью понятным только тогда, когда они образуют одну причинную цепь.

Именно эту цепь можно определить как механизм государственного самораспада.

Термин «самораспад» принципиален.

Он не означает, что внешних противников нет.

Не означает, что иностранные государства не используют внутренние конфликты.

Не означает, что сепаратистские движения лишены собственной ответственности.

Он означает другое:

основная система может сама производить часть тех условий, которые затем делают её дезинтеграцию возможной.

Внешнему субъекту в таком случае не требуется создавать государственную уязвимость.

Он получает возможность работать с уже существующей.

1. Сведение причинной цепи
В наиболее общей форме модель выглядит так:

нормативизация принадлежности ; иерархизация ; микрофашизация ; отчуждение ; защитная этнизация ; взаимная радикализация ; кризис общего «мы» ; регионализация ; территориальная политизация ; внешняя инструментализация ; дезинтеграция.

Эта формула не является законом исторической неизбежности.

Каждая стрелка означает не автоматический переход, а повышение вероятности следующей стадии при наличии дополнительных условий.

На любом этапе цепь может быть разорвана.

Именно поэтому понимание механизма имеет практическое значение.

Задача не в том, чтобы объявить Россию обречённой на распад.

Напротив.

Если самораспад имеет механизм, значит, существуют и точки его предотвращения.

Но сначала необходимо увидеть всю систему.

2. Иерархизация
Первый шаг — появление различий в полноте принадлежности.

Одни группы воспринимаются как более естественные носители государства.

Другие — как менее нормативные.

Основание может быть:

этническим;

конфессиональным;

политическим;

цивилизационным.

Иерархизация ещё не означает конфликта.

Она может долго существовать почти незаметно.

Но она создаёт асимметрию исходной позиции.

Одному гражданину не требуется объяснять, почему он свой.

Другому — требуется.

Именно поэтому иерархизация является исходной структурной предпосылкой.

Она распределяет символический капитал принадлежности неравномерно.

3. Микрофашизация
Иерархия становится социальной реальностью через повседневность.

Шутки.

Оскорбления.

Подозрения.

Этническая маркировка.

Коллективная ответственность.

Презумпция чуждости.

Дегуманизирующие метафоры.

Каждый отдельный акт невелик.

Но именно множество микродействий превращает абстрактную иерархию в повседневный опыт.

Человек начинает не просто знать, что его группа символически находится дальше от центра.

Он чувствует это в собственной жизни.

Именно микрофашизация материализует идеологию.

Она превращает политическую норму в социальную среду.

4. Отчуждение
Повторяющийся опыт условной принадлежности производит отчуждение.

Человек может продолжать считать страну Родиной.

Но отношение становится сложнее.

Появляется вопрос:

«Считает ли страна меня своим так же, как я считаю своей её?»

Это принципиальный момент.

Патриотизм является не только односторонней привязанностью человека к государству.

Устойчивая идентичность требует хотя бы символической взаимности.

Человек должен чувствовать:

его принадлежность признана.

Если этого нет, государственная идентичность постепенно ослабевает.

Отчуждение ещё не означает вражды.

Чаще это дистанция.

Но именно дистанция освобождает место для альтернативной идентичности.

5. Защитная этнизация
Пустота долго не остаётся пустой.

Если общегосударственная принадлежность становится менее надёжной, человек ищет другую систему солидарности.

Наиболее доступна собственная группа.

Этнос.

Религия.

Регион.

Язык.

Идентичность приобретает защитную функцию.

То, что раньше было одной из принадлежностей, становится главным источником безопасности.

Так возникает защитная этнизация.

Особенно важно:

она может быть произведена не пропагандой националистов, а опытом внешнего исключения.

Радикальный лидер затем лишь формулирует уже возникшее ощущение.

Именно поэтому борьба исключительно с идеологами иногда не решает проблему.

Если социальный механизм остаётся, он произведёт новых.

6. Взаимная радикализация
Групповая консолидация становится видимой большинству.

Оно воспринимает её как угрозу.

Следует новое давление.

Радикализация усиливается.

Так возникает положительная обратная связь.

На этом этапе особенно важно понять:

обе стороны уже способны быть одновременно причиной и следствием.

Попытка найти одного первоначального виновника становится менее продуктивной, чем поиск механизма воспроизводства.

Если его не разорвать, даже смена лидеров способна мало что изменить.

Новые акторы займут готовые позиции.

Конфликт уже встроен в систему взаимных ожиданий.

7. Кризис общего «мы»
Следующая стадия — самая фундаментальная.

Исчезает единый политический субъект.

Формально существует Россия.

Но внутри неё всё больше конкурирующих «мы».

Мы — русские.

Мы — татары.

Мы — мусульмане.

Мы — регион.

Мы — столица.

Мы — традиционалисты.

Мы — противники власти.

Мы — сторонники власти.

Само множество идентичностей не является проблемой.

Проблема возникает, когда над ними перестаёт существовать более широкое совместимое «мы».

То есть когда человек начинает воспринимать победу собственной группы и интерес государства как разные вещи.

Или даже как противоположные.

Именно это является настоящим кризисом государственности.

Государство ещё может быть сильным административно.

Но социальный фундамент общего политического субъекта уже ослаблен.

8. Регионализация
Если часть групповых идентичностей совпадает с территорией, кризис общего «мы» получает пространственное выражение.

Регион становится не просто административной единицей.

Он превращается в политическое тело группы.

Появляется язык:

наши ресурсы;

наша земля;

наши интересы;

наша история;

наш центр;

их центр.

Экономические и административные противоречия начинают этнополитически интерпретироваться.

Это критически важный переход.

Пока конфликт не территориализован, государство имеет множество способов его переработать.

Когда группа начинает видеть в конкретной территории пространство собственной потенциальной субъектности, цена конфликта резко возрастает.

Именно поэтому регионализация является непосредственной предпосылкой уже не только социального, но и территориального самораспада.

9. Внешняя инструментализация
На этой стадии появляется внешний множитель.

Он может возникнуть значительно раньше.

Но именно здесь внутренняя уязвимость становится особенно привлекательной для внешнего использования.

Иностранному субъекту необязательно создавать национализм.

Он может:

усилить существующий;

дать ему информационную видимость;

помочь организационно;

поддержать наиболее конфликтный нарратив;

связать локальную элиту с внешней сетью;

поддерживать радикальные голоса;

ослаблять умеренных;

продвигать интерпретацию конфликта как неразрешимого внутри общего государства.

Более сложная стратегия может состоять в одновременном усилении противоположных радикалов.

Потому что для дезинтеграции не обязательно, чтобы одна сторона победила.

Иногда значительно полезнее, чтобы обе стороны перестали доверять общему центру и друг другу.

Именно поэтому внешняя операция влияния может работать не через создание новой идеологии, а через амплификацию уже существующей положительной обратной связи.

Однако принцип доказательности остаётся обязательным.

Наличие выгодного для внешнего субъекта результата не доказывает его участия.

Совпадение нарратива не доказывает координации.

Контакт не доказывает управления.

Финансирование не автоматически означает агентурную постановку задач.

Эти уровни должны исследоваться раздельно.

И всё же общий принцип остаётся:

чем глубже внутренняя трещина, тем дешевле её внешняя эксплуатация.

Это и есть геополитический смысл внутренней интеграции.

Связное общество труднее расколоть извне.

Разделённое способно продолжать раскалываться уже после минимального внешнего воздействия.

10. Дезинтеграция
Финальная стадия также не обязана означать немедленное юридическое исчезновение государства.

Дезинтеграция начинается раньше.

Сначала информационно.

Разные группы живут в разных картинах мира.

Затем социально.

Снижается число поперечных связей.

Потом символически.

Исчезает единое политическое «мы».

Далее институционально.

Регионы и группы всё меньше доверяют общему центру.

Затем политически.

Появляются проекты альтернативной субъектности.

И только в предельном случае — территориально.

То есть формальный распад является поздней стадией.

Самораспад начинается значительно раньше.

Это позволяет сформулировать принципиально важную мысль:

государство может начать распадаться задолго до изменения своих границ.

Оно распадается тогда, когда уменьшается число отношений, удерживающих различные части внутри одного политического субъекта.

Территориальная граница лишь фиксирует процесс, который долго происходил внутри общества.

Именно поэтому патриотизм нельзя измерять только способностью защищать карту.

Необходимо ещё спрашивать:

что удерживает людей внутри этой карты как внутри собственного общего государства?

Вот здесь и становится окончательно виден парадокс квазипатриотизма.

Он может:

защищать территориальную целостность;

требовать сильной власти;

бороться с сепаратизмом;

защищать историческое наследие;

поддерживать национальную культуру;

призывать к единству.

Каждая цель может быть совершенно патриотической.

Но если средства достижения этих целей:

сужают круг «своих»;

создают иерархию принадлежности;

переводят поведение в происхождение;

увеличивают лояльностный налог;

производят защитную этнизацию;

усиливают взаимный страх;

политизируют территориальную идентичность,

то совокупная функция становится противоположной заявленной цели.

Именно поэтому квазипатриотизм является не психологической патологией и не синонимом предательства.

Он представляет собой ошибку системного управления сложным государством.

Любовь существует.

Патриотическое намерение существует.

Стремление сохранить страну существует.

Но модель государства выбрана такая, что реализация программы начинает уменьшать его внутреннюю связность.

В предельной форме возникает последовательность:

«сделать страну более правильной» ; определить нормативный тип гражданина ; увеличить число условно принадлежащих ; получить их отчуждение ; усилить контроль ; получить защитную консолидацию ; принять её за доказательство угрозы ; усилить национализацию большинства ; увеличить национализацию меньшинства ; территориализировать конфликт ; открыть пространство внешней инструментализации ; приблизить дезинтеграцию.

Так замыкается механизм самораспада.

И отсюда возникает один из наиболее неприятных выводов всей книги:

внешнему противнику иногда не требуется создавать силы, стремящиеся разрушить государство. Достаточно научиться использовать силы, которые стремятся спасти его способом, запускающим внутреннюю дезинтеграцию.

Именно поэтому следующая часть должна быть посвящена внешнему множителю.

Не как универсальному объяснению.

Не как оправданию собственных ошибок.

Не как конспирологической формуле.

А как самостоятельному уровню механизма:

каким образом внешний субъект обнаруживает внутреннюю трещину, усиливает её и может использовать уже существующий квазипатриотизм как инструмент против государства, которое этот квазипатриотизм субъективно стремится защищать.

*******

Часть VI. Внешний множитель
До сих пор механизм самораспада рассматривался преимущественно изнутри.

Иерархия принадлежности.

Микрофашизация.

Лояльностный налог.

Защитная этнизация.

Индуцированный национализм.

Взаимная радикализация.

Территориальная политизация.

Все эти процессы способны возникать эндогенно, то есть без внешнего организатора.

Это положение необходимо сохранить как фундаментальное.

Иначе исследование квазипатриотизма очень легко превратится в конспирологическую конструкцию:

если внутри страны возникает разрушительный процесс, значит, его кто-то извне создал.

Такое объяснение психологически удобно.

Оно снимает с общества необходимость исследовать собственные ошибки.

Однако столь же ошибочна противоположная крайность:

если конфликт возник самостоятельно, значит, внешний субъект не способен его использовать.

Именно между этими двумя упрощениями находится предмет настоящей части.

Современные официальные документы ЕС, НАТО и американских государственных структур прямо рассматривают влияние через уже существующие политические и социальные противоречия: речь идёт об усилении поляризации, эксплуатации разделяющих тем, использовании посредников, прокси, местных каналов и лиц, которые могут сознательно или несознательно усиливать выгодные внешнему субъекту нарративы.

Это чрезвычайно важно для нашей теории.

Внешний субъект вовсе не обязан создавать квазипатриотизм.

Он может обнаружить его.

Не обязан создавать межэтническое недоверие.

Может усилить существующее.

Не обязан изобретать радикальную идеологию.

Может повысить её видимость и социальную значимость.

Не обязан непосредственно управлять каждым активистом.

Может создать условия, при которых внутренние участники начинают самостоятельно производить желательный для него политический результат.

Поэтому внешний фактор необходимо анализировать не как альтернативу внутреннему механизму, а как множитель внутренней уязвимости.

Глава 25. Внутренний конфликт и внешний субъект
Главная ошибка конспирологического мышления состоит в предположении, что эффективная внешняя операция должна обязательно начинаться с создания конфликта.

В действительности для рационального политического субъекта гораздо выгоднее использовать уже существующее противоречие.

Создать новую идентичность сложно.

Создать новую историческую травму практически невозможно.

Сформировать с нуля устойчивое этническое недоверие трудно и дорого.

Но если общество уже разделено, задача принципиально меняется.

Необходимо не создать трещину.

Достаточно увеличить давление на неё.

И именно такой подход — эксплуатация уже существующих разделяющих тем и уязвимостей — прямо фиксируется в американских и европейских официальных материалах по foreign malign influence и FIMI. В совместном американском руководстве 2024 года говорится об операциях, эксплуатирующих воспринимаемые социополитические разделения и стремящихся усиливать существующую поляризацию; EEAS, в свою очередь, определяет одной из характерных функций FIMI разжигание поляризации и внутренних разделений.

1. Почему иностранному субъекту необязательно создавать конфликт
Представим общество, в котором уже существует напряжение между большинством и меньшинством.

Есть взаимные стереотипы.

Исторические обиды.

Региональное недоверие.

Противоречия вокруг языка.

Миграции.

Религии.

Политического представительства.

Для внешнего игрока создание ещё одного конфликта может вообще не иметь смысла.

Существующий значительно ценнее.

Он уже обладает:

собственной аудиторией;

собственным эмоциональным языком;

своими лидерами;

своей исторической памятью;

своими каналами коммуникации;

своими реальными фактами.

Это последнее особенно важно.

Наиболее эффективная манипуляция вовсе не обязательно строится на полном вымысле.

Она может использовать реальное событие, помещённое в максимально конфликтную интерпретационную рамку.

Произошло преступление.

Оно реально.

Вопрос заключается в том, будет ли оно представлено как действие конкретного преступника или как доказательство природы этнической группы.

Возник региональный спор.

Он реален.

Но его можно описать как обычный конфликт интересов внутри федерации либо как очередное доказательство непримиримости центра и региона.

Произошло оскорбительное высказывание.

Оно действительно прозвучало.

Но из него можно создать образ отношения всего народа к другому народу.

Внешний субъект в такой конструкции не производит факт.

Он производит или усиливает значение факта.

Именно поэтому требование обнаружить полностью выдуманный конфликт как доказательство внешнего воздействия методологически ошибочно.

Чем более развит инструмент воздействия, тем меньше ему необходимо изобретать.

Реальность предоставляет материал сама.

2. Уязвимость как уже существующий ресурс
В военной логике ресурсом являются:

территория;

инфраструктура;

технологии;

информация;

люди.

В логике операций влияния ресурсом способны становиться и уязвимости общества.

Недоверие к институтам.

Этнический конфликт.

Религиозное напряжение.

Политическая поляризация.

Историческая травма.

Социальное неравенство.

Региональная обида.

Такие факторы существуют независимо от внешнего субъекта.

Именно это делает их ценными.

Американские ведомства в материалах о foreign malign influence прямо описывали использование разделяющих общество тем и существующей поляризации, а американское разведывательное сообщество в 2024 году публично сообщало о попытках иностранных акторов разжигать разногласия и использовать американских граждан для распространения выгодных им нарративов.

Для нашей темы это означает следующее.

Если внутри России уже существует квазипатриотический дискурс:

«русские теряют собственную страну»,

для внешнего субъекта это потенциальный ресурс.

Если одновременно существует противоположный нарратив:

«федеральный центр хочет уничтожить нерусские народы»,

это второй ресурс.

Самое важное — они могут усиливать друг друга.

Первый делает убедительнее второй.

Второй — первый.

Следовательно, внешнему субъекту теоретически может быть выгодна не победа одного национализма.

Гораздо ценнее устойчивая взаимная радикализация.

Потому что она переводит внутреннюю энергию государства из совместного развития в борьбу между его собственными частями.

3. Обнаружение социальной трещины
Перед воздействием находится анализ.

Какие противоречия уже существуют?

Какие темы вызывают наиболее сильную эмоциональную реакцию?

Кому доверяет конкретная аудитория?

Какие события способны подтвердить существующий страх?

Какие группы уже воспринимают друг друга как угрозу?

Официальные материалы CISA подчёркивали важность знания целевой аудитории и того, кому она доверяет, при эксплуатации разделяющих тем; современные документы EEAS анализируют FIMI именно через поведенческие паттерны, сети, каналы и инфраструктуру распространения, включая identity-based disinformation — манипуляцию вокруг идентичностей.

Для исследователя принципиально важно различать здесь две вещи.

Во-первых, описание механизма.

Во-вторых, доказательство его применения к конкретной российской группе.

Из того, что западные институты сами описывают операции влияния через социальные расколы, ещё не следует, что конкретный русский националистический канал управляется иностранным государством.

Такой вывод потребует отдельных доказательств.

Но из открытых документов следует более ограниченное и вполне обоснованное заключение:

эксплуатация существующих внутренних противоречий является признанной категорией анализа современных операций влияния.

Это уже достаточно важно.

Потому что снимает ложную альтернативу:

либо конфликт внутренний,

либо внешний.

Он способен быть внутренним по происхождению и внешне используемым по функции.

4. Усиление вместо создания
Ключевой механизм здесь — амплификация.

Амплификация означает не обязательно изменение содержания сообщения.

Иногда достаточно изменить:

масштаб;

частоту;

видимость;

скорость;

аудиторию.

Представим ксенофобское высказывание малоизвестного активиста.

Без дополнительного распространения его увидят несколько сотен человек.

Если оно многократно воспроизводится, комментируется, цитируется, превращается в ролики, мемы и вторичные публикации, общественный эффект меняется.

Высказывание начинает казаться:

массовым;

типичным;

представительным.

То есть меняется не исходный факт, а представление о его социальной распространённости.

То же можно делать с противоположной стороной.

Радикальное заявление регионального националиста представляется как мнение целого народа.

Затем большинство возмущается.

Возмущение большинства, в свою очередь, показывается меньшинству как подтверждение враждебности государства или этнического большинства.

Получается информационная петля.

На каждой стадии используются реальные высказывания.

Но их селекция производит искажённое представление о целом обществе.

Так амплификация способна создавать ощущение, что две крайности значительно массовее, чем они являются в действительности.

Это важнейшее свойство внешнего множителя:

для политического воздействия необязательно производить экстремизм — иногда достаточно сделать экстремизм наиболее видимой частью общества.

5. Управление последствиями без управления причинами
Здесь появляется особенно важное различение.

Представим, что внешняя структура не имеет никакого отношения к происхождению русского националистического движения.

Не создавала его.

Не финансировала основателей.

Не формулировала его идеологию.

Но позднее обнаруживает:

его деятельность объективно усиливает этническое отчуждение внутри России.

Тогда возможна работа с последствиями, не предполагающая управления происхождением.

Можно информационно усиливать отдельные материалы.

Создавать вторичное распространение.

Поддерживать зарубежную видимость.

Использовать высказывания в собственной пропаганде.

Строить вокруг них нарративы для другой аудитории.

То есть внешний субъект работает не с самим движением, а с политическим продуктом его деятельности.

Это чрезвычайно важно для доказательной дисциплины.

Мы должны различать:

управление актором

и

использование результата деятельности актора.

Это совершенно разные уровни.

Если иностранное СМИ активно цитирует русского националиста, это ещё не доказывает, что националист управляется иностранным СМИ.

Если иностранная структура распространяет материал российского активиста, это не доказывает агентурной связи.

Если взгляды активиста объективно совпадают с внешними интересами, это тем более ничего не доказывает о контроле.

Но все эти ситуации способны быть формами инструментализации результата.

Следовательно, внешний субъект может получать политическую выгоду от актора, с которым вообще не имеет прямого контакта.

6. Эндогенное происхождение и экзогенная инструментализация
Для дальнейшего анализа необходимо ввести чёткую двухуровневую схему.

Эндогенное происхождение означает, что конфликт возникает преимущественно из внутренних причин.

История.

Социальная структура.

Политика государства.

Миграция.

Этнические отношения.

Действия внутренних движений.

Экзогенная инструментализация означает, что уже возникший конфликт используется внешним субъектом для собственных целей.

Эти процессы не исключают друг друга.

Напротив, их сочетание может быть наиболее типичным вариантом.

Тогда формула выглядит следующим образом:

внутренняя проблема ; внутренний конфликт ; обнаружение внешним субъектом ; амплификация ; изменение масштаба и траектории конфликта.

Особенно важно последнее.

Внешний субъект не обязательно меняет содержание конфликта.

Он способен изменить его динамику.

Ускорить.

Увеличить видимость радикалов.

Снизить пространство компромисса.

Создать впечатление массовости.

Повысить взаимный страх.

Именно поэтому внешнее воздействие правильнее иногда представлять не как отдельную первопричину, а как коэффициент при уже существующей переменной.

Условно:

внутренняя уязвимость ; внешний множитель = усиленный дезинтеграционный эффект.

Если внутренняя уязвимость мала, внешнему субъекту потребуется огромный ресурс.

Если велика — даже относительно небольшая амплификация способна быть значимой.

Отсюда главный вывод главы:

лучшей защитой от внешней эксплуатации внутреннего конфликта является не только контрразведывательная способность государства, но и снижение самой внутренней уязвимости.

Связное общество труднее инструментализировать.

Разделённое предлагает внешнему оператору готовый материал.

Глава 26. Что западные доктрины говорят об операциях влияния
Название главы требует важного уточнения.

Единой «западной доктрины операций влияния» не существует.

США, НАТО и Европейский союз используют разные термины, различающиеся по:

юридическому статусу;

институциональному происхождению;

военному или гражданскому контексту;

объекту анализа.

Поэтому недопустимо смешивать их в один воображаемый секретный документ.

Однако при различиях терминологии в официальных источниках обнаруживается общее поле:

информационная среда;

поведение аудитории;

дезинформация;

манипуляция;

прокси;

общественная поляризация;

гибридное воздействие;

психологическое влияние;

когнитивная устойчивость.

Особенно важно различать доктрину собственных военных действий и доктрину распознавания враждебного воздействия.

Когда ЕС описывает FIMI, он прежде всего описывает угрозу и способы противодействия ей.

Из этого нельзя автоматически делать вывод, что ЕС сам использует весь описанный им набор методов.

Но такие документы ценны как свидетельство того, какие механизмы западные институты считают реальными и операционально значимыми.

1. Foreign malign influence
Термин foreign malign influence — FMI широко используется в американской сфере национальной безопасности.

Он значительно шире простой дезинформации.

В материалах ФБР foreign malign influence описывается как широкая категория, включающая подрывные, непрозрачные, принудительные или преступные действия иностранных правительств, негосударственных акторов и их прокси; отдельно упоминаются люди, которые могут сознательно или несознательно содействовать интересам иностранного государства.

Для нашего анализа особенно важны три свойства такого определения.

Первое:

информация может быть только одним из каналов воздействия.

Второе:

не всякий участник сети обязан быть прямым иностранным агентом.

Третье:

влияние может осуществляться через локальных участников, чьё собственное поведение внешне выглядит автономным.

Американская контрразведывательная рамка поэтому существенно шире простого поиска фейков.

Она включает:

отношения;

финансирование;

посредников;

организации;

доступ к институтам;

формирование поведения.

Это методологически важно и для исследования России.

Если мы хотим изучать реальное иностранное влияние на квазипатриотические движения, искать необходимо не только ложную информацию.

Нужно исследовать структуру взаимодействия.

Но снова:

само наличие подобной категории в американской доктрине безопасности не является доказательством конкретного иностранного вмешательства в России.

Это только аналитическая рамка.

2. Foreign Information Manipulation and Interference
Европейский союз использует понятие Foreign Information Manipulation and Interference — FIMI.

EEAS определяет FIMI как намеренное и координированное манипулятивное поведение, способное негативно воздействовать на ценности, процедуры и политические процессы; участниками могут быть государственные и негосударственные акторы, включая прокси. В актуальном описании EEAS также подчёркивает, что подобная активность часто стремится усиливать поляризацию и внутренние разделения.

Здесь есть чрезвычайно важная особенность.

FIMI не сводится к вопросу:

истинно ли отдельное сообщение?

Манипуляция может использовать и истинную информацию.

Например, реальный факт может:

вырываться из контекста;

селективно усиливаться;

многократно повторяться;

подаваться как типичный;

направляться в специально выбранную аудиторию.

Поэтому анализ перемещается от контента к поведению и инфраструктуре.

Кто распространяет?

Как координируется?

Какие каналы используются?

Какова последовательность?

Какие сети взаимодействуют?

Это значительно более зрелая модель, чем простая бинарность:

правда — ложь.

Для нашей темы это особенно важно.

Квазипатриотизм способен быть инструментализирован вообще без внедрения ложной идеи.

Достаточно систематически усиливать наиболее разделяющие реальные высказывания.

3. Hybrid threats
НАТО определяет гибридные угрозы через сочетание военных и невоенных, открытых и скрытых средств. В актуальном описании Альянса к таким средствам относятся, в частности, дезинформация, кибератаки, экономическое давление и другие инструменты, используемые для дестабилизации и подрыва обществ; НАТО отдельно подчёркивает стремление таких методов размывать границу между миром и войной.

Это важный концептуальный переход.

Конфликт перестаёт начинаться в момент выстрела.

Межгосударственное противоборство может происходить:

в информационной среде;

экономике;

киберпространстве;

политической системе;

общественных настроениях.

Для темы самораспада особенно значим общественный уровень.

Если государство можно заставить тратить значительную часть энергии на внутреннюю борьбу, его внешняя способность уменьшается без непосредственного военного поражения.

Но следует избегать следующей ошибки.

Поскольку понятие hybrid threats чрезвычайно широкое, им легко объяснить почти всё.

Тогда оно теряет аналитическую ценность.

Поэтому необходимо всегда спрашивать:

какой конкретно инструмент?

какой конкретно актор?

какой механизм воздействия?

какой измеримый эффект?

Именно конкретизация отделяет анализ гибридного воздействия от геополитической мифологии.

4. Information operations
Information operations — ещё более сложный термин, поскольку его значение менялось в разных военных системах и редакциях доктрин.

В американской системе Joint Chiefs сохраняют отдельную доктринальную серию, посвящённую Information Operations, а в натовской военной традиции Info Ops понимаются как функция анализа информационной среды и координации информационных действий в поддержку целей операции.

Для нашей темы важнее не ведомственная терминологическая тонкость, а базовый принцип:

информация рассматривается как часть операционной среды, способная влиять на восприятие, решения и поведение.

Именно здесь пропадает наивное представление:

информационная операция — это просто распространение ложной новости.

Она может включать координацию разных действий, в результате которых у аудитории формируется определённое восприятие ситуации.

При этом НАТО в публично одобренном в 2024 году подходе к information threats использует более широкий защитный язык: в категорию информационных угроз включаются преднамеренные, вредоносные, манипулятивные и координированные действия, включая information operations, foreign information manipulation and interference и disinformation.

Для исследования это даёт важное указание:

следует анализировать не отдельный пост, а кампанию и поведенческий паттерн.

5. Psychological operations
Psychological Operations — PSYOP относятся уже непосредственно к военному инструментарию воздействия на аудитории.

В американской практике терминологическая история показательна сама по себе: в 2010 году PSYOP были переименованы в Military Information Support Operations — MISO, а меморандум от 2 декабря 2025 года предписал вновь использовать название Psychological Operations, при этом сохраняя эквивалентность термина MISO там, где он закреплён более ранним законодательством. В том же документе PSYOP описываются как спланированные операции по передаче отобранной информации и сигналов иностранным аудиториям с целью воздействовать на эмоции, мотивы, рассуждения и в конечном счёте поведение.

Для нас здесь важно слово:

поведение.

Конечной целью является не обязательно убеждение человека в абстрактной идее.

Главный критерий — изменение поведения.

Человек может даже не осознавать полной причинной цепи.

Для теории квазипатриотизма это особенно интересно.

Если внешний субъект хочет получить определённый результат внутри России, ему не обязательно убедить квазипатриота:

«действуй в интересах иностранного государства».

Это почти наверняка вызовет сопротивление.

Гораздо эффективнее, если человек продолжает действовать из собственных убеждений, но его действия объективно производят выгодный внешнему субъекту эффект.

Именно поэтому влияние не следует автоматически отождествлять с идеологическим обращением.

6. Cognitive warfare
Понятие cognitive warfare необходимо использовать особенно аккуратно.

По состоянию на 2026 год НАТО Allied Command Transformation действительно развивает Cognitive Warfare Concept и описывает когнитивное противоборство как сферу воздействия на индивидуальное и групповое мышление, восприятие, отношение и поведение. Однако ACT прямо говорит о разработке и exploratory concept; поэтому было бы неточно представлять «когнитивную войну» как давно завершённую, единую и окончательно утверждённую доктрину всего НАТО.

Это различение принципиально.

Мы должны писать:

«в концептуальных разработках NATO ACT»

там, где речь идёт именно об этом уровне.

А не:

«доктрина НАТО предписывает…»

если документ такого статуса отсутствует.

Само понятие, однако, важно.

Информационный конфликт здесь интерпретируется уже не только как борьба сообщений.

Объектом становится когнитивный процесс:

как человек воспринимает реальность;

кому доверяет;

какие связи видит между событиями;

как принимает решения;

как интерпретирует намерения другого.

То есть целью потенциально становится не конкретная идея, а структура восприятия.

Для нашей книги это чрезвычайно существенно.

Замкнутый контур взаимного страха — именно когнитивная система.

Если русский националист автоматически интерпретирует любое усиление татарской идентичности как сепаратизм, а татарский националист любую русскую культурную мобилизацию как подготовку ассимиляции, дальнейшее распространение конкретной лжи уже не всегда необходимо.

Система сама производит конфликтные интерпретации.

Внешний субъект в таком случае работает уже с готовыми когнитивными шаблонами.

7. Эксплуатация существующих социальных расколов
Это ключевой для нашей работы пункт.

Американские официальные документы по foreign malign influence прямо говорят об эксплуатации воспринимаемых социополитических разделений и существующей поляризации; EEAS рассматривает FIMI, в том числе identity-based disinformation, как инструмент, способный разжигать разделение вокруг идентичностей; НАТО описывает враждебные информационные активности как действия, направленные на углубление разделений и дестабилизацию обществ.

Это даёт очень сильное основание для нашей теоретической конструкции.

Внешняя операция может начинаться не с вопроса:

«Какую новую идею внедрить?»

А с вопроса:

«Какой уже существующий конфликт обладает максимальным потенциалом самоусиления?»

Для России такими потенциальными линиями могут быть:

этнические отношения;

религия;

миграция;

центр и регионы;

социальное неравенство;

историческая память;

отношение к власти;

отношения различных групп к войне, государству и будущему страны.

Перечисление уязвимостей не означает утверждения о том, что они уже эксплуатируются конкретной спецслужбой.

Но именно их необходимо исследовать, если мы хотим понять пространство возможной инструментализации.

8. Поляризация как инструмент
Поляризация отличается от обычного несогласия.

В нормально функционирующем обществе люди способны резко расходиться во взглядах и всё же признавать друг друга участниками одного политического сообщества.

Поляризация приобретает опасную форму, когда спор меняется с:

«ты неправ»

на:

«ты не должен принадлежать нашему политическому сообществу».

То есть содержательное разногласие превращается в конфликт идентичностей.

Именно такой процесс особенно ценен для внешнего субъекта.

Потому что он снижает способность общества к внутреннему согласованию.

Американские и европейские официальные документы неоднократно описывают попытки иностранных акторов разжигать разногласия, усиливать поляризацию и подрывать доверие к институтам.

Для квазипатриотизма это означает следующее.

Внешнему оператору потенциально выгодно не только убеждать людей меньше любить Россию.

Он может усиливать несовместимые формы любви к России.

Один говорит:

«спасти Россию можно только через этническую русификацию».

Другой:

«сохранить наш народ можно только через сопротивление русификации».

Если обе позиции становятся массовее, государственная связность уменьшается.

При этом обе стороны могут считать себя патриотами.

Это почти идеальная форма внутреннего саморазрушения.

9. Локализация внешнего нарратива
Иностранное сообщение обладает фундаментальным недостатком:

оно иностранное.

Человек значительно меньше доверяет очевидно враждебному источнику, чем:

земляку;

известному журналисту;

своему общественному лидеру;

популярному блогеру;

религиозному деятелю;

представителю собственной политической среды.

Поэтому важнейшей проблемой становится локальная аутентичность.

ODNI в публичном обновлении по выборам 2024 года прямо сообщало, что иностранные акторы используют сознательных и несознательных американцев для первоначального распространения, продвижения и придания достоверности выгодным им нарративам; там же отмечалась адаптация контента под местные аудитории.

Это очень сильное наблюдение.

Внешний нарратив становится политически эффективнее, когда перестаёт восприниматься как внешний.

Он проходит своеобразную легализацию происхождения.

Не обязательно через заговор.

Иногда человек действительно самостоятельно находит материал, соглашается с ним и распространяет.

С функциональной точки зрения результат тот же:

чужой нарратив получает местный голос.

Именно этот механизм требует отдельного рассмотрения в следующей главе.

10. Официальная доктрина как источник исследования
Зачем вообще так подробно анализировать эти документы?

Не для того, чтобы сказать:

«Запад сам признался, что делает это против России».

Такой вывод был бы методологически недопустим.

Официальный документ о противодействии иностранной операции не доказывает проведение аналогичной операции самим автором документа.

Военная доктрина возможностей не доказывает их использование в конкретном случае.

Концептуальная разработка не равна оперативному приказу.

Но эти документы решают другую задачу.

Они показывают, что западные военные, разведывательные и внешнеполитические институты считают реальными такие механизмы, как:

влияние на поведение;

информационная манипуляция;

эксплуатация поляризации;

использование прокси;

локализация сообщений;

работа через сознательных и несознательных посредников;

воздействие на когнитивные процессы.

Следовательно, исследовать подобные механизмы применительно к России — не конспирология сама по себе.

Конспирология начинается в другом месте:

когда возможность механизма объявляют доказательством его конкретного применения.

Именно поэтому следующая глава посвящена посредникам.

Глава 27. Сознательные и несознательные посредники
Один из наиболее примитивных образов иностранной операции влияния выглядит следующим образом:

разведчик встречается с агентом;

ставит задачу;

передаёт деньги;

агент выполняет.

Такие случаи возможны.

Но современная информационная среда позволяет строить гораздо более сложные цепочки.

В них значительная часть участников вообще не обязана понимать происхождение информационного импульса.

Именно поэтому понятия witting и unwitting — сознательный и несознательный участник — имеют такое значение.

Американское разведывательное сообщество в 2024 году публично указывало, что иностранные акторы используют как сознательных, так и несознательных американцев для распространения и придания достоверности выгодным им сообщениям; аналогичную категорию использует ФБР в материалах по foreign malign influence.

Для теории квазипатриотизма это имеет почти центральное значение.

Потому что искренний патриот может оказаться функциональным посредником внешнего интереса, совершенно не являясь иностранным агентом.

1. Witting actors
Witting actor понимает, с кем взаимодействует и какую функцию выполняет.

Уровни сознательности могут различаться.

Один человек знает, что получает ресурсы от иностранного государства.

Другой знает только о зарубежной организации-посреднике.

Третий понимает политическую цель, но не знает всей структуры.

Поэтому даже категория сознательного участника неоднородна.

В строгом анализе необходимо устанавливать:

что именно человек знал;

когда узнал;

какой ресурс получил;

какую задачу выполнял;

существовала ли координация;

был ли обязателен отчёт;

имелось ли управление содержанием.

Без этих данных слово «агент» использовать нельзя.

Именно здесь должен действовать принцип:

чем сильнее обвинение, тем сильнее требуемое доказательство.

Контакт — не агентурная связь.

Финансирование — не обязательно управление.

Идеологическое совпадение — вообще не доказательство организационной связи.

2. Unwitting actors
Значительно интереснее unwitting actor.

Человек не осознаёт, что способствует внешней кампании.

Он может видеть информацию из вторичного источника.

Считать её убедительной.

Распространить среди собственной аудитории.

И тем самым включиться в цепь, не зная её начального происхождения.

ODNI именно поэтому подчёркивало роль несознательных местных участников в «посеве», продвижении и легитимации нарративов.

Здесь возникает крайне важная граница.

Несознательный посредник не является виновным в иностранном управлении, которого он не осознавал.

Нельзя превращать категорию unwitting actor в способ обвинять любого человека, чьи взгляды оказались выгодны иностранному государству.

Иначе понятие становится нефальсифицируемым:

«если он отрицает связь, значит, он несознательный посредник».

Это уже конспирология.

Поэтому утверждение о таком функциональном посредничестве должно относиться прежде всего к доказуемой цепочке распространения, а не к моральному статусу человека.

Мы можем установить:

сообщение возникло в конкретной инфраструктуре;

попало к местному участнику;

он распространил его;

иностранное происхождение ему, вероятно, не было известно.

Только тогда категория имеет аналитический смысл.

3. Proxy actors
Понятие proxy шире классического агента.

Прокси — это посреднический субъект, через которого внешний актор реализует интерес, сохраняя дистанцию и часто уменьшая собственную видимость.

EEAS прямо включает прокси в определение FIMI и в актуальном описании указывает на использование дипломатических сетей, государственных медиа, социальных платформ, частных компаний и локальных прокси как взаимно усиливающихся элементов информационной инфраструктуры; НАТО также говорит о действиях через прокси в контексте информационных и гибридных угроз.

Прокси может быть:

организацией;

медиа;

коммерческой структурой;

политическим движением;

сетевой группой;

отдельным влиятельным лицом.

Но снова необходимо различать уровни.

Прокси с подтверждённым организационным управлением — одно.

Идеологический союзник — другое.

Субъект, чьи материалы просто используются внешним актором, — третье.

Смешение этих типов уничтожает доказательность.

4. Полезный посредник без агентурного управления
Это, возможно, наиболее важная категория для нашей книги.

Представим русского ультранационалиста.

Он абсолютно искренен.

Ненавидит Запад.

Считает себя противником иностранных спецслужб.

Никогда не получал от них денег.

Никогда не встречался с их представителями.

Но его риторика систематически убеждает нерусские народы:

«Россия принадлежит прежде всего русским, а ваша принадлежность производна».

Объективный результат:

снижение общероссийской идентичности части меньшинств;

усиление защитной этнизации;

рост регионального национализма.

Может ли иностранный противник России использовать такого человека?

Очевидно, теоретически может.

Для этого не требуется завербовать его.

Достаточно:

цитировать;

повышать видимость;

доносить его слова до наиболее чувствительной аудитории;

показывать его как «настоящий голос русского большинства».

Тогда русский националист продолжает искренне бороться с Западом.

Но часть его политического продукта становится ресурсом западной операции влияния.

Это и есть важнейший парадокс:

субъективный антизападник может объективно оказаться полезнее внешнему западному субъекту, чем открытый прозападный активист.

Не потому, что является тайным агентом.

А потому, что создаёт необходимый конфликтный эффект.

Именно здесь особенно важно не путать:

функциональную полезность

с

операционным управлением.

Первая может существовать без второго.

5. Локальная аутентичность внешнего воздействия
Наиболее убедительный конфликтный нарратив часто должен звучать изнутри самой группы.

Если иностранное СМИ говорит нерусскому гражданину России:

«русские хотят лишить вас вашей культуры»,

его словам можно не поверить.

Но если то же впечатление создаёт реальное высказывание русского националиста, убедительность значительно выше.

Внешний субъект получает локальный первичный материал.

Аналогично в другую сторону.

Если иностранный источник утверждает:

«национальные республики хотят отделиться»,

это можно воспринять как пропаганду.

Но если появляется реальный радикальный националист из соответствующего региона, его слова становятся значительно более мощным доказательством для русского квазипатриота.

Возникает идеальная взаимная система.

Для первой аудитории показывают русского радикала.

Для второй — радикала меньшинства.

Оба реальны.

Оба говорят сами.

И каждый используется как доказательство необходимости радикализации противоположной стороны.

Здесь внешнему оператору почти не нужно создавать содержание.

Само общество его производит.

Это можно назвать локализацией конфликтного доказательства.

6. Инфлюенсер, журналист, активист, организация, движение
Современная информационная среда существенно расширила число возможных посредников.

Раньше для массового влияния требовался доступ к крупному СМИ.

Теперь аудиторию могут формировать:

блогер;

Telegram-канал;

сетевое сообщество;

журналист;

политический активист;

религиозный лидер;

региональный эксперт;

общественная организация;

движение.

Официальные американские материалы по иностранному влиянию отдельно указывают на использование коммерческих фирм, сетей реальных людей, медиаплощадок и онлайн-персон; EEAS в отчётах по FIMI анализирует сложные многоплатформенные инфраструктуры и скрытые связи между каналами распространения.

Но именно множественность посредников создаёт новую проблему атрибуции.

Чем длиннее цепь:

внешний источник ; посредник ; вторичный канал ; местный блогер ; массовая аудитория,

тем труднее последнему участнику знать происхождение исходного импульса.

Поэтому современное влияние всё меньше похоже на прямую вертикаль управления.

Оно способно приобретать сетевой характер.

Это радикально меняет сам язык исследования.

Нам недостаточно искать:

«кто чей агент?»

Необходимо исследовать:

как информация проходит через сеть и где изменяется её политическая функция?

7. Когда внешний нарратив становится внутренним
Самая успешная форма внешнего влияния — та, которая перестаёт нуждаться во внешнем источнике.

Нарратив входит в локальную среду.

Перерабатывается.

Получает местные примеры.

Соединяется с реальными обидами.

И начинает воспроизводиться самостоятельно.

На этой стадии вопрос:

«кто первоначально это запустил?»

может становиться менее важным, чем:

«почему общество теперь самостоятельно это воспроизводит?»

Именно здесь внешнее влияние способно переходить в самораспад.

Начальный импульс может быть внешним.

Но дальнейшая энергия — внутренняя.

Люди спорят.

Радикализируются.

Создают контент.

Ищут подтверждения.

Мобилизуют друг друга.

Внешний субъект уже может почти исчезнуть из цепи.

Это чрезвычайно опасная стадия.

Потому что контрразведывательное удаление первоначального источника не обязательно остановит процесс.

Нарратив стал частью внутренней политической культуры.

Следовательно, борьба с внешним воздействием должна включать не только атрибуцию.

Она должна устранять социальные условия, делающие внешний нарратив локально правдоподобным.

Иначе уничтожается передатчик.

Но сохраняется резонатор.

Глава 28. Технологии амплификации
Амплификация — ключевое слово для понимания современного внешнего множителя.

Её цель необязательно заключается в том, чтобы заставить общество поверить в полностью новую систему идей.

Гораздо экономнее изменить относительную громкость уже существующих голосов.

Сделать радикальное заметнее умеренного.

Конфликт — заметнее сотрудничества.

Преступление — заметнее миллионов нормальных взаимодействий.

Оскорбление — заметнее повседневной совместной жизни.

Тогда общество получает искажённое представление о самом себе.

Оно начинает выглядеть значительно более разделённым, чем является в действительности.

Но далее возникает вторичный эффект:

люди начинают действовать на основании этого искажённого представления.

И тогда первоначально информационное искажение способно стать социальной реальностью.

1. Селективное усиление реальных конфликтов
Самая простая технология — отбор.

Не нужно лгать.

Достаточно показывать только определённую часть реальности.

Представим тысячу межэтнических контактов.

В 999 ничего не происходит.

В одном возникает драка.

Если медиасистема показывает только драку, зритель получает впечатление:

этнический конфликт велик.

Формально информация правдива.

Но картина реальности — искажена.

Поэтому манипуляция может состоять не в фабрикации факта, а в селекции фактов.

Особенно эффективно выбирать события, соответствующие уже существующим стереотипам.

Если аудитория боится мигрантов — преступление мигранта.

Если боится русского национализма — экстремальное высказывание русского радикала.

Если боится регионального сепаратизма — радикальная фраза регионального активиста.

Каждая сторона получает именно тот материал, который подтверждает её страх.

Так селективная амплификация соединяется с психологическим механизмом подтверждения убеждений.

2. Медийная гиперрепрезентация
Следующий шаг — гиперрепрезентация.

Малая группа может выглядеть массовой, если её присутствие в информационной среде непропорционально велико.

Сто активных радикалов способны произвести больше контента, чем миллион умеренных граждан.

Причина проста.

Умеренный человек живёт обычной жизнью.

Радикал постоянно производит политическое сообщение.

Алгоритмическая и медиасреда дополнительно усиливает конфликтный материал, потому что он вызывает сильную реакцию.

В итоге публичная картина начинает систематически переоценивать крайности.

Для внешнего множителя это чрезвычайно удобно.

Необходимо не создавать движение, а повысить его информационный вес относительно реального социального веса.

Тогда политический противник реагирует уже не на действительную угрозу, а на её медиаскопическую проекцию.

Может последовать чрезмерное государственное или общественное давление.

А оно, как мы уже показали, способно произвести настоящую радикализацию.

То есть гиперрепрезентация потенциально создаёт следующий цикл:

малый радикализм ; большая медиавидимость ; преувеличенный страх ; чрезмерная реакция ; реальный рост радикализма.

Так информационный эффект превращается в политический.

3. Социальные сети
Социальные сети радикально снижают стоимость распространения.

Один материал способен быстро переходить:

между странами;

языками;

платформами;

сообществами.

Американские и европейские официальные документы по иностранному влиянию постоянно рассматривают социальные платформы как один из центральных каналов современных операций, включая использование неаутентичных аккаунтов, адаптированного контента и межплатформенных сетей.

Но для нашей темы важнее другое.

Социальная сеть позволяет одному и тому же событию быть по-разному упакованным для разных аудиторий.

Русской националистической аудитории показывается:

«очередное доказательство агрессивного этнического меньшинства».

Аудитории меньшинства тот же конфликт:

«очередное доказательство русской ксенофобии».

Каждая сторона получает собственную монтажную версию реальности.

И чем меньше между информационными пузырями прямых связей, тем труднее проверить картину другой стороны.

Это создаёт информационную основу замкнутого контура взаимного страха.

4. Сетевые сообщества
Отдельный аккаунт легко удалить.

Сеть значительно устойчивее.

Если нарратив существует одновременно в:

нескольких каналах;

группах;

микроблогах;

видеоплощадках;

форумах;

мессенджерах,

он приобретает видимость естественного общественного распространения.

Человек встречает одну и ту же идею из разных источников и делает вывод:

«об этом говорят все».

Хотя источники могут быть связаны.

Именно поэтому современные подходы EEAS к FIMI уделяют большое внимание инфраструктуре и сетевым связям между каналами, а не только отдельным сообщениям. В третьем отчёте EEAS 2025 года акцент сделан именно на картировании цифровой инфраструктуры и скрытых связей между площадками и сетями распространения.

Для исследователя России это задаёт важную методологию.

Необходимо спрашивать:

кто первым опубликовал;

кто подхватил;

какие аккаунты регулярно цитируют друг друга;

одновременно ли появляются одинаковые формулировки;

существуют ли общие технические или финансовые связи.

И только после этого возможны выводы о координации.

5. Анонимные инфраструктуры
Анонимность и псевдонимность снижают стоимость входа в информационный конфликт.

Актор способен создавать:

неаутентичные аккаунты;

фиктивные медиа;

имитированные локальные сообщества;

псевдоэкспертные площадки;

сети перепубликации.

Американские ведомства публично описывали использование поддельных онлайн-персон, сайтов, messaging applications и других каналов в операциях foreign malign influence; EEAS анализирует аналогичные скрытые цифровые инфраструктуры в рамках FIMI.

Но анонимная инфраструктура особенно эффективна не сама по себе.

Её задача может состоять в том, чтобы доставить материал до настоящего человека.

После этого анонимный источник можно забыть.

Если реальный популярный автор подхватил тему, она получила легитимность.

То есть цепочка:

неаутентичный источник ; настоящий посредник ; настоящая аудитория

значительно ценнее простого бот-спама.

И снова это объясняет важность witting и unwitting actors.

6. Диаспоральные каналы
Диаспоры являются естественными транснациональными сетями.

Они поддерживают:

семейные связи;

язык;

культурный обмен;

бизнес;

религиозные контакты;

информацию между странами.

Сами по себе эти связи не имеют ничего зловещего.

Наоборот, в большинстве случаев они являются нормальной социальной инфраструктурой.

Однако именно трансграничность делает диаспоральную среду потенциальным каналом политического влияния.

Внешний субъект может пытаться работать:

через культурные организации;

медиа;

бизнес-структуры;

образовательные проекты;

религиозные сети;

активистов.

Но здесь особенно опасна коллективизация подозрения.

Нельзя из самого факта существования диаспоры выводить внешнее управление.

Такое мышление воспроизведёт именно тот лояльностный налог, который эта книга критикует.

Правильный подход требует конкретизации:

какая организация?

какое финансирование?

какая коммуникация?

какой актор?

какой доказанный политический эффект?

Иными словами:

транснациональная связь — основание для исследования, но не доказательство нелояльности.

7. Финансирование и организационная поддержка
Финансирование является значительно более сильным доказательным уровнем, чем простое совпадение нарратива.

Но и здесь нельзя делать автоматический вывод об оперативном управлении.

Деньги могут выделяться:

открыто;

скрыто;

через посредника;

на культурный проект;

на медиа;

на исследование;

на политическую деятельность.

ФБР в материалах по foreign malign influence отдельно рассматривает непрозрачное иностранное финансирование, кооптацию прокси и поддержку организаций как возможные формы влияния; американские материалы по выборам также документировали использование коммерческих структур и иных посредников для сокрытия происхождения воздействия.

Но доказательный вопрос остаётся:

что именно финансировалось?

Организация может получать иностранные средства и одновременно самостоятельно определять редакционную или политическую линию.

В другом случае финансирование может сопровождаться прямыми требованиями.

Это разные уровни.

Поэтому финансирование должно рассматриваться как важный индикатор связи, но не как автоматический эквивалент агентурного управления.

Наша будущая шкала доказательности должна именно здесь быть особенно жёсткой:

финансирование ; возможное влияние;

финансирование + координация ; более сильная связь;

финансирование + постановка задач + контроль исполнения ; операционное управление.

Смешивать эти уровни нельзя.

8. Радикализация обеих сторон конфликта
Последняя технология наиболее важна для всей нашей теории.

Можно ли представить операцию, заинтересованную не в победе одной стороны, а в усилении обеих крайностей?

Теоретически — да.

Если стратегическая цель состоит в увеличении внутренней поляризации, усиление несовместимых радикальных позиций может быть эффективнее продвижения одного нарратива.

Официальные западные материалы, рассмотренные выше, прямо говорят об усилении разделений и поляризации как об эффекте или цели ряда враждебных операций влияния. Однако из этих документов не следует автоматически существование универсальной доктрины «финансировать обе стороны каждого конфликта». Такое утверждение в каждом конкретном случае требует самостоятельных доказательств.

Это ограничение крайне важно.

Но сама системная возможность очевидна.

Представим две группы.

Группа А боится Б.

Группа Б боится А.

Если усиливать только А, Б со временем может консолидироваться.

Если одновременно повышать видимость крайних элементов обеих сторон, получается значительно более мощный процесс.

Для А постоянно демонстрируются наиболее агрессивные представители Б.

Для Б — наиболее агрессивные представители А.

Каждая сторона видит:

«враг действительно существует».

Каждая начинает:

мобилизоваться;

искать собственных радикалов;

оправдывать жёсткие меры;

снижать доверие к умеренным.

Умеренный участник оказывается между двумя давлениями.

Своими он воспринимается как слабый.

Другими — всё равно как представитель враждебной группы.

В результате пространство центра сжимается.

А крайности растут.

Именно это является наиболее опасным соединением внешней амплификации с механизмом самопроизводящегося врага.

Внешнему субъекту уже не нужно непосредственно управлять конфликтом.

Достаточно время от времени увеличивать энергию петли.

После этого действует внутренний механизм:

радикал А ; страх Б ; радикализация Б ; страх А ; радикализация А.

Возникает политический автогенератор.

И здесь можно сформулировать центральный вывод всей части на данном этапе:

наиболее эффективный внешний множитель — тот, который после запуска всё меньше нуждается во внешнем воздействии.

Общество начинает выполнять работу самостоятельно.

Русский радикал убеждает меньшинство, что ему угрожают.

Радикал меньшинства убеждает русского, что угроза реальна.

Каждый увеличивает аудиторию другого.

Каждый укрепляет аргументацию противника.

Каждый субъективно защищает свою группу.

Но система в целом движется к уменьшению общего политического «мы».

Именно здесь проблема внешнего влияния соединяется с проблемой квазипатриотизма окончательно.

Внешний субъект не обязательно создаёт «предателя».

Иногда гораздо эффективнее использовать искреннего патриота, чья модель патриотизма объективно увеличивает внутренний конфликт.

Причём сам этот патриот может оставаться убеждённым противником иностранного государства, которое использует производимый им политический эффект.

Это и есть наиболее сложная форма инструментализации.

Она требует от исследователя отказаться от примитивной схемы:

агент — куратор — приказ.

И перейти к значительно более сложной:

внутренняя идентичность ; собственная политическая мотивация ; дезинтеграционный эффект ; внешнее обнаружение ; селективная амплификация ; взаимная радикализация ; автономное воспроизводство конфликта.

После установления этой общей механики можно переходить к значительно более трудному вопросу.

Не к тому, возможны ли подобные операции.

Официальные документы уже показывают, что соответствующие классы методов и угроз признаются реальными.

Следующий вопрос требует гораздо более высокого стандарта доказательства:

какие конкретные государства, структуры и сети способны использовать российские квазипатриотические и этнонационалистические конфликты; где существует документально подтверждённая деятельность; где только косвенные признаки; а где начинается политически удобная, но недоказанная конспирология.

Именно с этого должна начинаться следующая глава — «Западное направление».

*****

Глава 29. Западное направление
Разговор о «западном влиянии» требует особенно строгого языка.

Само выражение «Запад» слишком легко создаёт ложное представление о едином политическом субъекте, обладающем одной стратегией, единым центром управления и общей системой операций.

В действительности Соединённые Штаты, Великобритания, государства Европейского союза, институты ЕС, НАТО, государственные разведывательные структуры, военные ведомства, фонды, СМИ, университеты, неправительственные организации и частные технологические компании представляют собой множество субъектов с несовпадающими полномочиями и иногда различающимися интересами.

Поэтому формула:

«Запад управляет…»

для серьёзного исследования практически бесполезна.

Необходимо спрашивать:

какое государство?

какая структура?

какой инструмент?

какой субъект внутри России?

какой канал связи?

какой политический результат?

Только после этого разговор о внешнем влиянии приобретает аналитический смысл.

Но противоположная крайность также ошибочна.

Западные государства открыто располагают инструментами:

публичной дипломатии;

международного вещания;

финансирования зарубежных программ;

работы с гражданским обществом;

стратегических коммуникаций;

военно-информационных и психологических операций;

а в американском законодательстве прямо существует категория covert action — скрытой государственной деятельности, направленной на влияние на политические, экономические или военные условия за рубежом при условии, что роль правительства США не должна быть очевидной или публично признанной. Такие действия требуют президентского решения и предусмотренного законом уведомления разведывательных комитетов Конгресса.

Следовательно, сама возможность скрытого воздействия является не конспирологической гипотезой, а институционально и юридически признанной категорией государственной деятельности.

Но возможность ещё не означает доказанность конкретной операции.

И именно между этими двумя положениями должна строиться настоящая глава.

1. Государственные интересы и операции влияния
Любое крупное государство стремится влиять на внешнюю среду.

Это нормальное свойство международной политики.

Дипломатия уже является формой влияния.

Экономическая политика.

Международное образование.

Медиа.

Культурный обмен.

Работа с элитами.

Публичная дипломатия.

Всё это воздействует на представления иностранных обществ.

Соединённые Штаты совершенно открыто формулируют эту задачу. В феврале 2026 года Государственный департамент, объясняя новую политику грантов публичной дипломатии, прямо называл такие программы одним из инструментов продвижения американских интересов и подчёркивал возможность посольств и консульств создавать локальные программы для работы с иностранными аудиториями. Отдельная карьерная страница Госдепартамента определяет задачу офицеров публичной дипломатии как продвижение американских интересов за рубежом посредством коммуникации с иностранными аудиториями.

Сам по себе этот факт не имеет ничего тайного.

Наоборот.

Перед нами официально признанная мягкая сила.

Но именно здесь необходимо отказаться от наивной бинарности:

либо обычная дипломатия,

либо спецоперация.

Между ними существует целый спектр.

На одном полюсе — полностью открытое культурное мероприятие.

Далее:

образовательный грант;

работа с журналистами;

поддержка общественной организации;

международное вещание;

кампания стратегических коммуникаций;

информационная операция;

психологическая операция;

скрытая операция влияния.

Разные формы имеют разные правовые режимы и разные уровни скрытности.

Именно поэтому термин «операция влияния» нельзя использовать как синоним «тайной операции спецслужбы».

Публичная дипломатия тоже влияет.

Вопрос в:

прозрачности;

субъекте;

методе;

степени управления.

Применительно к России открытая работа с зарубежными аудиториями документируется непосредственно американскими источниками. Подготовленная Госдепартаментом в конце 2025 года стратегия по России и Беларуси прямо упоминает дипломатическое взаимодействие, контакты между людьми и программы, ориентированные на поддержку американских ценностей.

Следовательно, утверждение:

«западные государства пытаются влиять на российское общество»

само по себе тривиально.

Они этого не скрывают.

Гораздо более серьёзный вопрос:

пытаются ли они использовать именно российский квазипатриотизм, межэтнические противоречия и национализм большинства в качестве дезинтеграционного инструмента?

И вот здесь уровень доказательности резко снижается.

Открытая публичная дипломатия этого не доказывает.

2. Открытые доктринальные документы
Предыдущие главы уже показали, что западные доктринальные и концептуальные документы признают целый ряд механизмов информационного воздействия.

Foreign malign influence.

FIMI.

Hybrid threats.

Information operations.

Psychological operations.

Cognitive warfare.

Особенно значимо, что в американских и европейских материалах эксплуатация существующей поляризации рассматривается как вполне реальный метод операций влияния. Американские документы по foreign malign influence говорят об использовании воспринимаемых социополитических расколов и усилении уже существующей поляризации; EEAS рассматривает разжигание внутренних разделений как характерный эффект FIMI.

Это чрезвычайно важно для нашего исследования.

Потому что даёт теоретическую основу следующей гипотезе:

если иностранная структура считает эксплуатацию внутренних расколов эффективной против себя, нет оснований считать сам механизм невозможным в обратном направлении.

Но необходимо подчеркнуть слово:

механизм.

Документ, объясняющий, как Россия, Китай или Иран способны использовать американскую поляризацию, не является доказательством того, что США проводят аналогичную операцию в России.

Он доказывает другое:

западные специализированные структуры считают такую технологию реальной.

Следовательно, исследователь вправе искать её применение.

Но не вправе объявлять применение доказанным до обнаружения конкретной цепочки.

Ещё более показательно американское законодательство о covert action.

Оно не описывает мифологическую практику противников США.

Оно регулирует собственную американскую скрытую деятельность за рубежом. В действующей редакции 50 U.S.C. § 3093 covert action прямо определяется через влияние на политические, экономические или военные условия за рубежом при сокрытии или непризнании роли американского правительства.

Отсюда следует строго ограниченный вывод:

скрытое политическое влияние за рубежом входит в законодательно предусмотренный инструментарий американской внешней политики.

Но из этого не следует:

«следовательно, конкретное российское националистическое движение управляется ЦРУ».

Между двумя утверждениями лежит вся шкала доказательности, которой будет посвящена глава 32.

3. Спецслужбы и специализированные структуры
Здесь необходимо различать несколько совершенно разных типов организаций.

Первый — собственно разведывательные службы.

Их конкретные операции по определению раскрываются лишь частично и обычно с большой задержкой.

В американской системе сама возможность covert action закреплена законодательно, но конкретные действующие программы в большинстве случаев не являются публичными.

Второй тип — специализированные государственные структуры, занимающиеся контрвлиянием.

В ODNI действует Foreign Malign Influence Center — FMIC. Он начал работу в сентябре 2022 года и в настоящее время официально описывается как основной орган американского правительства, интегрирующий разведывательную информацию по foreign malign influence.

В ФБР существует Foreign Influence Task Force, созданная в 2017 году для выявления и противодействия иностранным операциям влияния против США.

В Государственном департаменте после организационных изменений функционирует Counter Foreign Information Manipulation and Interference Hub — R/CFIMI; официальный справочник Госдепартамента фиксирует это подразделение как действующую структуру.

В ЕС существует инфраструктура EEAS по противодействию FIMI, причём в 2026 году опубликован уже четвёртый ежегодный отчёт о соответствующих угрозах.

Но здесь возникает чрезвычайно важная методологическая ловушка.

Наличие большого аппарата противодействия иностранному влиянию не доказывает автоматически наличие зеркального аппарата наступательного влияния с теми же структурами и теми же методами.

FMIC прежде всего анализирует угрозы Соединённым Штатам.

FBI FITF расследует иностранное воздействие внутри США.

EEAS FIMI занимается обнаружением и противодействием манипуляции.

Следовательно, нельзя писать:

«FMIC проводит операции по раскачиванию России»

без соответствующих документов.

Таких документов в исследованных открытых источниках нет.

Правильнее сказать:

существование подобных специализированных структур показывает масштаб институционального внимания Запада к технологиям влияния, но не устанавливает их конкретного наступательного применения против российского квазипатриотизма.

4. Негосударственные посредники
Значительно более сложным является мир организаций, формально не являющихся государственными органами, но включённых в систему внешнеполитического воздействия.

Наиболее показателен National Endowment for Democracy — NED.

Сам NED определяет себя как частную некоммерческую организацию, получающую ежегодное финансирование Конгресса США через Государственный департамент. Его независимый совет определяет распределение средств, а сама организация прямо подчёркивает, что её негосударственный статус позволяет работать там, где прямой американской государственной структуре это было бы сложнее.

Это чрезвычайно интересная институциональная форма.

Она не является спецслужбой.

Не является государственным ведомством.

Но финансируется преимущественно публичными американскими средствами и сознательно реализует проекты политико-институционального характера за рубежом.

В 2025 финансовом году NED указывает для России около 11,8 млн долларов прямых и связанных с основными институтами грантов. Его текущая евразийская программа открыто говорит о поддержке независимой информации, обхода цензуры и гражданских организаций, в том числе ориентированных на российскую аудиторию.

Как это классифицировать?

Не как тайную операцию.

Финансирование в данном случае в значительной степени публично.

Но и не как нейтральную благотворительность.

NED сам говорит, что его деятельность направлена на развитие демократических институтов за рубежом и связана с долгосрочными американскими интересами.

То есть перед нами политическое внешнее воздействие открытого типа.

Аналогично действуют:

исследовательские центры;

фонды;

университетские программы;

правозащитные структуры;

медиапроекты;

диаспоральные организации.

Но сам факт иностранного финансирования не превращает получателя в управляемого агента.

Эту границу необходимо защищать особенно тщательно.

Иначе будет воспроизведён тот самый квазипатриотический механизм, который мы критикуем:

контакт с иностранцем ; иностранное влияние ; нелояльность ; предательство.

Это недопустимая логическая цепочка.

5. Что доказано документально
Теперь необходимо зафиксировать твёрдый слой.

Документально доказано, что западные государства:

проводят публичную дипломатию в отношении иностранных обществ;

финансируют зарубежные общественные, медийные, образовательные и политико-институциональные программы;

разрабатывают методы стратегических коммуникаций;

имеют военные доктрины информационных и психологических операций;

создают специальные структуры для анализа влияния;

американское право предусматривает скрытые операции, направленные на влияние на условия за рубежом;

американские публичные программы продолжают работать с российской аудиторией и российскими общественными структурами.

Документально доказано и другое:

современные государства способны скрыто финансировать локальные медиаструктуры и управлять частью их деятельности.

Здесь полезен не российский, а зеркальный американский кейс.

В обвинительном заключении Министерства юстиции США 2024 года утверждалось, что сотрудники RT направили около 10 млн долларов через скрытую финансовую инфраструктуру американской медиакомпании, использовали фиктивные персоны и вмешивались в производство и размещение контента. Это пример того, как современная операция влияния может быть документирована через финансирование, внутренние коммуникации, инструкции и контроль содержания.

Для нашей книги этот пример важен не как обвинение России.

Он показывает стандарт доказательства.

Вот что выглядит как реальная доказательная цепочка:

деньги;

контракты;

посредники;

переписка;

фиктивные личности;

редакционные указания;

контроль публикаций.

Именно такого типа доказательства необходимо искать, если мы хотим утверждать западное управление конкретным российским квазипатриотическим движением.

6. Что является обоснованной гипотезой
Обоснованной гипотезой можно считать следующее.

Если западные стратегические структуры:

изучают социальную поляризацию;

считают эксплуатацию существующих расколов реальным инструментом влияния;

обладают инфраструктурой работы с иностранными аудиториями;

финансируют общественные и информационные проекты;

а в американской системе законодательно существует covert action,

то использование российской этнической, региональной, конфессиональной или квазипатриотической поляризации принципиально находится внутри спектра возможных инструментов внешней политики.

Это сильная гипотеза возможности.

Более конкретная гипотеза:

внешнему субъекту может быть выгодно усиливать не только антироссийские, но и радикально российско-патриотические нарративы, если они увеличивают внутреннее отчуждение.

Например, если этнически эксклюзивистская риторика русского националиста повышает привлекательность национализма меньшинства, она объективно становится потенциальным ресурсом операции влияния.

Это системно обоснованная гипотеза.

Но пока нет доказательств контактов, финансирования или координации, нельзя переходить к утверждению:

«этот националист сознательно работает на западную спецслужбу».

Тем более нельзя автоматически переходить к:

«управляется ею».

7. Что остаётся предположением
В пределах рассмотренных открытых источников не доказано, что западные спецслужбы систематически управляют современными российскими этнонационалистическими или квазипатриотическими движениями с целью территориального распада России.

Не доказана универсальная схема, при которой:

одновременно финансируется русский национализм;

национализм российских меньшинств;

затем обе стороны сознательно сталкиваются.

Такой механизм теоретически рационален.

Он совместим с общей логикой поляризационной операции.

Но совместимость с логикой операции не является доказательством её существования.

Именно здесь проходит граница серьёзного исследования.

Мы не должны писать:

«Этого нет, потому что доказательств нет».

Отсутствие обнаруженного доказательства не гарантирует отсутствия скрытого действия.

Но столь же недопустимо:

«Раз операция возможна, значит, она есть».

Поэтому правильная формула:

на уровне открытых источников наличие западной инфраструктуры влияния доказано; наличие инструментов скрытого воздействия институционально предусмотрено; использование общественной поляризации как механизма известно и доктринально анализируется; но конкретное западное оперативное управление российским квазипатриотизмом должно доказываться по каждому кейсу отдельно.

Именно такой стандарт мы должны затем применить и к Турции.

Глава 30. Турецкое и пантюркистское направление
Турецкое направление принципиально отличается от западного.

Здесь основной ресурс — не универсалистская идеология демократии и не трансатлантическая институциональная система.

Главным ресурсом выступает культурно-языковое родство.

Тюркский мир.

Общая история.

Родственные языки.

Исламская культура значительной части тюркских народов.

Историческая память.

Образовательные и культурные связи.

Турция обладает уникальным преимуществом:

она способна обращаться к различным тюркским обществам не как полностью внешний субъект, а как культурно близкий центр.

Это создаёт огромный потенциал мягкой силы.

Но снова необходимо различать:

культурную дипломатию;

пантюркистскую идеологию;

геополитическую интеграцию;

скрытое политическое воздействие.

Это не одно и то же.

1. Турция и пространство тюркских идентичностей
Современная Турция совершенно открыто рассматривает тюркский мир как особое пространство внешней политики.

Министерство иностранных дел Турции определяет целью Организации тюркских государств углубление сотрудничества и солидарности между тюркскими государствами на основе общей истории, языка и культуры. Официальный Turkic World Vision 2040 предусматривает движение отношений государств-членов от сотрудничества к постепенной интеграции.

В марте 2026 года министр иностранных дел Турции Хакан Фидан публично говорил о необходимости большей солидарности тюркского мира и выработки совместных позиций по региональным и глобальным вопросам.

Перед нами не конспирология.

Это открытая геополитическая программа сотрудничества.

Её основной институциональный контур сегодня проходит прежде всего через суверенные тюркские государства:

Турцию;

Азербайджан;

Казахстан;

Кыргызстан;

Узбекистан;

и государства-наблюдатели.

Но культурное понятие «тюркского мира» шире списка членов ОТГ.

Оно потенциально включает сообщества, живущие внутри других государств.

И именно здесь для России появляется особая чувствительность.

Потому что Россия сама содержит множество тюркских народов.

Следовательно, тюркская культурная интеграция внешнего пространства неизбежно взаимодействует с внутренними российскими идентичностями.

Но взаимодействует не значит подрывает.

Эту разницу необходимо удерживать.

2. Пантюркизм как идеология и как геополитический ресурс
Пантюркизм в своём максимально широком варианте предполагает особую историческую, культурную, а иногда и политическую общность тюркских народов.

Но современные официальные институты тюркского сотрудничества не следует автоматически отождествлять с радикальным пантюркизмом.

ОТГ является межгосударственной организацией суверенных государств.

Её официальная Vision 2040 говорит о постепенной интеграции стран-участниц, экономическом, транспортном, культурном, образовательном и иных формах сотрудничества.

Это принципиально отличается от идеи объединения всех тюркских территорий независимо от существующих границ.

Однако даже умеренная культурная концепция создаёт геополитический ресурс.

Если человек начинает мыслить себя одновременно:

татарином;

тюрком;

мусульманином;

участником общего тюркского культурного пространства,

у него возникает дополнительный транснациональный уровень идентичности.

Сам по себе он совершенно совместим с российским гражданством.

Но вопрос, как всегда, состоит в отношении идентичностей.

Если тюркская принадлежность воспринимается как дополнительная культурная связь — конфликта нет.

Если она начинает интерпретироваться как политическая принадлежность, конкурирующая с российской, возникает другой механизм.

Именно этот переход является потенциальным объектом внешней инструментализации.

3. Поволжье, Кавказ, Сибирь и Центральная Азия
Для Турции тюркское пространство неоднородно.

Центральная Азия — пространство суверенных государств, с которыми Турция может выстраивать полноценные межгосударственные отношения.

Поволжье, часть Северного Кавказа, Сибирь и другие регионы России — совершенно другая юридическая и политическая ситуация.

Тюркские сообщества здесь являются гражданами Российской Федерации.

Следовательно, любая внешняя политика в отношении них неизбежно касается вопроса российского суверенитета.

Но культурные связи при этом реальны и институционально поддерживаются.

Турецкая Presidency for Turks Abroad and Related Communities — YTB — официально относит к сфере своей деятельности «родственные сообщества», включая тюркоязычные меньшинства и регионы. Само ведомство заявляет, что работает через образование, культуру, академическую сферу, искусство, медиа и гражданское общество в целях, связанных в том числе со средне- и долгосрочными внешнеполитическими задачами Турции.

Это чрезвычайно важный первичный источник.

Он показывает:

работа с родственными культурными сообществами прямо входит в институциональную систему внешней политики Турции.

Но снова:

из этого ещё не следует антигосударственная работа против России.

Та же инфраструктура может использоваться исключительно для:

языковых программ;

академического обмена;

культурных мероприятий;

исторической памяти.

В России действует Yunus Emre Institute, официальная миссия которого состоит в распространении турецкого языка и культуры и развитии культурной дипломатии; официальный российский сайт института фиксирует его присутствие в стране и работу в сфере языка и культуры.

Это мягкая сила в её классическом виде.

Вопрос о политической инструментализации начинается только на следующем уровне.

4. Культурная политика и политическая инструментализация
Культура не является политически нейтральной.

Но это не означает, что всякая культурная дипломатия представляет собой политическую операцию.

Необходимо различать как минимум четыре уровня.

Первый:

знакомство с культурой Турции.

Второй:

укрепление общетюркской идентичности.

Третий:

создание устойчивых транснациональных сетей людей, ориентированных на Турцию как культурный центр.

Четвёртый:

использование этих сетей для конкретной политической мобилизации внутри другого государства.

Первые три вполне могут существовать открыто.

Четвёртый требует отдельного доказательства.

Именно здесь особенно важно не повторить ошибку квазипатриотической подозрительности.

Татарин, изучающий турецкий язык, не становится турецким агентом.

Участие в тюркском культурном мероприятии не является сепаратизмом.

Симпатия к Турции не равна нелояльности России.

Но при возникновении внутреннего российско-татарского конфликта существующая культурная сеть теоретически может стать инфраструктурой передачи политических смыслов.

Это то же самое различие между:

ресурсом

и

операцией.

Наличие ресурса доказуемо.

Использование его в операции должно доказываться отдельно.

5. Государственные и негосударственные сети
Турецкая система мягкой силы действительно многослойна.

В неё входят:

Министерство иностранных дел;

Организация тюркских государств;

YTB;

T;KA;

Yunus Emre Institute;

университетские и стипендиальные программы;

культурные организации;

медиа;

общественные фонды;

диаспоральные сообщества.

T;KA официально указывает, что была создана в 1992 году прежде всего для выстраивания сотрудничества с новыми тюркскими республиками и близкими Турции регионами, а сегодня работает в значительно более широкой географии.

YTB прямо говорит о работе с родственными сообществами, гражданским обществом, медиа, образовательными и культурными программами.

OTS формирует институциональную рамку межгосударственной тюркской интеграции.

В совокупности это представляет серьёзный ресурс культурного и политического влияния.

Но наличие развитого ресурса влияния не доказывает наличия скрытого управления.

Особенно необходимо осторожно относиться к утверждениям о турецких спецслужбах.

Разведывательные службы по своей природе не раскрывают значительную часть операций.

Но отсутствие открытого документа нельзя заменять фантазией.

Поэтому для конкретного российского движения нам снова необходимы:

финансовые следы;

переписка;

координация;

свидетельства постановки задач;

организационные связи.

Без них мы можем говорить только о среде потенциального влияния.

6. Границы доказуемого
На сегодняшний день в открытых источниках вполне доказуемо:

Турция рассматривает тюркский мир как приоритетное пространство культурного и геополитического сотрудничества;

существует институциональная стратегия углубления тюркской интеграции;

турецкие государственные структуры открыто работают с тюркоязычными и родственными сообществами через образование, культуру, медиа и гражданское общество;

такая деятельность связывается самими турецкими институтами с внешнеполитическими задачами.

Можно также обоснованно предположить:

при серьёзном обострении этнополитической ситуации внутри России развитые культурные и транснациональные сети способны приобрести политическое значение.

Но утверждение:

«Турция систематически создаёт сепаратизм среди российских тюркских народов»

требует существенно более сильного корпуса доказательств, чем сама деятельность YTB, T;KA, OTS или Yunus Emre Institute.

Тем более нельзя автоматически считать пантюркистом каждого человека, ориентированного на турецкую культуру.

Здесь снова действует главный принцип:

идентичность — не операция; контакт — не управление; культурное влияние — не сепаратизм.

Но именно потому, что культурная инфраструктура реальна, её политическую трансформацию в кризисной ситуации необходимо уметь исследовать.

Глава 31. Ближневосточное направление
Термин «ближневосточное направление» ещё более условен, чем «западное».

Ближний Восток не является единым цивилизационным и политическим субъектом.

Саудовская Аравия.

Иран.

Катар.

Объединённые Арабские Эмираты.

Египет.

Другие государства.

Они различаются:

геополитическими интересами;

религиозными школами;

отношениями с Россией;

отношениями между собой;

инструментами мягкой силы;

степенью связи религиозных институтов с государством.

Поэтому говорить о едином «арабском» или «мусульманском» направлении внешнего воздействия методологически невозможно.

Тем более невозможно включать его в пантюркизм.

1. Почему его нельзя смешивать с пантюркизмом
Пантюркистская логика строится прежде всего на:

языке;

этническом родстве;

исторической тюркской общности.

Ближневосточные исламские сети строятся прежде всего на:

религии;

богословской традиции;

конфессиональных школах;

идее уммы;

образовательной или благотворительной инфраструктуре.

Арабский мир не является тюркским.

Иран тем более представляет отдельный персоязычный и преимущественно шиитский геополитический центр.

Следовательно, татарин-мусульманин теоретически может одновременно находиться внутри нескольких транснациональных пространств:

тюркского;

исламского;

российского;

регионального.

И каждое из них предлагает разные идентификационные связи.

Это необходимо различать.

Именно пересечение идентичностей, а не их простое наличие, создаёт политическую сложность.

2. Конфессиональные сети
Ислам по своей природе обладает транснациональным измерением.

Религиозные авторитеты.

Образовательные учреждения.

Паломничество.

Фонды.

Благотворительность.

Международные конференции.

Всё это соединяет мусульман разных стран.

Российские мусульманские организации также включены в такие сети.

Например, Muslim World League, базирующаяся в Саудовской Аравии, проводила крупную конференцию в Москве с участием российских государственных и религиозных представителей; в декабре 2025 года её генеральный секретарь встречался в Эр-Рияде с муфтием Москвы Альбиром Кргановым.

ОАЭ также развивают религиозно-культурную дипломатию в России: в 2025 году Sheikh Zayed Grand Mosque Centre реализовал проект в Московской соборной мечети совместно с российскими мусульманскими представителями.

Всё это документированные транснациональные религиозные связи.

Но они не являются доказательством подрывной деятельности.

Напротив, официальные программы Muslim World League и поддерживаемых ОАЭ религиозных платформ сегодня публично акцентируют межрелигиозный диалог, терпимость и противодействие экстремизму.

Это важная поправка.

Внешняя религиозная сеть может быть не радикализирующей, а контррадикализирующей.

Поэтому само иностранное происхождение религиозного контакта ничего не говорит о его политической функции.

3. Финансовые и образовательные каналы
Религиозное влияние часто распространяется не через политические партии, а через более мягкую инфраструктуру:

стипендии;

учебные заведения;

перевод литературы;

подготовку религиозных кадров;

строительство и поддержку культовых учреждений;

благотворительные программы;

образовательные центры;

международные конференции.

Большая часть подобной деятельности совершенно легальна.

Например, Qatar Charity открыто реализует международные проекты строительства мечетей и образовательных программ, рассматривая мечеть одновременно как религиозный и социально-образовательный центр.

Но образовательная инфраструктура может использоваться и совершенно иначе.

Особенно важен документированный случай иранского Al-Mustafa International University.

В 2020 году Министерство финансов США ввело санкции против университета, утверждая, что его международная сеть использовалась Корпусом стражей исламской революции — силами «Кудс» для разведывательного взаимодействия и вербовки иностранных студентов, включая набор в связанные с Ираном формирования. Это утверждение является официальной американской санкционной атрибуцией, а не нейтрально установленным мировым судом фактом, но оно показывает конкретный тип механизма, при котором образовательная структура может совмещать обычную образовательную функцию с государственно-силовой.

Именно поэтому финансирование или образование сами по себе не являются доказательством политической операции.

Но при наличии дополнительных данных они способны становиться её инфраструктурой.

Снова необходима шкала.

4. Транснациональные религиозные идентичности
Для верующего религиозная общность не заканчивается на государственной границе.

Православный ощущает связь с мировым православием.

Католик — с глобальной церковью.

Мусульманин — с уммой.

В этом нет ничего необычного.

Проблема возникает только тогда, когда внешний политический субъект пытается превратить духовную солидарность в конкурирующую политическую лояльность.

И здесь возможны разные сценарии.

Один:

«ты российский мусульманин и одновременно часть мировой исламской общины».

Противоречия нет.

Другой:

«твоя настоящая солидарность должна принадлежать религиозному миру, а национальное государство вторично».

Здесь уже возникает потенциальный конфликт.

Но сам факт транснациональной религиозной идентичности ещё ничего не доказывает.

Поэтому государство, которое начинает воспринимать любую международную религиозную связь как нелояльность, способно само усилить радикальную интерпретацию.

Мы снова видим знакомый механизм:

подозрение ; отчуждение ; защитная конфессионализация ; рост внешней религиозной ориентации ; новое подозрение.

То есть чрезмерная контррадикализация способна сама становиться радикализирующим фактором.

5. Радикализация и контррадикализация
Особенность ближневосточного направления состоит в том, что разные внешние центры могут работать в противоположных направлениях.

Один экспортирует более жёсткую религиозно-политическую модель.

Другой — продвигает традиционалистскую, но государственно лояльную версию ислама.

Третий — межрелигиозный диалог.

Четвёртый — собственную геополитическую сеть.

Например, Muslim World League и Muslim Council of Elders в своих нынешних официальных программах делают акцент на борьбе с экстремизмом, религиозной враждой и фанатизмом.

В противоположность этому американская санкционная атрибуция в отношении Al-Mustafa показывает модель, при которой религиозно-образовательная инфраструктура, по утверждению США, могла использоваться для силовых и разведывательных целей.

Следовательно, формула:

«иностранное исламское влияние»

сама по себе бессодержательна.

Нужно спрашивать:

какая школа;

какое государство;

какая организация;

какая программа;

какой политический эффект.

6. Государственные интересы различных ближневосточных центров
Различные государства заинтересованы в международном религиозном влиянии по разным причинам.

Оно способно давать:

мягкую силу;

авторитет внутри исламского мира;

дипломатические связи;

контакты с элитами;

символический капитал;

образовательные сети;

долгосрочные отношения с будущими религиозными лидерами.

Саудовская Muslim World League сама подчёркивает глобальный характер своей деятельности и связь с исламскими обществами по всему миру.

Поддерживаемые ОАЭ международные религиозные инициативы строят собственную сеть вокруг языка умеренности, межрелигиозного диалога и «human fraternity».

Иран обладает совершенно другой государственно-религиозной моделью; документированные американскими санкционными материалами связи Al-Mustafa с IRGC-QF показывают, по крайней мере в одном конкретном кейсе, возможность пересечения религиозного образования и силовой государственной политики.

Следовательно, Ближний Восток является не одной линией влияния.

Это конкурирующее поле центров, каждый из которых способен стремиться к присутствию в одной и той же мусульманской аудитории.

Для России это означает двойственную возможность.

Внешняя связь может:

укреплять умеренную исламскую идентичность, совместимую с российской;

либо в определённых случаях способствовать появлению транснациональной политической лояльности, конкурирующей с государственной.

Определить, какой процесс происходит, можно только эмпирически.

7. Границы доказуемого
Доказуемо, что:

российские исламские организации находятся в международных религиозных сетях;

ближневосточные организации ведут культурную, религиозную, образовательную и благотворительную деятельность транснационального масштаба;

различные государства используют религиозную дипломатию как элемент мягкой силы;

существуют документированные обвинения и санкционные кейсы, в которых образовательная религиозная инфраструктура связывалась с силовыми государственными структурами.

Но из этого не доказано:

что российские мусульманские организации в целом управляются зарубежными центрами;

что иностранное финансирование автоматически производит нелояльность;

что контакты российского муфтия с зарубежной религиозной организацией представляют операцию влияния;

что религиозное возрождение российских мусульман является результатом внешнего управления.

Такие выводы были бы методологически несостоятельны.

Именно поэтому все три рассмотренных направления — западное, турецкое и ближневосточное — требуют общей шкалы доказательности.

Глава 32. От влияния к управлению: шкала доказательности
Это, возможно, одна из наиболее методологически важных глав книги.

Без неё весь раздел о внешнем факторе способен разрушить научную ценность исследования.

Потому что существует огромный соблазн двигаться по цепочке:

кому-то выгодно ; значит, он поддерживает ; значит, финансирует ; значит, управляет ; значит, завербовал.

Ни один из этих переходов не является автоматическим.

Совпадение интересов и агентурная связь находятся на противоположных концах доказательной шкалы.

Между ними располагается множество промежуточных состояний.

Причём некоторые из них политически значимы сами по себе.

В американском руководстве по FARA содержится особенно важный для нас принцип: совпадение взглядов человека с интересами иностранного государства само по себе не делает его агентом; для агентского отношения необходима связь, предполагающая действие по приказу, просьбе, под руководством или контролем иностранного принципала.

Эту норму полезно вывести за пределы американского законодательства и превратить в общий методологический принцип.

Выгода — не доказательство управления.

Теперь построим шкалу.

1. Совпадение интересов
Это минимальный уровень.

Внутренний субъект совершает действие, которое объективно выгодно иностранному государству.

Например, российский националист усиливает межэтнический конфликт.

Иностранному противнику России выгодно снижение российской связности.

Интересы совпали.

Что это доказывает?

Только одно:

существует функциональная совместимость результатов.

Не доказаны:

контакт;

финансирование;

осведомлённость;

координация.

Человек может вообще ненавидеть государство, которому объективно помогает его действие.

Поэтому формула:

«Кому выгодно?»

может быть началом расследования.

Но никогда не должна быть его концом.

Необходимые доказательства для первого уровня:

анализ политического эффекта;

открытые государственные интересы внешнего субъекта;

сопоставление последствий.

Но никаких выводов об организационной связи делать нельзя.

2. Информационная амплификация
Второй уровень возникает, когда внешний субъект не просто получает выгоду, а активно усиливает сообщение внутреннего актора.

Например:

регулярно цитирует его;

переводит;

показывает определённой аудитории;

покупает продвижение;

распространяет через связанную сетевую инфраструктуру.

Здесь уже существует действие внешнего субъекта.

Но всё ещё может отсутствовать связь с самим автором.

Автор может вообще не знать, что его используют.

Необходимые доказательства:

сетевой анализ;

история публикаций;

данные рекламных кабинетов;

репосты;

связанные аккаунты;

документированное происхождение кампании.

На этом уровне допустима формулировка:

«внешний субъект инструментализирует контент данного актора».

Но ещё недопустимо:

«актор работает на внешний субъект».

3. Контакты
Третий уровень — наличие контактов.

Встречи.

Переписка.

Телефонные разговоры.

Участие в совместных мероприятиях.

Контакты с дипломатами.

Сотрудниками фонда.

Иностранными политиками.

Но контакт — самая переоцениваемая категория.

Журналист контактирует с иностранцами по профессии.

Учёный — по работе.

Политик — по дипломатическим причинам.

Религиозный лидер — в международных межконфессиональных сетях.

Сам факт встречи практически ничего не доказывает о содержании отношений.

Необходимые доказательства:

достоверная фиксация контакта;

контекст;

тематика;

регулярность;

связь контакта с последующими действиями.

Только тогда контакт приобретает аналитическое значение.

4. Материальная поддержка
Четвёртый уровень существенно сильнее.

Возникает ресурс.

Деньги.

Оборудование.

Оплата поездок.

Грант.

Помещение.

Техническая инфраструктура.

Реклама.

Но и здесь необходимо различать прозрачное и скрытое финансирование.

Открытый грант на исследование — одно.

Скрытый перевод через цепочку фиктивных организаций — другое.

Финансирование уже устанавливает материальную связь.

Но не обязательно устанавливает управление.

Получатель может сохранять значительную автономию.

Необходимые доказательства:

банковские документы;

контракты;

грантовые соглашения;

бухгалтерия;

данные о конечном источнике средств.

На этом уровне допустимо говорить:

«субъект материально поддерживается внешним источником».

Но не обязательно:

«управляется им».

5. Организационное содействие
Следующая ступень:

внешний субъект помогает не только ресурсами, но и строить деятельность.

Например:

обучает сотрудников;

предоставляет технологию;

создаёт медиаплатформу;

организует конференции;

формирует сеть;

помогает в подборе кадров;

создаёт доступ к аудитории.

Это уже более глубокая связь.

Однако организационная помощь тоже может существовать без контроля содержания.

Необходимы:

программы обучения;

служебная переписка;

контракты;

планы мероприятий;

подтверждения инфраструктурной поддержки.

6. Координация
Координация означает уже не просто помощь.

Обе стороны согласуют действия.

Например:

время публикаций;

тематику;

целевые аудитории;

последовательность мероприятий;

распределение ролей.

На этом уровне появляется совместное планирование.

Это качественный переход.

Именно здесь становится обоснованным говорить о координированном внешнем влиянии.

Необходимые доказательства:

переписка;

протоколы;

календарные планы;

записи встреч;

синхронные действия, подкреплённые доказательством коммуникации.

Одной статистической синхронности недостаточно.

Она может быть случайной или объясняться общей реакцией на событие.

7. Постановка задач
Постановка задач означает вертикализацию отношений.

Один субъект уже не просто согласует действия.

Он сообщает другому:

что необходимо сделать.

«Опубликовать материал».

«Организовать мероприятие».

«Поднять тему».

«Связаться с конкретным человеком».

«Создать организацию».

«Собрать информацию».

Это уже очень сильный уровень доказательства управления.

Необходимы:

прямые инструкции;

сообщения;

документы;

свидетельские показания;

аудиозаписи;

доказанный порядок «задача — исполнение».

Именно такой тип материала является ключевым в реальных делах о незаконной иностранной агентской деятельности.

Например, в американском деле 2026 года против лица, признавшего работу на китайскую разведку, Министерство юстиции описывало конкретные taskings, получение отчётов, оборудование для связи, передачу информации и выплаты.

Вот что такое доказательная постановка задачи.

8. Операционное управление
На следующем уровне внешний центр:

определяет задачи;

распределяет ресурсы;

получает отчёт;

корректирует действия;

контролирует сроки;

оценивает результат.

Внутренний субъект уже становится частью управляемой операции.

Не обязательно формальным разведывательным агентом.

Но его деятельность функционально входит в чужую управленческую структуру.

Необходимые доказательства должны показывать контур управления:

задача;

исполнение;

отчёт;

коррекция;

новая задача.

Если такой цикл доказан, термин «операционное управление» обоснован.

9. Агентурная связь
Это наиболее сильная категория.

Использовать её следует только при максимально высоком стандарте доказательства.

Не каждый оплачиваемый активист является агентом разведки.

Не каждый иностранный агент в юридическом смысле является разведывательным агентом.

Не каждый человек, выполняющий политическое поручение иностранного правительства, является участником спецслужбистской сети.

Следовательно, само слово «агентура» требует доказательства соответствующего характера отношений.

Это могут быть:

признание самого участника;

судебно установленные факты;

рассекреченные документы;

служебные документы разведки;

перехваченные и достоверно атрибутированные коммуникации;

данные о вербовке;

конспиративной связи;

псевдонимах;

тайных выплатах;

регулярной отчётности;

оперативных инструкциях.

Американская судебная практика полезна здесь как иллюстрация уровня требуемых данных. Например, в деле 2026 года Министерство юстиции описывало признанное обвиняемым получение заданий от лиц, которых он связывал с китайскими государственными структурами, подготовку отчётов, вербовочное посредничество, использование оборудования для связи и выплаты не менее 100 тысяч долларов.

До появления доказательств сопоставимого класса употреблять слово «агент» в отношении конкретного российского общественного деятеля научно некорректно.

10. Какие доказательства необходимы на каждом уровне
Теперь всю шкалу можно свести к одному принципу.

Чем выше утверждение об управлении, тем меньше допустима роль интерпретации и тем больше должна быть доля прямых доказательств.

На нижних уровнях допустим системный анализ.

Можно установить:

кому выгодно;

кто кого усиливает;

какой нарратив воспроизводится.

На средних уровнях требуются документированные связи:

контакт;

деньги;

инфраструктура;

организационная помощь.

На высоких:

переписка;

инструкции;

контроль;

отчёты;

управленческий цикл.

На максимальном:

доказательства агентурной или аналогичной скрытой зависимости.

Можно предложить следующую итоговую шкалу:

I. Совпадение интересов — функциональная совместимость.

II. Амплификация — внешний субъект использует внутренний контент.

III. Контакт — доказанное взаимодействие.

IV. Материальная поддержка — ресурсная связь.

V. Организационное содействие — помощь в построении деятельности.

VI. Координация — согласованное планирование.

VII. Постановка задач — вертикальное целеполагание.

VIII. Операционное управление — устойчивый цикл задача — исполнение — контроль.

IX. Агентурная связь — скрытые отношения, предполагающие соответствующий уровень подчинения и конспирации.

Именно между первым и девятым уровнями конспирология обычно совершает мгновенный прыжок.

Человек говорит:

«Его позиция выгодна Западу».

Через несколько предложений:

«Следовательно, он работает на западные спецслужбы».

Восемь аналитических ступеней исчезают.

Так исследование превращается в обвинительную мифологию.

Но существует и противоположная ошибка.

Человек говорит:

«Нет доказанной агентурной связи».

И делает вывод:

«Следовательно, внешнего воздействия вообще нет».

Это тоже неверно.

Между отсутствием связи и разведывательной агентурой существует огромная область:

амплификация;

использование;

финансирование;

сетевое содействие;

координация.

Именно здесь может происходить значительная часть современной политической инструментализации.

Поэтому центральную формулу этой главы следует сформулировать так:

совпадение интересов не является доказательством управления; отсутствие доказанного управления не является доказательством отсутствия инструментализации.

Это и есть необходимая эпистемологическая защита исследования.

Она позволяет одновременно:

не быть наивными;

не быть конспирологами.

Признавать существование внешних операций.

Но требовать доказательств.

Исследовать иностранное финансирование.

Но не объявлять любого получателя денег агентом.

Видеть транснациональные сети.

Но не превращать любую международную связь в предательство.

И главное — не позволять самой теме иностранного вмешательства превратиться в ещё одну форму квазипатриотизма.

Потому что если государство начнёт считать политически подозрительным каждого, кто:

общается с иностранцами;

учится за рубежом;

получает иностранный грант;

принадлежит к транснациональной религиозной сети;

говорит на тюркском языке;

обладает международными профессиональными связями,

оно само начнёт производить лояльностный налог для миллионов собственных граждан.

И тогда борьба с внешним влиянием запустит уже знакомый механизм внутреннего отчуждения.

В этом заключается последний парадокс данной части.

Контрразведывательная наивность опасна.

Но контрразведывательная паранойя также способна стать механизмом самораспада.

Сильное государство должно уметь различать:

иностранца и иностранного оператора;

контакт и управление;

грант и вербовку;

симпатию и подчинение;

транснациональную идентичность и политическую нелояльность;

влияние и агентуру.

Только тогда защита от внешнего множителя не превращается в новый внутренний множитель дезинтеграции.

*******

Глава 33. Конспирология как подарок реальной операции влияния
Исследование иностранного вмешательства сталкивается с парадоксом.

Чем реальнее существуют операции влияния, скрытое финансирование, прокси-структуры, информационные кампании и деятельность спецслужб, тем опаснее становится конспирологический способ мышления.

На первый взгляд должно быть наоборот.

Если тайные операции действительно существуют, разве повышенная подозрительность не является достоинством?

Нет.

Именно реальная скрытая деятельность требует максимально строгого различения между:

подозрением;

гипотезой;

косвенным признаком;

доказанным фактом;

вероятностным выводом;

установленным управлением.

Конспирология уничтожает эти различия.

Она начинает с возможного и незаметно превращает его в доказанное.

Есть мотив — значит, была операция.

Есть выгода — значит, был заказчик.

Есть контакт — значит, была вербовка.

Есть финансирование — значит, было управление.

Человек повторил выгодный иностранному субъекту тезис — значит, работает на него.

Такая логика кажется более «бдительной», чем осторожный анализ.

В действительности она делает общество менее способным обнаруживать настоящие операции влияния.

Потому что там, где подозрение становится доказательством, настоящее доказательство теряет ценность.

1. Почему нельзя объяснять всё спецслужбами
Спецслужбы существуют.

Операции влияния существуют.

Скрытые государственные действия существуют.

Само американское законодательство предусматривает covert action как особую категорию деятельности, а западные ведомства публично описывают иностранные операции влияния, прокси, скрытое финансирование, неаутентичные сети и использование сознательных и несознательных посредников.

Следовательно, тезис:

«спецслужбы никогда не участвуют в политических процессах других государств»

очевидно несостоятелен.

Но из существования таких операций не следует, что ими можно объяснять любой социальный конфликт.

Это принципиально.

Национализм может возникать без иностранного заказчика.

Религиозный радикализм — без иностранной вербовки.

Региональное недовольство — без внешней информационной операции.

Ксенофобия — без работы вражеских спецслужб.

Политическая поляризация — без иностранного финансирования.

Общество само способно производить:

страхи;

предрассудки;

конфликты интересов;

ошибочные политические решения;

радикальные идеологии;

внутренних предпринимателей конфликта.

Если всякая негативная динамика объясняется внешней операцией, внутренний механизм исчезает из анализа.

Это особенно опасно для темы настоящей книги.

Ведь квазипатриотизм интересует нас именно как эндогенный механизм самораспада.

Если каждую его форму немедленно объявить продуктом внешней разведки, исчезает главный вопрос:

почему подобная идеология вообще оказывается убедительной для российских граждан?

Если русский этнонационалист говорит, что Россия должна принадлежать преимущественно русским, недостаточно спросить, кто мог бы получить выгоду от его слов.

Необходимо понять:

почему сам человек так считает;

какая историческая память поддерживает его убеждение;

какие реальные социальные проблемы делают его аргумент привлекательным;

какая политическая среда позволяет распространяться этому нарративу.

Иначе мы заменяем социологию подозрением.

А это означает стратегическую слепоту.

Внешний актор может быть устранён.

Но внутренний механизм останется.

И произведёт следующий конфликт без всякой иностранной помощи.

Поэтому объяснение:

«это всё спецслужбы»

не является более глубокой версией политического анализа.

Часто это отказ от анализа.

2. Ложноположительные обвинения
В теории обнаружения существует классическая проблема:

система может пропустить реальную угрозу.

Это ложноотрицательный результат.

Но может произойти и противоположное:

угрозой объявляется то, что ею не является.

Это ложноположительный результат.

В политике последствия ложноположительной ошибки способны быть чрезвычайно серьёзными.

Представим общественного деятеля, который:

общается с иностранными коллегами;

участвует в международной конференции;

получал зарубежный грант;

придерживается взглядов, выгодных некоторому иностранному государству.

Из каждого факта можно построить подозрение.

Но ни один автоматически не доказывает управление.

Если государство или общество начинает массово перескакивать от подобных признаков к обвинению в агентурной деятельности, возникают несколько последствий.

Первое — инфляция обвинения.

Если «иностранными агентами» в бытовом политическом языке начинают считать всех неприятных или международно связанных людей, настоящая агентурная связь перестаёт восприниматься как качественно иное явление.

Второе — дискредитация расследования.

Когда множество громких обвинений оказываются недоказанными, аудитория начинает хуже верить и доказанным.

Третье — рост лояльностного налога.

Люди, имеющие международные профессиональные, культурные, этнические или религиозные связи, вынуждены постоянно подтверждать благонадёжность.

Четвёртое — самопроизводящееся отчуждение.

Человек, которого длительно и бездоказательно называют чужим, может действительно начать дистанцироваться от государства.

Пятое — информационная перегрузка.

Если всё подозрительно, ничто не выделяется.

Настоящая операция тонет в океане ложных сигналов.

Следовательно, борьба с ложноположительными обвинениями — не гуманитарная уступка в ущерб безопасности.

Это часть самой безопасности.

Высококачественная контрразведывательная система должна не только находить подозрительные связи.

Она должна уметь отбрасывать ложные гипотезы.

Именно поэтому даже официальные американские материалы, предупреждающие об иностранных операциях влияния, специально оговаривают, что совпадение мнений гражданина с нарративом иностранного актора само по себе не лишает его права придерживаться и распространять такие взгляды.

Это методологически чрезвычайно важная формула.

Совпадение содержания ещё не устанавливает происхождение содержания.

3. Совпадение интересов не равно управлению
Вернёмся к фундаментальному правилу предыдущей главы:

кому выгодно — не означает кто управляет.

Допустим, некоторый российский активист своими действиями увеличивает межэтнический конфликт.

Это выгодно государству, заинтересованному в ослаблении России.

Но существует несколько принципиально различных моделей.

Первая:

активист самостоятельно придерживается своих взглядов, а иностранный субъект вообще не знает о его существовании.

Вторая:

иностранный субъект знает о нём и использует его материалы без какого-либо контакта.

Третья:

существует контакт.

Четвёртая:

существует финансирование.

Пятая:

действия согласовываются.

Шестая:

поступают конкретные задачи.

Седьмая:

существует скрытое оперативное управление.

Смысл один и тот же.

Доказательная природа — совершенно разная.

Даже американское законодательство об иностранных агентах строит агентское отношение не просто на сходстве позиции, а на действии по приказу, просьбе, под руководством или контролем иностранного принципала.

Это полезный принцип далеко за пределами американского права.

Идеологическое совпадение — характеристика содержания.
Управление — характеристика отношения между субъектами.

Одно не доказывает другое.

Именно поэтому фраза:

«он говорит то же, что говорит наш противник»

может быть поводом исследовать происхождение нарратива.

Но не может сама быть итогом исследования.

4. Необнаруженное управление не равно отсутствию инструментализации
Однако противоположная ошибка столь же серьёзна.

Пусть расследование не обнаружило:

финансирования;

куратора;

постановки задач;

агентурной связи.

Следует ли из этого, что внешнего воздействия не было вообще?

Нет.

Потому что управление — только одна из форм инструментализации.

Иностранный субъект может использовать полностью независимого актора.

Может усиливать его материалы.

Переводить.

Цитировать.

Продвигать в определённой аудитории.

Представлять как «голос настоящей России».

Может встроить его высказывание в собственный нарратив.

Сам человек при этом ничего не знает.

Значит, не существует управления человеком.

Но существует управление распространением его политического продукта.

Это важнейшее различие.

Оно позволяет избежать бинарной ловушки:

либо агент;

либо никакого внешнего фактора.

Между этими полюсами находится огромное пространство.

Можно назвать его областью автономной инструментализации.

Внутренний субъект производит содержание самостоятельно.

Внешний субъект самостоятельно решает его использовать.

Они могут никогда не общаться.

Но политический эффект взаимодействия существует.

Именно этот тип воздействия особенно важен в цифровой среде.

Иностранному оператору не обязательно контролировать источник.

Достаточно контролировать часть каналов усиления.

Поэтому отсутствие доказанной агентурной связи действительно не доказывает отсутствия внешней инструментализации.

Но и здесь необходимы факты.

Не:

«они наверняка усиливают».

А:

какие аккаунты;

какие площадки;

какая последовательность;

какой объём распространения;

какая атрибуция;

какие технические признаки.

Иначе гипотеза снова превращается в конспирологию.

5. Стандарт доказательства
Серьёзное исследование внешнего влияния нуждается не только в фактах.

Оно нуждается в правилах обращения с фактами.

В этом отношении полезны даже стандарты самих разведывательных сообществ.

Действующая американская Intelligence Community Directive 203 требует от аналитических продуктов объективности, учёта качества и надёжности источников, отделения исходной информации от аналитических выводов, явного обозначения неопределённости, рассмотрения альтернативных объяснений и анализа значимых аргументов, противоречащих основному выводу.

Это именно тот подход, который необходим настоящей книге.

Если имеется сообщение:

«движение X получало деньги из страны Y»,

необходимо спросить:

кто источник?

Есть ли документы?

Можно ли независимо подтвердить платёж?

На какие цели были деньги?

Знал ли получатель конечный источник?

Сопровождалось ли финансирование политическими условиями?

Если имеется:

«активист встречался с сотрудником посольства»,

вопросы другие:

встреча подтверждена?

Каков её контекст?

Были ли другие участники?

Что обсуждалось?

Следовали ли после неё действия?

Если утверждается:

«операция направлялась спецслужбой»,

порог ещё выше.

Необходимы признаки:

постановки задач;

конспиративности;

отчётности;

контроля;

скрытого финансирования;

оперативной связи.

Следовательно, стандарт доказательства должен расти вместе с силой утверждения.

Можно сформулировать правило:

чем дальше мы удаляемся от наблюдаемого действия к утверждению о скрытом субъекте управления, тем больше независимых доказательств необходимо.

И ещё одно:

неопределённость должна быть частью вывода, а не недостатком, который исследователь скрывает.

«Мы не знаем» иногда является значительно более научным выводом, чем яркая версия без доказательств.

Американская разведывательная методология сама различает уровни уверенности и прямо связывает низкую или умеренную уверенность с ограниченностью, неоднозначностью или недостаточной подтверждённостью информации.

Именно такая дисциплина особенно нужна в политически заряженных темах.

6. Почему серьёзное исследование внешнего вмешательства должно быть антиконспирологическим
Теперь можно сформулировать главный парадокс главы.

Чем серьёзнее мы относимся к реальному внешнему вмешательству, тем менее конспирологическим должен быть наш анализ.

Конспирология полезна реальному оператору сразу по нескольким причинам.

Она наполняет информационное пространство ложными обвинениями.

Настоящие признаки теряются среди выдуманных.

Она раскалывает общество на подозревающих и подозреваемых.

Тем самым сама создаёт дополнительную уязвимость.

Она дискредитирует тему внешнего вмешательства.

Когда публике много раз предлагают недоказанную «сенсацию», очередное сообщение воспринимается как ещё одна.

Она заставляет государство тратить внимание на ложные цели.

И наконец, она позволяет настоящему оператору использовать обвинение в конспирологии как защиту:

«Вы же знаете, что эти люди всех подряд объявляют агентами».

То есть плохое расследование создаёт иммунитет хорошей операции.

Поэтому антиконспирологический подход — не мягкость.

Это контрразведывательная точность.

Он требует:

не отрицать возможность тайного действия;

не объявлять его установленным заранее;

строить несколько гипотез;

искать опровергающую информацию;

различать функцию и управление;

показывать уровень уверенности;

быть готовым отказаться от версии, если факты её не подтверждают.

Именно поэтому настоящая книга должна одновременно утверждать две вещи.

Первая:

внешняя инструментализация внутреннего квазипатриотизма является реальной и теоретически высокоэффективной возможностью.

Вторая:

каждый конкретный случай управления должен доказываться отдельно.

Это не противоречие.

Это и есть научная дисциплина.

И в конечном счёте она возвращает проблему туда, где она действительно находится.

Даже если внешний субъект усиливает российский конфликт, он получает возможность делать это потому, что внутри России уже существует материал для усиления.

Следовательно, противодействовать необходимо не только внешнему оператору.

Необходимо изменить саму внутреннюю машину, которая производит конфликт.

Так мы переходим к следующему вопросу:

что способно сделать государство?

Часть VII. Государство перед квазипатриотизмом
Государство оказывается перед сложной задачей.

Оно не может бездействовать.

Этническое насилие необходимо пресекать.

Экстремистские организации — нейтрализовывать.

Террористические структуры — разрушать.

Иностранное оперативное вмешательство — выявлять.

Преступление — наказывать.

Но любое государственное действие само становится частью системы обратной связи.

Следовательно, недостаточно спросить:

«Как подавить опасную организацию?»

Необходимо добавить:

«Что произойдёт с механизмом, который эту организацию произвёл?»

Потому что можно ликвидировать субъект и усилить причину.

Можно запретить движение и расширить его социальную аудиторию.

Можно уничтожить инфраструктуру и героизировать её участников.

Можно пресечь радикализм меньшинства и одновременно увеличить чувство коллективного унижения, из которого появятся следующие радикалы.

Следовательно, государственное принуждение необходимо оценивать по той же функциональной логике, что и патриотизм:

какой системный результат оно производит?

Глава 34. Почему репрессия не устраняет механизм
Государство обладает законной монополией на принуждение.

Без неё государство перестаёт быть государством.

Поэтому сама постановка вопроса:

«нужна ли репрессия вообще?»

неверна, если под репрессией понимать принудительное пресечение противоправной деятельности.

Террориста нельзя интегрировать вместо задержания.

Вооружённую организацию нельзя победить исключительно диалогом.

Но существует фундаментальное различие между:

нейтрализацией конкретной угрозы

и

устранением социального механизма, который воспроизводит угрозы.

Первое иногда требует принуждения.

Второе почти никогда не достигается только им.

1. Симптом и причина
Представим этнонационалистическую организацию.

Она проповедует превосходство группы.

Создаёт радикальные сообщества.

Призывает к насилию.

Государство запрещает её.

Организационно задача может быть решена.

Закрыт офис.

Ликвидированы структуры.

Ограничено финансирование.

Лидеры привлечены к ответственности.

Но почему люди вступали в эту организацию?

Если причины были:

ощущение этнического унижения;

страх ассимиляции;

повседневная дискриминация;

региональное отчуждение;

недоверие к государству,

то запрет не устраняет их автоматически.

Иногда он вообще не воздействует на причины.

Исчезает организация.

Остаётся спрос на организацию.

Именно это различие между симптомом и механизмом необходимо сделать центральным.

Принуждение эффективно против действия.

Интеграционная политика должна работать с условиями, делающими действие социально привлекательным.

Смешение этих задач приводит к повторению цикла.

Государство запрещает организацию А.

Через несколько лет возникает организация Б.

Она использует другое название.

Другую символику.

Возможно, других лидеров.

Но обращается к той же социальной боли.

Следовательно, проблема была не в названии.

Название было её политической оболочкой.

2. Запрет организации и сохранение социальной машины
Организация представляет собой институт.

Механизм представляет собой отношения.

Это разные уровни.

Можно ликвидировать институт.

Но если сохраняются:

взаимное подозрение;

лояльностный налог;

этническая маркировка;

изоляция;

закрытые информационные среды;

конфликт центра и региона,

социальная машина продолжит работать.

Она найдёт новую институциональную форму.

Именно поэтому государство должно задавать после каждого успешного пресечения второй вопрос:

«Что будет производить следующего радикала?»

Это значительно более трудный вопрос.

Он требует не только полиции и спецслужб.

Он требует:

социологии;

образования;

региональной политики;

медиации;

языковой политики;

системы представительства;

работы с институтами доверия.

Иначе государство действует как врач, который успешно снижает температуру, но не исследует инфекцию.

Падение температуры является успехом.

Но не гарантирует выздоровления.

3. Репрессия как возможный источник новой героизации
Принуждение обладает ещё одним свойством.

Оно способно менять символический статус противника.

До ареста радикальный лидер может быть маргинальным политическим предпринимателем.

После непропорциональной или коллективно воспринимаемой как несправедливая репрессии он может превратиться в:

жертву;

мученика;

символ сопротивления.

Особенно если группа уже имеет нарратив:

«государство преследует нас как группу».

Тогда репрессия конкретного человека встраивается в коллективную историю.

Сам человек может даже оказаться неприятен значительной части своей группы.

Но если наказание воспринимается как наказание за саму групповую идентичность, возникает защитная солидарность.

Так государство способно непреднамеренно предоставить радикалу то, чего тот не мог получить самостоятельно:

моральную легитимность.

Политологические исследования действительно показывают, что воздействие репрессии неоднозначно: в одних условиях она демобилизует, в других — особенно при восприятии как неизбирательной или несправедливой — способна увеличивать оппозиционную солидарность и радикализацию. Современная литература поэтому не поддерживает простого закона «репрессия всегда усиливает» или «репрессия всегда подавляет».

Это важно.

Нельзя заменить одну догму другой.

Не:

«репрессия бесполезна».

А:

«эффект принуждения зависит от точности, законности, адресности, контекста и того, как его интерпретируют окружающие группы».

4. Подпольная радикализация
Запрет меняет среду существования движения.

Публичная организация оставляет следы.

У неё есть:

лидеры;

офисы;

публичные тексты;

дискуссии;

внутренняя конкуренция.

Подпольная сеть устроена иначе.

В ней выше значение:

личного доверия;

закрытости;

конспирации;

малых групп;

жёсткого отбора.

Это способно изменить и характер идеологии.

Умеренный участник легче существует в публичной организации.

Подпольная структура требует значительно более высокой цены входа.

Остаются наиболее мотивированные.

Может происходить селекция радикализма.

Но и здесь нельзя утверждать автоматизм.

Эмпирические исследования репрессии показывают разнообразные эффекты: жёсткие меры иногда действительно снижают способность к мобилизации, а иногда создают ответную радикализацию; характер результата зависит от селективности воздействия, возможностей политического участия, групповой структуры и других условий.

Следовательно, стратегически правильный вопрос:

не «мягкость или жёсткость?»,

а:

«к кому именно применяется сила, за какое действие, с какой доказательностью и какое поведение эта мера стимулирует у остальных?»

Именно это отличает принуждение государства от коллективного наказания.

Первое индивидуализирует ответственность.

Второе группирует людей вместе с радикалом.

И тем самым способно построить для него новую аудиторию.

5. Государственное принуждение и государственная интеграция
Из всего сказанного не следует отказ от принуждения.

Следует необходимость двухконтурной политики.

Первый контур:

адресное правоприменение.

Преступник отвечает за преступление.

Террорист — за терроризм.

Участник иностранной управляемой операции — за конкретно доказанные действия.

Организатор насилия — за организацию насилия.

Второй:

расширение интеграции для тех, кто не совершал соответствующих действий.

Это принципиально.

Если радикал принадлежит к определённой этнической группе, государство не должно превращать борьбу с радикалом в борьбу с группой.

Напротив.

Стратегически сильный ответ может выглядеть так:

максимально жёсткое отделение преступника от его этнической коллективности.

Не:

«представитель народа X совершил преступление».

А:

«конкретный гражданин совершил конкретное преступление; остальные представители его народа не несут за него политической ответственности».

Именно такое индивидуализированное государственное принуждение способно одновременно наказывать нарушителя и укреплять общую принадлежность.

Следовательно:

сильное государство не обязано выбирать между силой и интеграцией.

Ему необходимы обе.

Сила — против конкретной угрозы.

Интеграция — против воспроизводящего угрозу механизма.

Если действует только первая, государство рискует бесконечно бороться со своими собственными последствиями.

Глава 35. Когда государство само усваивает квазипатриотический язык
До сих пор квазипатриотизм чаще рассматривался как феномен общественных движений, публицистики, сетевых сообществ и политической периферии.

Но наиболее серьёзная стадия начинается тогда, когда язык, возникший на периферии, постепенно проникает в государственный центр.

Это качественное изменение.

Пока радикал говорит:

«только наша группа является подлинным хозяином государства»,

это позиция радикала.

Когда сходная конструкция начинает воспроизводиться государственными институтами, она приобретает:

легитимность;

ресурс;

масштаб;

институциональное продолжение.

Квазипатриотизм перестаёт быть критикой государства от имени «настоящего народа».

Он начинает становиться языком самого государства.

И тогда механизм самораспада получает государственный ресурс.

1. Политическая периферия и политический центр
Радикальные идеи часто возникают на политической периферии именно потому, что центр ограничен необходимостью управлять реальным многообразием.

Маргинальный активист может позволить себе простую формулу:

«выслать всех»;

«запретить всё»;

«дать власть только настоящим»;

«уничтожить чужое влияние».

Государство вынуждено учитывать:

право;

экономику;

дипломатию;

интересы регионов;

реальное население;

институциональные последствия.

Но существует политический соблазн.

Радикальная периферия способна отнимать часть аудитории.

И тогда центр начинает заимствовать её язык, рассчитывая забрать её электоральную или мобилизационную энергию.

Логика:

если люди хотят жёсткости, государство покажет, что оно жёстче радикалов;

если людям нравится этнический язык, власть частично его усвоит;

если популярна риторика внутреннего врага, она может быть встроена в официальный нарратив.

Так центр пытается обезоружить периферию через присвоение её темы.

Но возникает фундаментальная проблема:

вместе с темой он может присвоить и её категориальную систему.

В результате радикал может политически проиграть.

А его язык — победить.

Это значительно более важный результат.

2. Заимствование радикальной риторики
Радикальная риторика отличается тем, что упрощает сложную социальную причинность.

Она любит категории:

народ;

враг;

предатель;

чужой;

истинный;

чистый;

традиционный;

антинародный.

Когда государство заимствует такой язык, происходит институциональная легитимация упрощения.

Это особенно опасно в этнической сфере.

Представим два способа описать проблему.

Первый:

«Необходимо пресечь деятельность конкретных экстремистских групп».

Второй:

«Необходимо решить проблему нелояльности данного сообщества».

В первом случае объектом является действие.

Во втором — группа.

Переход кажется небольшим.

Но меняет политическую архитектуру.

Если государство начинает говорить о гражданах через коллективные подозрительные категории, оно само воспроизводит:

лояльностный налог;

асимметрию патриотической презумпции;

символические гражданства разного порядка.

То есть оно не просто реагирует на квазипатриотизм.

Оно становится производителем его базовой логики.

3. Легитимация языка исключения
Государственный язык обладает особой силой.

То, что произносит маргинал, остаётся мнением.

То, что повторяет высокий государственный институт, приобретает характер допустимой нормы.

Это воздействует не только сверху вниз.

Возникает социальная обратная связь.

Человек, который раньше стеснялся публично выразить ксенофобскую позицию, получает сигнал:

«так говорить допустимо».

Редактор понимает:

тема легитимна.

Блогер:

на неё есть спрос.

Чиновник среднего уровня:

такова политическая норма.

В результате язык исключения распространяется далеко за пределы первоначальной государственной фразы.

Это можно назвать легитимационным мультипликатором государства.

Государство необязательно приказывает обществу дискриминировать группу.

Достаточно изменить границу допустимого.

Именно поэтому слова политического центра обладают гораздо более серьёзной системной функцией, чем аналогичные слова периферийного активиста.

Квазипатриотическая риторика, став официально приемлемой, начинает формировать институты.

А институционализированный язык значительно труднее вернуть обратно в сферу маргинального.

4. Государственная национализация большинства
Наиболее серьёзный переход возникает, когда государство постепенно начинает воспринимать себя не как институт всех граждан, а как политическое выражение этнокультурного большинства.

Это не обязательно закрепляется юридически.

Процесс может быть символическим.

Сначала:

культура большинства является центральной.

Затем:

интересы большинства являются государствообразующими.

Далее:

государство прежде всего защищает исторический субъект большинства.

Наконец:

полноценная государственная идентичность начинает описываться преимущественно через характеристики большинства.

Именно это можно назвать государственной национализацией большинства.

Парадокс заключается в том, что националисты обычно требуют национализировать государство от имени народа.

Когда государство принимает эту логику, националистическое движение может даже потерять часть самостоятельного значения.

Но его центральный тезис реализуется.

Государство становится символически «нашим» для одной группы и «общим с нами» — для других.

Вроде бы небольшое различие.

Но вся книга посвящена именно последствиям этого «с нами».

Потому что равное гражданство не означает:

«вам разрешено участвовать в нашем государстве».

Оно означает:

«это государство является вашим в том же политическом смысле, что и нашим».

Именно этот принцип нарушается при государственной национализации.

5. Самоусиление механизма
После проникновения квазипатриотического языка в государственный центр механизм получает положительную обратную связь.

Радикальная периферия производит язык исключения.

Государство частично заимствует его.

Общество воспринимает язык как легитимированный.

Увеличивается число людей, использующих его.

Государство видит массовость риторики и делает вывод:

«общество этого требует».

Происходит новое заимствование.

Каждый виток нормализует следующий.

Можно представить цепь:

периферийный радикализм ; государственное заимствование ; легитимация ; массовизация ; новое государственное заимствование.

Именно здесь возникает опасность самоусиления.

Государство перестаёт быть внешним регулятором конфликта.

Оно становится одной из его сторон.

А для многонациональной системы это качественное изменение.

Пока государство воспринимается как общее, конфликт между этническими группами может разрешаться через него.

Если оно символически присоединяется к одной группе, другая теряет доверие к арбитру.

Тогда конфликт:

группа А — группа Б

превращается в:

группа Б — государство, воспринимаемое как институциональное продолжение группы А.

Политический масштаб резко возрастает.

Это и есть одна из наиболее опасных точек перехода от квазипатриотизма к самораспаду.

Сильное государство должно поэтому не только подавлять открытый экстремизм.

Оно должно защищать собственную институциональную нейтральность в вопросе полноты гражданской принадлежности.

Не культурную бесцветность.

Не отрицание исторической роли большинства.

А именно политический принцип:

ни один гражданин не должен находиться дальше от государства только вследствие происхождения, религии или языка.

Если этот принцип сохраняется, государство может выступать интегратором.

Если исчезает — само государство начинает производить внутреннего чужого.

Глава 36. Медиа, алгоритмы и экономика радикализации
До появления цифровых платформ радикальная идея имела серьёзную проблему.

Ей требовался канал распространения.

Газета.

Телевидение.

Радиостанция.

Издательство.

Организация.

Публичное собрание.

Современная информационная среда радикально снизила стоимость доступа к аудитории.

Теперь один человек способен создать сообщение, которое теоретически увидят миллионы.

Но главное изменение заключается даже не в масштабе публикации.

Современная система сама отбирает, какой контент показать следующему человеку.

Так между автором и аудиторией появляется третий участник:

алгоритмическая система распределения внимания.

Она не обязана быть идеологической.

Ей достаточно оптимизировать определённые метрики:

просмотр;

удержание;

клик;

реакцию;

комментарий;

репост.

И здесь возникает структурная проблема.

Политический контент различается по способности вызывать реакцию.

Спокойное сообщение:

«реальность сложнее»

часто информационно проигрывает:

«они снова напали на наших».

Так квазипатриотизм получает не только идеологический, но и экономический двигатель.

1. Конфликт как товар
Медиа продают не только информацию.

В цифровой системе основным дефицитным ресурсом является человеческое внимание.

Контент конкурирует за секунды и минуты жизни пользователя.

Конфликт обладает важным преимуществом.

Он создаёт продолжение.

Если человек прочитал:

«представители двух групп мирно работают вместе»,

эмоциональный цикл может завершиться сразу.

Если:

«они унизили наших», —

возникает желание:

посмотреть;

возмутиться;

ответить;

поделиться;

прочитать комментарии;

увидеть продолжение.

То есть конфликт способен производить значительно более длинную цепь взаимодействия.

Это превращает его в товар.

Причём автор необязательно является убеждённым националистом.

Он может просто заметить:

публикации на этнически конфликтные темы собирают больше просмотров.

Тогда первоначально идеологический контент становится экономически селектируемым.

Автор публикует больше.

Алгоритм получает больше сигналов интереса.

Аудитория привыкает.

Возникает рыночная экология конфликта.

Именно поэтому квазипатриотизм способен распространяться даже без централизованной политической кампании.

Ему помогает экономика внимания.

2. Эмоциональное преимущество радикального контента
Политические сообщения обладают различным эмоциональным потенциалом.

Особенно сильны:

гнев;

страх;

моральное возмущение;

отвращение;

ощущение угрозы собственной группе.

Именно эти эмоции тесно связаны с конфликтом идентичностей.

Исследования цифровой политической коммуникации показывают устойчивую связь между токсичностью, партийной враждебностью и пользовательским вовлечением; крупное межстрановое исследование в Nature Communications выявило сходные структуры токсичности и engagement в политической коммуникации разных стран.

Но это не означает простого закона:

«чем радикальнее, тем алгоритм обязательно сильнее продвигает».

Алгоритмы различаются.

Платформы меняют правила.

Пользователи сами выбирают контент.

Поэтому необходимо избегать технологического детерминизма.

Правильнее говорить:

в среде, где успех контента связан с вовлечением, эмоционально интенсивный политический материал получает структурное преимущество при определённых конфигурациях алгоритма и поведения аудитории.

Регуляторы уже рассматривают это не как абстрактную гипотезу.

Ofcom прямо указывает, что системы рекомендаций при недостаточно безопасном дизайне могут усиливать вредный, в том числе ненавистнический, контент, особенно если оптимизация опирается на пользовательское вовлечение. Европейская комиссия также рассматривает рекомендательные системы крупнейших платформ как потенциальный источник системных рисков для гражданского дискурса и других сфер.

Следовательно, радикал получает новый тип инфраструктурного союзника.

Не обязательно человека.

Не обязательно государство.

А механизм отбора внимания.

3. Алгоритмическая селекция
Важно понимать:

алгоритм не обязан «хотеть» этнического конфликта.

У него вообще нет политического намерения в человеческом смысле.

Но он оптимизирует заданную функцию.

Если пользователь задерживается на конфликтном материале, комментирует его и возвращается к теме, система получает сигнал:

этот контент релевантен.

Следовательно, проблема возникает без политического заговора.

Это принципиально для нашей общей теории.

Так же как квазипатриот может разрушать связность без желания разрушить Россию, алгоритм может усиливать поляризацию без задачи поляризовать общество.

Снова действует различие:

намерение ; функция.

В 2026 году появились дополнительные экспериментальные данные о том, насколько сам дизайн ранжирования способен менять политическую информационную среду. Большой эксперимент с альтернативным алгоритмом ленты Bluesky во время американских выборов 2024 года показал, что изменение принципов ранжирования могло уменьшать воздействие поляризующего контента и корректировать ошибочные представления пользователей о социальных нормах без снижения заявленного удовольствия от использования платформы.

Это особенно важный результат для нашей логики.

Если изменение алгоритма меняет уровень воздействия поляризующего материала, значит, информационная среда не является просто нейтральным отражением предпочтений общества.

Архитектура распределения внимания сама становится переменной.

Это открывает и риск, и возможность.

Алгоритм может усиливать конфликт.

Но его можно проектировать так, чтобы уменьшать чрезмерную репрезентацию крайностей.

4. Возмущение как ресурс внимания
Политическое возмущение обладает интересной особенностью.

Человек способен взаимодействовать с контентом, который ему совершенно не нравится.

Он пишет:

«Это возмутительно!»

Но для системы это всё равно взаимодействие.

Он отправляет публикацию другу:

«Посмотри, какой ужас».

Но публикация распространяется.

Он цитирует врага, чтобы разоблачить его.

Но увеличивает его видимость.

Так ненависть и поддержка иногда производят один и тот же первичный цифровой сигнал:

внимание.

Именно поэтому конфликтные политические предприниматели могут быть заинтересованы не только в сторонниках.

Им нужны и противники.

Противник комментирует.

Спорит.

Создаёт ответный контент.

Радикал одной стороны становится контентным ресурсом радикала другой.

Получается уже знакомая модель взаимной зависимости.

Но теперь она монетизируется.

Русскому этнонационалистическому блогеру нужен радикал меньшинства.

Радикалу меньшинства нужен русский этнонационалист.

Каждый получает от другого:

сюжет;

доказательство;

эмоцию;

аудиторию.

И чем ожесточённее конфликт, тем больше контента они способны производить.

Политический враг превращается в производственный ресурс.

5. Вирусная этнизация
Особенно опасно это для этнических конфликтов.

Происходит событие.

Например, преступление.

На первом уровне:

один человек совершил действие.

Затем публикация получает этническую маркировку.

На втором:

представитель группы X совершил действие.

Далее начинается эмоциональное распространение.

Комментарии.

Ответные ролики.

Подборки старых случаев.

Исторические параллели.

Встречные обвинения.

Через некоторое время исходный человек почти исчезает.

В информационной системе уже взаимодействуют:

группа X

и

группа Y.

Это можно назвать вирусной этнизацией события.

Именно алгоритмическая среда способна резко ускорять процесс.

Умеренная публикация:

«не следует переносить ответственность на группу»

обычно обладает меньшей конфликтной плотностью.

Радикальная:

«они всегда такие»

создаёт больше ответных реакций.

Так микрофашизация получает техническую инфраструктуру масштабирования.

Когда-то этническое оскорбление услышали несколько человек во дворе.

Теперь его способны увидеть миллионы.

Когда-то коллективизация ответственности была локальной.

Теперь она может стать национальным информационным событием за часы.

И именно здесь цифровая система меняет не саму природу квазипатриотизма, а скорость его распространения и масштаб обратной связи.

6. Синтетический контент и генеративный ИИ
Генеративный искусственный интеллект создаёт следующий качественный переход.

Становится значительно дешевле производить:

тексты;

изображения;

голос;

видео;

синтетические личности;

варианты одного сообщения для различных аудиторий.

Это важно именно для операций влияния.

Американские CISA, FBI и ODNI в материалах 2024 года отмечали, что генеративный ИИ снижает барьер для создания более убедительного синтетического контента и позволяет быстрее и масштабнее производить изображения, аудио, видео и тексты для операций влияния. При этом ODNI одновременно подчёркивало важное ограничение: генеративный ИИ ускорял и улучшал существующие методы, но на тот момент не «революционизировал» операции влияния.

Это чрезвычайно полезная формулировка.

Она позволяет избежать новой технологической паники.

ИИ не отменяет старые механизмы.

Он их удешевляет и ускоряет.

Для квазипатриотической среды особенно опасны несколько возможностей.

Первая — производство убедительного ложного доказательства.

Например, аудиозаписи якобы этнически оскорбительного высказывания.

Вторая — массовая персонализация.

Одну и ту же конфликтную тему можно адаптировать под разные региональные, религиозные и возрастные аудитории.

Третья — масштаб.

Там, где раньше требовалась редакция, теперь большое количество вариантов способен создавать небольшой оператор.

Четвёртая — засорение доказательной среды.

Даже настоящий материал можно объявить искусственным.

Это создаёт так называемую проблему отрицания подлинности:

человек больше не знает не только, чему верить, но и можно ли вообще доказать реальность события.

NIST именно поэтому выделяет риски синтетического контента для информационной целостности и доверия и развивает методы происхождения, маркировки, аутентификации и обнаружения искусственно созданных материалов.

Для механизма самораспада это принципиально.

Если взаимный страх уже существует, синтетическому контенту не требуется убедить всех.

Достаточно подтвердить то, во что группа уже готова поверить.

Поддельная запись русского радикала для аудитории меньшинства.

Поддельное сепаратистское заявление для русского большинства.

И каждая сторона получает новое «доказательство».

Генеративный ИИ поэтому особенно опасен не там, где доверие высоко.

А там, где общество уже разделено.

Чем глубже существующая трещина, тем меньше качество фальсификации, необходимое для политического эффекта.

7. Квазипатриотизм как информационный бизнес
Теперь появляется последняя и, возможно, наиболее неприятная форма.

Квазипатриотизм способен стать бизнес-моделью.

Человек начинает с убеждения.

Получает аудиторию.

Аудитория создаёт просмотры.

Просмотры — доход, влияние, пожертвования, подписки, статус или политический капитал.

Постепенно возникает зависимость.

Если конфликт исчезнет, часть аудитории уйдёт.

Следовательно, политический предприниматель начинает объективно нуждаться в продолжении угрозы.

Это не означает, что он сознательно выдумывает всё.

Он может искренне верить в опасность.

Но экономическая система вознаграждает постоянное подтверждение опасности.

Если неделю ничего не произошло, необходимо найти событие.

Если событие недостаточно сильное — повысить драматизм.

Если противник умеренный — показать самого радикального.

Если группа неоднородна — выбрать наиболее шокирующего представителя.

Так идеология, психология и экономика соединяются.

Возникает профессиональный производитель тревоги.

Его товар:

угроза Родине.

А его бизнес требует, чтобы угроза никогда окончательно не исчезала.

Именно поэтому квазипатриотический информационный предприниматель может оказаться функционально заинтересован в сохранении объекта собственной борьбы.

Без миграционной угрозы падает значение антимиграционного блогера.

Без «сепаратизма меньшинств» уменьшается спрос на этнонационалиста большинства.

Без «русской угрозы» сложнее мобилизовать националиста меньшинства.

Они ненавидят друг друга.

Но экономически способны находиться в симбиотическом конфликте.

Это выводит нас на ещё более глубокий уровень.

Квазипатриотизм может воспроизводиться одновременно через три системы:

идеологическую — человек действительно верит;

алгоритмическую — конфликт получает внимание;

экономическую — внимание превращается в ресурс.

Именно эта комбинация делает современный квазипатриотизм значительно устойчивее традиционной политической пропаганды.

Ему уже не всегда нужен единый штаб.

Не нужен приказ.

Не обязательно нужен иностранный оператор.

Система способна работать децентрализованно.

Каждый участник делает то, что ему выгодно или во что он верит.

Алгоритм распределяет внимание.

А совокупным результатом становится рост взаимного страха.

Так возникает информационный вариант самораспада:

конфликт создаёт внимание ; внимание создаёт доход и влияние ; доход и влияние стимулируют производство нового конфликта ; алгоритмическая среда расширяет его аудиторию ; аудитория радикализируется ; радикализация поставляет новые реальные события ; события создают новый контент.

Контур снова замыкается.

Именно поэтому государство не может отвечать на современный квазипатриотизм только запретом конкретных каналов.

Это может быть необходимо в отдельных случаях.

Но информационная экономика произведёт новые.

Необходимо работать с самой архитектурой:

медиаграмотностью;

прозрачностью рекомендательных систем;

маркировкой синтетического контента;

быстрой проверкой вирусных межэтнических сообщений;

ответственностью за сознательную фальсификацию;

повышением видимости межгруппового сотрудничества;

поддержанием общего информационного пространства;

развитием алгоритмических и институциональных механизмов, которые не превращают самую конфликтную часть общества в наиболее видимую.

И здесь возникает чрезвычайно важный итог всей седьмой части.

Государство способно совершить три принципиальные ошибки.

Первую:

увидеть в квазипатриотизме только врага и отвечать исключительно репрессией.

Вторую:

заимствовать его язык и тем самым легитимировать механизм исключения.

Третью:

не замечать информационной экономики, которая превращает радикализацию в самовоспроизводящийся рынок внимания.

Во всех трёх случаях государство реагирует на видимую поверхность и оставляет нетронутой причинную машину.

Следовательно, следующий вопрос должен быть диагностическим.

До того как бороться с квазипатриотизмом, необходимо научиться распознавать его по структуре, а не по политической этикетке.

Не спрашивать:

называет ли движение себя патриотическим?

Не спрашивать:

насколько нам нравятся его взгляды?

А установить:

какую Россию оно конструирует;

какого гражданина считает нормативным;

где проводит границу между своими и чужими;

какую иерархию принадлежности создаёт;

как относится к меньшинствам;

как понимает власть и насилие;

и главное —

увеличивает или уменьшает оно число людей, способных без дополнительных условий сказать: «Россия — это и моя страна».

Именно эту задачу должен решить следующий раздел — «Как распознать квазипатриотизм».

******

Часть VIII. Как распознать квазипатриотизм
До сих пор квазипатриотизм рассматривался как теория механизма.

Мы увидели, каким образом патриотическая мотивация способна соединяться с:

этнической нормативностью;

конфессионализацией лояльности;

персонализацией государства;

производством внутреннего чужого;

микрофашизацией;

индуцированным национализмом;

территориальной политизацией;

внешней инструментализацией.

Но теория имеет ограниченную ценность, если не позволяет анализировать конкретную политическую реальность.

Необходимо научиться отвечать на практический вопрос:

как определить, имеем ли мы дело с патриотизмом, политической ошибкой, обычным национализмом или уже с квазипатриотической конструкцией?

Это особенно сложно потому, что квазипатриотизм почти никогда не представляет себя как разрушительную идеологию.

Напротив.

Он говорит:

о спасении страны;

о национальном возрождении;

о государственном величии;

о безопасности;

о единстве;

о традиции;

о суверенитете;

о защите народа.

Именно поэтому самоописание движения недостаточно.

Нельзя определить его политическую функцию, прочитав только название организации или первую страницу программы.

Необходимо реконструировать всю архитектуру принадлежности, которую оно предлагает.

Кто является субъектом государства?

Кто считается своим?

При каких условиях?

Что происходит с отличающимися?

Как понимается власть?

Как трактуется насилие?

Каково отношение к внешнему миру?

И главное:

что произойдёт с реальной Россией, если эта система представлений станет массовой или государственной нормой?

Именно для этого необходим диагностический инструмент.

Глава 37. Паспорт квазипатриотизма
Понятие «паспорт» используется здесь не случайно.

Паспорт не объясняет человека полностью.

Но фиксирует набор признаков, позволяющих установить его идентичность.

Аналогичным образом паспорт квазипатриотизма не должен заменять полноценное исследование движения, идеологии, партии, медиасреды или политического лидера.

Он выполняет другую функцию.

Позволяет последовательно проверить основные параметры.

Не по принципу:

«Нравится ли нам эта идеология?»

А по более строгому:

«Какую структуру государства и принадлежности она производит?»

Важно сразу оговорить:

ни один отдельный признак сам по себе не превращает движение в квазипатриотическое.

Проблема возникает в конфигурации признаков и особенно в их политической динамике.

Патриотическое движение может критиковать миграционную политику.

Может выступать за усиление русского языка.

Может требовать сильной власти.

Может отрицательно относиться к определённым внешним государствам.

Всё это само по себе ничего не доказывает.

Диагноз появляется только тогда, когда становится виден системный результат:

сужение круга безусловно принадлежащих России граждан и превращение различий в политическую иерархию.

1. Заявленная цель
Первый пункт паспорта — то, что движение говорит о себе.

Какая цель заявлена?

Сохранить Россию?

Возродить русский народ?

Защитить православие?

Остановить миграцию?

Вернуть государственное величие?

Укрепить суверенитет?

Предотвратить распад?

Защитить традиционные ценности?

Именно заявленная цель показывает субъективную нормативную рамку.

Но она ещё почти ничего не говорит о реальном эффекте.

Это принципиально.

Почти никакое серьёзное политическое движение не заявляет:

«Мы хотим разрушить собственную страну».

Даже радикальные проекты обычно описывают себя как спасение.

Поэтому заявленная цель — только начало анализа.

Необходимо дальше спросить:

что именно движение понимает под Россией, которую собирается спасать?

Можно защищать:

реальное государство;

этнос;

цивилизационный образ;

историческую территорию;

определённый политический режим;

конкретную религиозную традицию.

Все эти объекты способны называться одним словом:

Россия.

Поэтому цель «спасти Россию» аналитически недостаточна.

Нужно выяснить, какая Россия имеется в виду.

2. Образ России
Второй пункт — образ страны.

Это один из наиболее информативных элементов.

Какое государство движение считает нормальным?

Многоэтническое?

Русское национальное?

Православное?

Имперское?

Советское?

Цивилизационно замкнутое?

Федеративное?

Максимально централизованное?

Как оно понимает реальное разнообразие?

Как историческую ценность?

Как вынужденный компромисс?

Как переходное состояние?

Как проблему, которую необходимо постепенно устранить?

Именно последнее особенно важно.

Есть принципиальная разница между формулами:

«Россия многообразна, и это многообразие необходимо сделать устойчивым»

и

«Россия пока многообразна, но должна постепенно приблизиться к более правильному культурному типу».

Во втором случае реальная страна уже рассматривается как недостаточно соответствующая нормативному образу.

Следовательно, часть России превращается в материал для исправления.

Именно здесь может начинаться квазипатриотическая функция.

Чем больше различие между реальной страной и нормативным образом, тем важнее вопрос:

каким способом предлагается устранить несоответствие?

Через расширение совместимости?

Или через уменьшение различий?

Если второе, необходимо исследовать, кто именно должен меняться.

Обычно выясняется, что нормативный центр почти не меняется.

А периферия должна адаптироваться к нему.

Это важный диагностический признак.

3. Нормативный гражданин
Следующий вопрос:

какой человек представляет идеального гражданина в данной политической системе?

Не юридически.

Символически.

Какой тип появляется в речах, образах, фильмах, агитации, социальных сетях?

Русский?

Православный?

Светский?

Военный?

Традиционалист?

Политически лояльный?

Определённого класса?

Определённого исторического мировоззрения?

Само существование позитивного образа гражданина совершенно нормально.

Любое общество воспроизводит модели достойного поведения.

Проблема начинается тогда, когда политические и культурные достоинства смешиваются с признаками происхождения.

Есть разница между:

«идеальный гражданин соблюдает закон, работает, участвует в жизни общества и готов защищать страну»

и

«идеальный гражданин принадлежит к правильной культуре, религии и исторической традиции».

В первой модели гражданская норма достижима поведением.

Во второй часть нормы задана происхождением или идентичностью.

Человек может изменить поведение.

Но не может заменить родителей.

Не обязан менять веру.

Не должен отказываться от родного языка.

Поэтому особенно сильный признак квазипатриотизма появляется там, где нормативный гражданин становится этнокультурно предзаданным.

И чем больше политическая система оценивает остальных по степени близости к этому типу, тем выше риск иерархизации.

4. Конструкция «свой — чужой»
Практически любая политическая общность различает своих и чужих.

Государство имеет границу.

Есть граждане и неграждане.

Союзники и противники.

Лояльные и преступники.

Само разделение неизбежно.

Поэтому вопрос состоит не в наличии категории «чужой».

А в том:

как она образуется?

Гражданский принцип:

чужим становится тот, кто находится вне политического сообщества или действует против него конкретным образом.

Квазипатриотический:

чуждость всё чаще связывается с самим типом человека.

Происхождением.

Религией.

Языком.

Культурой.

Идеологией.

Региональной идентичностью.

То есть граница перемещается с действия на сущность.

Особенно важна категория внутреннего чужого.

Человек формально внутри государства, но символически помещается за пределами основного «мы».

Он может быть гражданином.

Но считается:

не вполне своим;

подозрительным;

культурно чужим;

потенциально нелояльным.

Чем больше политическая система нуждается во внутреннем чужом для собственного самоопределения, тем сильнее квазипатриотический риск.

Потому что государственная идентичность начинает существовать через исключение части собственного населения.

5. Иерархия принадлежности
Следующий пункт — один из ключевых.

Все ли граждане одинаково принадлежат государству в символическом смысле?

Или существует лестница?

Например:

естественно свой;

свой, но отличающийся;

свой при условии лояльности;

формально свой, но культурно чужой;

внутренний противник.

Если такая шкала существует, необходимо понять:

какие признаки перемещают человека вниз?

Этничность?

Религия?

Регион?

Политическая критика?

Международные связи?

Язык?

Историческая память?

Особенно важно выявить асимметрию доказательства.

Кому достаточно просто быть гражданином?

А кому нужно постоянно подтверждать:

что он любит Россию;

что его группа лояльна;

что его религия совместима с государством;

что его региональная идентичность не сепаратистская?

Именно здесь появляется лояльностный налог.

А рост лояльностного налога — один из сильнейших индикаторов квазипатриотической системы.

6. Представление о меньшинствах
Следующий тест:

как движение говорит о меньшинствах?

Не только о конкретных представителях.

О самом принципе меньшинства.

Существует несколько возможных моделей.

Первая:

меньшинства — полноправные части общего государства.

Вторая:

меньшинства — культурно отличающиеся группы, которым необходимо помочь интегрироваться.

Третья:

меньшинства — потенциальная проблема.

Четвёртая:

меньшинства — постоянный источник риска.

Пятая:

меньшинства — исторически временные элементы, которые должны постепенно раствориться.

Различия огромны.

Особенно показательны несколько вопросов.

Признаётся ли право группы сохранять собственную культуру?

Язык?

Религию?

Историческую память?

Рассматривается ли такая деятельность как нормальная или подозрительная?

Как движение реагирует на групповой успех меньшинства?

Как на вклад в общую страну?

Или как на усиление конкурирующего субъекта?

Именно последний вопрос часто выявляет скрытую структуру.

Если успешное культурное развитие меньшинства воспринимается как уменьшение большинства, перед нами уже не интеграционная логика.

Это логика нулевой суммы.

Будто бы существует ограниченное количество российскости:

чем больше её у одной группы, тем меньше остаётся другой.

Такое представление почти неизбежно ведёт к борьбе идентичностей.

7. Представление о власти
Следующий параметр — власть.

Как движение понимает государство?

Как систему институтов?

Или как вертикаль?

Как закон?

Или как волю лидера?

Как пространство политического согласования?

Или как механизм подавления конфликтов?

Особенно важна связь между властью и патриотизмом.

Можно ли критиковать руководство, оставаясь патриотом?

Если да — существует пространство институционального патриотизма.

Если нет — начинается персонализация.

Ещё один тест:

может ли власть ошибаться?

Если ответ фактически отрицательный, система теряет механизм самокоррекции.

Потому что признание ошибки начинает означать ослабление государства.

Тогда лояльность постепенно вытесняет компетентность.

Критика — обратную связь.

Институциональная устойчивость — персональную преданность.

Квазипатриотическая модель власти особенно часто использует аргумент чрезвычайности:

страна окружена врагами;

поэтому разногласия опасны;

поэтому нужна максимальная концентрация;

поэтому критика ослабляет государство.

Иногда чрезвычайная ситуация действительно существует.

Но принципиальный вопрос:

становится ли чрезвычайность временным режимом или постоянным способом легитимации власти?

Если второе — патриотизм превращается в систему политической дисциплины.

8. Представление о насилии
Отношение к насилию — один из сильнейших диагностических параметров.

Прежде всего необходимо различать:

законное государственное принуждение;

самооборону;

военное насилие;

политическое насилие;

внесудебное насилие;

символическую поддержку насилия.

Особенно опасно, когда политическая группа начинает считать насилие допустимым не по действиям конкретного человека, а по его принадлежности.

Например:

«они понимают только силу»;

«с этими людьми иначе нельзя»;

«к ним не должны применяться обычные правила».

Именно здесь возникает переход от конфликта к дегуманизации.

Но важен не только прямой призыв к насилию.

Не менее показательно различие в моральной чувствительности.

Насилие против «своего» вызывает сильное возмущение.

Насилие против «чужого» объясняется:

контекстом;

провокацией;

необходимостью;

коллективной ответственностью.

Так появляется моральная асимметрия.

А она представляет собой один из наиболее серьёзных признаков нормализации иерархии.

Потому что в действительности утверждается:

человеческая ценность зависит от групповой принадлежности.

Именно на этом уровне квазипатриотизм способен приближаться к фашизирующему типу политики.

9. Отношение к внешнему миру
Патриотизм не требует любви ко всем внешним государствам.

У страны могут быть:

противники;

конкуренты;

враждебные коалиции;

реальные угрозы.

Но важно, как именно политическое движение конструирует внешний мир.

Возможны две модели.

Первая:

мир сложен; существуют союзники, противники, конкуренты, нейтральные акторы; необходимо защищать интересы государства и взаимодействовать там, где это полезно.

Вторая:

внешний мир принципиально враждебен; любое влияние подозрительно; любое заимствование опасно; всякая международная связь требует доказательства лояльности.

Вторая модель создаёт цивилизационную герметизацию.

Особенно показателен вопрос:

способно ли движение различать внешнего противника и внутреннего человека, знакомого с внешним миром?

Если нет, международная компетентность сама становится подозрительной.

Тогда:

иностранный язык;

зарубежное образование;

международная научная кооперация;

религиозные связи;

культурные контакты

начинают интерпретироваться через возможную нелояльность.

Так борьба с иностранным влиянием способна создавать внутреннюю изоляцию.

Именно поэтому зрелый патриотизм должен одновременно обладать двумя качествами:

суверенностью;

и способностью взаимодействовать.

Изоляция не является синонимом независимости.

10. Объективный интеграционный или дезинтеграционный эффект
Последний пункт паспорта — главный.

Что происходит после применения всех предыдущих принципов?

Не в идеальном тексте программы.

В социальной системе.

Увеличивается ли доверие?

Расширяется ли политическое «мы»?

Становится ли больше граждан, способных считать Россию безусловно своей?

Или появляется больше людей, чья принадлежность становится условной?

Уменьшается ли конфликт?

Или растёт взаимная этнизация?

Увеличивается ли число поперечных связей?

Или группы замыкаются?

Государство становится сильнее институционально?

Или только более персонализированным?

Меньшинства всё прочнее интегрированы?

Или всё чаще говорят о необходимости самостоятельной защиты?

Именно здесь намерение окончательно отделяется от функции.

Можно вывести основной диагностический принцип:

квазипатриотизм определяется не по тому, насколько патриотически звучит его программа, а по тому, какую архитектуру принадлежности она создаёт в реальном государстве.

Если программа:

увеличивает число безусловных «своих»;

усиливает поперечные связи;

снижает лояльностный налог;

сохраняет индивидуальную ответственность;

позволяет группам существовать без политического отчуждения,

она обладает интеграционной функцией.

Если наоборот:

сужает «мы»;

ранжирует граждан;

коллективизирует подозрение;

производит защитную этнизацию;

политизирует территориальные различия,

необходимо говорить о квазипатриотическом риске — независимо от степени искренности её носителей.

Паспорт поэтому должен завершаться не вопросом:

«Патриоты ли они?»

А вопросом:

«Какую Россию производит их патриотизм?»

Глава 38. Индикаторы риска
Паспорт описывает структуру идеологии.

Но политические системы изменяются.

Поэтому необходимо дополнительно отслеживать динамику.

Не только:

что существует?

Но:

куда движется?

Это принципиально.

Одна и та же политическая конструкция может годами оставаться относительно стабильной.

Но затем несколько индикаторов начинают изменяться одновременно.

Сужается политическое «мы».

Растёт лояльностный налог.

Усиливается коллективная ответственность.

Этническая маркировка распространяется.

Идеи исключения переходят из периферийной риторики в государственные институты.

Именно сочетание таких изменений должно рассматриваться как система раннего предупреждения.

Не всякий индикатор означает будущий распад.

Но их накопление показывает увеличение дезинтеграционного потенциала.

1. Сужение политического «мы»
Первый и наиболее фундаментальный индикатор:

кто всё чаще перестаёт включаться в слово «мы»?

Политический язык чрезвычайно чувствителен к этому процессу.

Сначала:

«граждане России».

Затем:

«коренной народ».

Потом:

«настоящие патриоты».

И всё больше людей оказываются за пределами непосредственного самоописания.

Особенно важно наблюдать за тем, как изменяется смысл слов:

народ;

наши;

россияне;

патриоты;

граждане.

Если «народ» всё чаще означает только большинство, это сигнал.

Если «патриот» начинает означать только сторонника одного политического лагеря — сигнал.

Если «наши» определяются этнически, а не граждански — ещё один.

Сужение политического «мы» опасно потому, что оно происходит до формального изменения институтов.

Сначала меняется язык.

Затем ожидания.

Только потом — политика.

Именно поэтому язык принадлежности является ранним индикатором.

2. Рост лояльностного налога
Следующий показатель:

кто и как часто обязан публично подтверждать собственную лояльность?

Если после каждого события представители определённой группы вынуждены:

осуждать;

объяснять;

дистанцироваться;

подтверждать;

оправдываться,

лояльностный налог растёт.

Особенно важна асимметрия.

Одно преступление представителя большинства не требует от большинства коллективного заявления.

Преступление представителя подозреваемой группы может вызвать ожидание коллективного осуждения.

Именно это различие необходимо измерять.

Рост лояльностного налога показывает:

доверие всё меньше индивидуализировано.

Политическая система начинает переходить к категориальному мышлению.

А это прямой индикатор будущей защитной консолидации.

Потому что группа, которую постоянно заставляют отвечать коллективно, со временем действительно начинает думать о себе коллективно.

3. Коллективизация ответственности
Третий индикатор близок к предыдущему, но относится не к доказательству лояльности, а к распределению вины.

Насколько легко поступок одного человека переносится на:

этнос;

религию;

регион;

политическое движение;

диаспору?

Особенно опасны формулы:

«они всегда»;

«у них принято»;

«это у них в культуре»;

«от них другого ждать нельзя».

Здесь индивидуальное действие становится типологическим.

Если такой язык распространяется в:

медиа;

политических речах;

государственных комментариях;

общественных дискуссиях,

уровень риска повышается.

Потому что коллективная ответственность неизбежно увеличивает коллективную защиту.

А коллективная защита увеличивает групповую политическую субъектность.

Таким образом, общество собственным языком способно создавать всё более плотные коллективы там, где раньше существовали преимущественно индивидуальные граждане.

4. Рост этнической маркировки
Следующий индикатор — насколько часто этничность упоминается там, где раньше она считалась нерелевантной.

Преступление.

Бытовой конфликт.

Трудовой спор.

Политическая дискуссия.

Межличностное насилие.

Чем чаще к событию добавляется этническая метка, тем сильнее общество начинает воспринимать себя через национальные категории.

Это не означает, что этничность никогда нельзя упоминать.

Иногда она является существенной частью события.

Но важен вопрос:

объясняет ли она происходящее или просто усиливает эмоциональный эффект?

Если второе становится массовым, начинается вирусная этнизация.

События перестают восприниматься как индивидуальные.

Каждое превращается в эпизод большого межэтнического конфликта.

И тогда реальная частота конфликта может даже не увеличиваться.

Увеличивается его символическая плотность.

Но именно символическая плотность способна затем изменить поведение.

5. Нормализация исключения
Следующий уровень — изменение границы допустимого.

Фраза, которая несколько лет назад считалась экстремальной, начинает звучать как обычная.

То, что раньше требовало аргументации, становится «здравым смыслом».

Например:

определённые группы действительно менее совместимы;

некоторым гражданам следует ограничить культурные проявления;

другая вера не вполне соответствует стране;

представителям определённого происхождения нельзя полностью доверять;

политический критик по определению менее патриотичен.

Ключевой признак нормализации:

исключение перестаёт восприниматься как исключение.

Оно становится нормальным устройством мира.

Это чрезвычайно опасный порог.

Пока дискриминационная идея требует оправдания, общество ещё сохраняет моральное сопротивление.

Когда объяснять приходится уже критику дискриминации, норма сменилась.

Именно это можно считать качественным переходом.

6. Ответная национализация меньшинств
Особенно важный индикатор — изменение поведения самих меньшинств.

Начинают ли расти:

этнические организации;

интерес к групповому языку;

символическая дистанция;

замкнутые медиасреды;

политическая риторика от имени народа;

требования специальных гарантий?

Ни один из этих признаков сам по себе не является угрозой.

Культурное возрождение может быть совершенно интеграционным.

Но необходимо исследовать мотивацию.

Если группа говорит:

«мы хотим сохранять культуру, оставаясь частью России»,

это одна динамика.

Если всё чаще:

«мы вынуждены консолидироваться, потому что общее государство не защищает нас»,

другая.

Второй вариант показывает превращение идентичности в защитный политический институт.

Это означает, что общегосударственная принадлежность перестаёт выполнять часть своей интеграционной функции.

Ответная национализация — один из наиболее сильных индикаторов уже работающей положительной обратной связи.

7. Территориализация идентичности
Следующий индикатор значительно серьёзнее.

Этническое и политическое различие начинают всё чаще связываться с территорией.

Появляются формулы:

наша земля;

наши ресурсы;

наш регион;

их центр;

наши исторические границы.

Региональная идентичность сама по себе совершенно нормальна.

Но риск повышается, когда:

групповое «мы»;

территория;

историческая память;

политическая субъектность

начинают соединяться в одну конструкцию.

Особенно тревожный вопрос:

начинает ли общество обсуждать государственные границы как одну из возможных переменных конфликта?

Не обязательно требовать изменения.

Достаточно, чтобы сама мысль перестала быть немыслимой.

Именно в этот момент культурный конфликт получает потенциальную территориальную форму.

Это не означает неизбежного сепаратизма.

Но показывает, что система перешла на новый уровень риска.

8. Внешняя амплификация
Следующий индикатор:

начинают ли внешние акторы систематически усиливать внутренний конфликт?

Важно именно слово систематически.

Одно иностранное упоминание ничего не доказывает.

Но если:

определённые радикальные высказывания регулярно подхватываются;

переводятся;

целенаправленно распространяются;

используются для противоположных аудиторий;

встраиваются в устойчивый внешний нарратив,

можно говорить о внешней амплификации.

При этом снова необходимо разделять:

использование контента;

контакт с автором;

финансирование;

координацию;

управление.

Внешняя амплификация важна как индикатор прежде всего потому, что показывает:

внутренний конфликт стал геополитически полезным.

Это не доказывает, что его создали извне.

Но означает, что его дальнейшая динамика уже не является исключительно внутренней.

9. Переход от риторики к институтам
Это наиболее серьёзный индикатор.

До определённого момента квазипатриотизм существует в:

речах;

статьях;

каналах;

движениях;

общественных стереотипах.

Но затем идея начинает менять:

правила;

образование;

кадровую политику;

региональное управление;

правоприменение;

систему государственной символики;

официальную риторику.

Именно здесь происходит институционализация иерархии.

Особенно важно понимать:

риторика обратима относительно легко.

Институт — значительно труднее.

Высказывание можно изменить завтра.

Институциональная практика создаёт:

карьерные стимулы;

бюрократические процедуры;

профессиональные интересы;

новые нормы.

Она начинает жить собственной жизнью.

Поэтому переход от:

«так говорят»

к

«так действует система»

является критическим порогом.

Можно предложить итоговое правило:

чем больше квазипатриотическая иерархия перемещается из символического пространства в институциональное, тем меньше мы имеем дело с дискурсивным риском и тем больше — с изменением самой структуры государства.

Именно поэтому индикаторы следует рассматривать не отдельно, а в последовательности.

На ранней стадии:

сужается язык.

Затем:

растёт подозрение.

После:

группы отвечают консолидацией.

Далее:

идентичность территориализируется.

Внешние субъекты замечают уязвимость.

И наконец:

квазипатриотическая логика может получить государственную институциональную форму.

Так риск постепенно превращается в механизм.

Глава 39. Как отличить патриотизм от его квазипатриотической формы
После всей проделанной работы можно поставить самый простой и одновременно самый трудный вопрос:

где проходит граница?

Не между патриотом и предателем.

Не между «правильным» и «неправильным» человеком.

А между двумя политическими функциями.

Одна стремится сохранить государство и увеличивает его связность.

Другая также может стремиться сохранить государство — но создаёт механизмы его внутреннего ослабления.

Именно поэтому различие должно проводиться не по эмоциональной интенсивности.

А по нескольким структурным развилкам.

1. Сила государства или господство группы?
Первая развилка:

что считается сильным государством?

Для интеграционного патриотизма сила государства означает способность:

поддерживать порядок;

защищать территорию;

обеспечивать суверенитет;

создавать институты;

развивать экономику;

интегрировать население;

разрешать конфликты;

сохранять общую политическую субъектность.

Для квазипатриотической формы сила часто незаметно смешивается с господством определённой группы.

Сильнее русские — значит, сильнее Россия.

Сильнее определённая конфессия — значит, сильнее государство.

Сильнее политический центр — значит, сильнее страна.

Но эти утверждения требуют доказательства.

Потому что усиление элемента не всегда усиливает систему.

Если группа усиливается ценой отчуждения других, государственная связность может снижаться.

Следовательно, первый тест:

повышается ли способность государства удерживать различные части вместе или просто растёт власть одного элемента над остальными?

Если второе — речь идёт уже не о силе государства как системы.

А о силе группы внутри государства.

Это разные вещи.

2. Интеграция или унификация?
Вторая развилка:

как понимается единство?

Интеграция означает:

различия сохраняются, но становятся совместимыми.

Унификация стремится уменьшить сами различия.

Интеграция говорит:

«Будь собой и одновременно частью общего».

Унификация:

«Чтобы полностью стать частью общего, ты должен становиться всё более похожим на нормативный центр».

Разница фундаментальна.

Интеграция увеличивает число связей.

Унификация уменьшает количество форм.

Иногда стандартизация необходима.

Государству нужен общий закон.

Общий язык коммуникации.

Общие институты.

Но за пределами функционально необходимого уровня начинается другой вопрос:

почему различие должно исчезнуть?

Если ответ:

«потому что само различие опасно»,

возникает квазипатриотическая логика.

Потому что тогда реальное многообразие государства рассматривается как дефект.

А борьба с дефектом неизбежно становится борьбой с частью населения.

Интеграционный патриотизм, напротив, исходит из более сложной задачи:

не сделать всех одинаковыми, а сделать различия политически совместимыми.

3. Общая принадлежность или привилегированная принадлежность?
Третья развилка касается собственности на государство.

Кому принадлежит Россия?

Можно ответить:

русскому народу как историческому ядру.

Но тогда возникает вопрос о политическом статусе остальных.

Интеграционный ответ:

Россия является общим государством всех её граждан, при признании особой исторической и культурной роли русского народа.

Квазипатриотический:

Россия прежде всего государство одного народа, остальные включены в него постольку, поскольку принимают установленную им норму.

Различие принципиально.

В первой модели центральность не превращается в монополию.

Во второй — превращается.

Отсюда простой тест:

может ли представитель меньшинства сказать «это моё государство» без добавления «хотя я не принадлежу к большинству»?

Если да — принадлежность общая.

Если нет — она привилегированная.

И именно здесь находится одна из сильнейших формул всей книги:

патриотизм большого государства измеряется не только тем, насколько уверенно большинство говорит «это наша страна», но и тем, насколько безусловно то же самое способны сказать его меньшинства.

4. Безопасность или производство подозрения?
Четвёртая развилка особенно сложна.

Государство обязано выявлять угрозы.

Но безопасность может строиться двумя способами.

Первый:

подозрение направляется на конкретное действие.

Человек нарушил закон.

Связан с экстремистской организацией.

Получает задания иностранного оператора.

Финансирует насилие.

Тогда объектом становится поведение.

Второй:

подозрение направляется на категорию.

Этнос.

Религию.

Регион.

Политическую среду.

Международную связь.

Так безопасность превращается в профилирование принадлежности.

Парадокс заключается в том, что массовое подозрение способно само создавать новые угрозы.

Оно:

увеличивает отчуждение;

консолидирует группы;

усиливает радикалов;

уменьшает доверие к государству.

Следовательно, настоящая государственная безопасность должна спрашивать не только:

«кого мы подозреваем?»

Но и:

«какое поведение производит сама система нашего подозрения?»

Если борьба с потенциальным врагом постоянно расширяет социальную базу враждебности, политика нуждается в пересмотре.

Это не мягкость.

Это функциональная безопасность.

5. Культурное большинство или политический хозяин?
Пятая развилка относится непосредственно к большинству.

Культурное большинство неизбежно обладает особой ролью.

Русский язык.

Русская культура.

Историческая роль русского народа.

Это невозможно и не нужно отменять.

Но существует принципиальная граница.

Культурное большинство создаёт общий центр притяжения.

Политический хозяин создаёт иерархию собственности.

Первый говорит:

«наша культура является мощнейшим ресурсом общей страны».

Второй:

«поскольку наша культура центральна, государство прежде всего принадлежит нам».

Именно здесь происходит превращение факта в привилегию.

Культурная центральность описывает реальность.

Политическое хозяйствование устанавливает неравенство.

Интеграционный патриотизм не требует ослаблять русское большинство.

Напротив.

Чем увереннее культурное большинство, тем меньше ему необходимо доказывать центральность через ограничение остальных.

Сильная культура способна распространяться через:

привлекательность;

образование;

литературу;

науку;

межэтническую коммуникацию;

совместное творчество.

Политическая привилегия часто становится компенсацией культурной неуверенности.

Именно поэтому государственный интерес состоит не в уменьшении русской культуры, а в её преобразовании в максимально сильный интеграционный ресурс.

Не хозяина над остальными.

А среды, в которой остальные способны становиться ещё более российскими, не переставая быть собой.

6. Защита России или защита воображаемой России от России реальной?
Последняя развилка объединяет всю книгу.

Каждый патриот обладает образом страны.

Без него патриотизм невозможен.

Но возникает вопрос:

что произойдёт, если реальная Россия не совпадает с этим образом?

Интеграционный патриотизм способен изменить собственное представление.

Он говорит:

«Если Россия сложнее моего образа, необходимо понять её сложность».

Квазипатриотизм склонен изменить саму Россию.

Он говорит:

«Если реальность не соответствует правильной России, необходимо исправить реальность».

Вот здесь и появляется главный конфликт.

Россия реальная:

многоэтнична;

многоконфессиональна;

регионально различна;

исторически противоречива;

социально сложна;

политически неоднородна.

Если воображаемая Россия значительно уже, начинается исключение.

Одни граждане оказываются:

недостаточно русскими;

недостаточно православными;

недостаточно традиционными;

недостаточно лояльными;

слишком региональными;

слишком западными;

слишком восточными;

слишком отличающимися.

И тогда патриотическая энергия перенаправляется.

Не:

на укрепление реального государства.

А:

на борьбу с теми частями реального государства, которые не помещаются в нормативный образ.

Именно это является глубочайшей формой квазипатриотизма.

Человек продолжает любить Россию.

Но всё сильнее — ту, которой не существует полностью.

А существующая Россия начинает восприниматься как материал для очищения, переделки или исправления.

И здесь можно сформулировать окончательный диагностический критерий всей книги:

патриотизм стремится сделать реальную Россию сильнее.

Квазипатриотизм стремится сделать реальную Россию более похожей на воображаемую — даже если цена такого соответствия состоит в уменьшении её внутренней связности.

Поэтому граница проходит не между:

любовью и нелюбовью;

верностью и предательством;

патриотизмом и космополитизмом.

Она проходит между двумя способами обращаться со сложностью.

Первый говорит:

«Россия сильна, когда её различия совместимы».

Второй:

«Россия сильна, когда различий становится меньше или когда они подчинены правильному центру».

Первый стремится расширять количество совместимых принадлежностей.

Второй — ранжировать их.

Первый уменьшает потребность граждан доказывать свою российскость.

Второй увеличивает лояльностный налог.

Первый индивидуализирует ответственность.

Второй склонен коллективизировать её.

Первый превращает большинство в интеграционный центр.

Второй — в политического собственника.

Первый воспринимает государство как сложную систему связей.

Второй — как проекцию нормативного образа.

Именно поэтому итоговый тест можно сформулировать одним вопросом:

после реализации этой формы патриотизма становится ли больше людей, для которых Россия является безусловно своим государством?

Если да — перед нами интеграционное направление.

Если нет — необходимо искать квазипатриотический механизм.

Так диагностическая часть книги завершается там, где должна начаться конструктивная.

До сих пор мы спрашивали:

как патриотизм способен уменьшать Россию?

Теперь необходимо поставить противоположный вопрос:

какой патриотизм способен её увеличивать?

Не территориально.

Не через унификацию.

Не через исключение.

А через увеличение числа людей, идентичностей и социальных связей, совместимых внутри одного общего государства.

То есть перейти от диагностики к альтернативе.

От квазипатриотизма —

к патриотизму интеграции.

*****

Часть IX. Патриотизм интеграции
До сих пор книга была построена преимущественно как диагностика.

Мы исследовали, каким образом патриотическая мотивация способна производить эффект, противоположный собственной цели.

Как любовь к стране превращается в борьбу за нормативный образ страны.

Как возникает иерархия принадлежности.

Как одни граждане получают презумпцию «своих», а другие вынуждены платить лояльностный налог.

Как давление большинства способно запускать защитную этнизацию меньшинств.

Как взаимный страх начинает воспроизводить самого себя.

Как культурное различие получает территориальное измерение.

Как уже существующая внутренняя трещина может становиться объектом внешней инструментализации.

Однако одна диагностика недостаточна.

Если квазипатриотизм представляет собой ошибочный способ укрепления сложного государства, необходимо показать, какой способ может быть более эффективным.

Недостаточно сказать:

не национализируйте государство;

не конфессионализируйте лояльность;

не производите внутренних чужих;

не подменяйте государство властью;

не коллективизируйте ответственность.

Необходимо предложить положительный принцип.

Таким принципом в настоящей работе является патриотизм интеграции.

Его исходная идея проста:

сила сложного государства определяется не количеством устранённых различий, а количеством различий, которые оно способно сделать устойчиво совместимыми.

Россия может быть едина не потому, что все её граждане становятся одинаковыми.

Она может быть едина потому, что различающиеся граждане остаются глубоко связанными друг с другом и с общим государством.

Это совершенно другая модель единства.

Не единство одинаковости.

А единство совместимости.

Глава 40. Россия как система совместимых принадлежностей
Одной из фундаментальных ошибок этнонационалистического мышления является представление о человеке как носителе одной главной коллективной идентичности.

Русский.

Татарин.

Чеченец.

Православный.

Мусульманин.

Либерал.

Консерватор.

Москвич.

Сибиряк.

Россиянин.

Предполагается, что где-то среди этих принадлежностей существует одна «настоящая», а остальные располагаются вокруг неё.

Но реальный человек устроен значительно сложнее.

Он не является одной идентичностью.

Он представляет собой систему принадлежностей.

И именно способность государства соединять эти принадлежности, не заставляя их уничтожать друг друга, является одним из важнейших условий его устойчивости.

1. Человек не принадлежит только одной группе
Один человек может одновременно быть:

татарином;

казанцем;

мусульманином;

врачом;

русскоязычным;

любителем русской литературы;

представителем определённого поколения;

гражданином России.

Другой:

русский;

сибиряк;

атеист;

инженер;

православный по культурной семейной традиции;

участник международного профессионального сообщества;

гражданин России.

Ни один из этих наборов не является внутренне противоречивым.

Противоречие возникает только тогда, когда политическая система сообщает человеку:

«Из двух твоих принадлежностей ты должен выбрать одну».

Именно поэтому вопрос идентичности нельзя свести к поиску главного ярлыка.

Значительно продуктивнее рассматривать человека как узел нескольких социальных сетей.

Он связан:

с семьёй;

этнической группой;

городом;

профессией;

университетом;

религиозной общиной;

культурной средой;

государством.

Чем больше этих связей пересекают групповые границы, тем сложнее свести человека к одному коллективному конфликту.

Это принципиально важно для устойчивости государства.

Представим общество, где этничность полностью совпадает:

с территорией;

религией;

профессией;

политическими взглядами;

информационной средой.

Тогда один этнический конфликт активирует сразу все линии разделения.

Но если идентичности пересекаются, ситуация другая.

Человек может спорить с другим как представитель одной политической группы и сотрудничать с ним как коллега.

Отличаться религией и принадлежать к одному профессиональному сообществу.

Жить в разных регионах, но иметь родственные или деловые связи.

Именно такие перекрёстные принадлежности препятствуют превращению одной линии различия в тотальную политическую границу.

Поэтому сложное государство устойчиво не тогда, когда у граждан мало идентичностей.

Напротив.

Оно может быть особенно устойчивым тогда, когда идентичностей много, но они не складываются в две взаимоисключающие системы.

2. Этническая идентичность
Этническая принадлежность является одной из наиболее глубоких форм коллективной идентичности.

Она может включать:

происхождение;

язык;

семейную память;

культуру;

символы;

представление о предках;

историческое повествование;

эмоциональное чувство «своих».

Сам факт сильной этнической идентичности не представляет угрозы государству.

Это необходимо повторить особенно ясно.

Татарин не становится менее российским оттого, что считает татарскую идентичность важной.

Русский не обязан уменьшать значение русскости, чтобы быть гражданином многонациональной страны.

Якуту не требуется отказаться от якутской культуры, чтобы доказать государственную лояльность.

Проблема начинается только тогда, когда этническая идентичность начинает требовать политической исключительности.

То есть когда:

«мы существуем»

превращается в:

«только мы обладаем преимущественным правом на государство».

Или:

«мы хотим сохранить себя»

переходит в:

«для сохранения себя нам необходимо политически отделиться от остальных».

Но и этот переход не является неизбежным.

Именно качество государственной интеграции во многом определяет, будет ли этничность восприниматься как:

дополнительная принадлежность внутри общего государства;

или как политическая альтернатива ему.

Следовательно, задача государства не состоит в борьбе с этничностью.

Она состоит в создании такой системы, при которой чем сильнее человек чувствует свою этническую идентичность, тем меньше ему требуется противопоставлять её российской.

Это значительно более сложная задача, чем ассимиляция.

Но для большого государства она стратегически эффективнее.

3. Региональная идентичность
Люди принадлежат не только народам.

Они принадлежат местам.

Городам.

Республикам.

Областям.

Краям.

Историческим территориям.

Ландшафтам.

Региональная идентичность обладает особой эмоциональной силой, потому что она связана с повседневностью.

Человек знает:

конкретные улицы;

реки;

дороги;

климат;

местные слова;

истории семьи;

региональные привычки.

Поэтому любовь к России не должна конкурировать с любовью к Татарстану, Сибири, Уралу, Якутии, Дагестану, Карелии или другому региону.

В устойчивой системе регион становится домом внутри Родины, а не её альтернативой.

Это различие чрезвычайно важно.

Если государственный центр относится к региональной идентичности как к потенциальному сепаратизму, возникает эффект, уже рассмотренный ранее.

Регион вынужден защищать право быть собой.

И тем самым его идентичность политизируется.

Но возможна и противоположная ошибка.

Региональная элита способна использовать реальную местную идентичность для создания образа постоянного конфликта:

«мы — здесь, они — в центре».

Поэтому интеграционная модель должна удерживать два принципа одновременно.

Региональная субъектность не должна рассматриваться как подозрительная по определению.

Но она не должна превращаться в право исключать регион из общего политического пространства.

Федеративная устойчивость появляется там, где человек способен сказать:

«мой регион — мой дом; Россия — моё государство; эти принадлежности не конкурируют».

Это и есть совместимость.

4. Религиозная идентичность
Религия создаёт ещё один уровень принадлежности.

Для верующего она может быть даже более фундаментальной, чем этничность или гражданство.

Именно поэтому попытка просто вытеснить религиозную идентичность из публичной жизни обычно не решает проблему.

Она лишь переводит её в скрытую форму.

Интеграционная модель действует иначе.

Она исходит из принципа:

государство не должно требовать одинаковой веры, чтобы обеспечить одинаковую гражданскую принадлежность.

Православный может быть глубоко православным и глубоко российским.

Мусульманин — глубоко мусульманским и глубоко российским.

Буддист.

Иудей.

Атеист.

Различие мировоззрений не должно автоматически превращаться в различие политической лояльности.

Это возможно только при одном условии:

ни одна конфессия не используется как дополнительный сертификат государственной полноценности.

Это не означает отрицания исторической роли православия.

Не означает искусственного равенства масштабов.

Речь идёт о другом:

историческая центральность одной традиции не должна превращаться в меньшую политическую принадлежность другого гражданина.

В таком устройстве религиозные общины способны сами становиться интеграционными институтами.

Они могут поддерживать:

социальную помощь;

образование;

общественную мораль;

межконфессиональный диалог;

патриотическую ответственность.

Но только если государственная система не заставляет их конкурировать за статус «наиболее российской религии».

5. Профессиональная и культурная идентичность
Национальная политика часто недооценивает одну из самых мощных интеграционных сил — неэтнические горизонтальные связи.

Люди становятся своими не только потому, что принадлежат одному народу.

Они становятся своими потому, что:

вместе учились;

работают в одной отрасли;

служили в одном подразделении;

занимаются одной наукой;

играют в одной команде;

реализуют один проект;

разделяют профессиональную культуру.

Врач из Казани способен иметь больше общего с врачом из Владивостока другой национальности, чем с человеком собственной этнической группы, с которым его не связывает ничего, кроме происхождения.

Инженеры.

Учёные.

Учителя.

Военные.

Предприниматели.

Рабочие.

Художники.

Программисты.

Все они создают поперечные социальные сети, пересекающие этнические и региональные границы.

Это имеет огромную государственную ценность.

Потому что сепаратистская логика стремится представить общество как набор замкнутых этнополитических блоков.

Реальная социальная жизнь значительно сложнее.

Чем плотнее профессиональные, дружеские, семейные, образовательные и культурные связи между группами, тем труднее убедить их членов, что «мы» и «они» существуют как два полностью отдельных мира.

Таким образом, государственная интеграция должна учитывать не только идентичности.

Она должна увеличивать плотность перекрёстных связей между идентичностями.

Это важнейший переход.

Интеграция — не только то, что человек думает о стране.

Это ещё и то, сколько реальных отношений связывает его с людьми за пределами собственной группы.

6. Общероссийская идентичность
Какую функцию в этой системе должна выполнять общероссийская идентичность?

Она не должна становиться новым этносом.

«Россияне» не обязаны превращаться в культурно одинаковый народ, который заменит русских, татар, якутов, чеченцев и другие исторические идентичности.

Общероссийская идентичность имеет другую функцию.

Это политическая метаидентичность.

Она соединяет различия на более высоком уровне.

Человек может быть:

русским — и россиянином;

татарином — и россиянином;

бурятом — и россиянином.

Российскость в этой конструкции не отвечает на вопрос:

«К какому этносу ты принадлежишь?»

Она отвечает:

«Какое государство ты считаешь политически своим?»

Это принципиальная разница.

Именно поэтому общероссийская идентичность должна строиться не только вокруг общего прошлого.

Не менее важно общее будущее.

Прошлое неизбежно содержит противоречия.

Разные группы помнят разные события по-разному.

Но политическое будущее может создавать общий проект.

Человек остаётся внутри государства не только потому, что его предки жили внутри него.

Он остаётся потому, что:

видит здесь будущее детей;

имеет возможность реализовываться;

доверяет институтам;

ощущает признание собственной принадлежности;

связывает личную перспективу с перспективой страны.

В этом смысле общероссийская идентичность является не только памятью.

Она является контрактом будущего.

И чем сильнее этот контракт, тем меньше необходимость превращать единство в культурную унификацию.

7. Совместимость вместо унификации
Теперь можно сформулировать центральный принцип главы.

Устойчивое сложное государство должно стремиться не к минимальному числу идентичностей, а к максимальной совместимости идентичностей.

Это совершенно другая постановка задачи.

Унификация спрашивает:

«Как уменьшить различия?»

Совместимость:

«Как сделать так, чтобы различия не превращались в политические границы?»

Унификация стремится к одному нормативному типу.

Совместимость — к общим правилам взаимодействия разных типов.

Унификация видит многообразие как издержку.

Совместимость — как реальность, которой необходимо придать устойчивую архитектуру.

Это не означает бесконечной терпимости ко всему.

Некоторые формы идентичности действительно могут вступать в конфликт с общим государством.

Например, если группа требует насильственного лишения другой группы прав.

Или строит политическую программу на отрицании единого правового пространства.

Совместимость имеет границы.

Но эти границы должны проходить по действиям и политическим требованиям, а не по происхождению.

Поэтому можно предложить принцип:

допустимо всё многообразие, совместимое с равной государственной принадлежностью других.

Русский имеет право на русскую идентичность.

Татарин — на татарскую.

Православный — на православную.

Мусульманин — на мусульманскую.

Регион — на региональную специфику.

Но ни одна идентичность не получает права превращать остальных в граждан меньшей полноты.

Именно это отличает совместимость от простого сосуществования.

Сосуществовать можно и параллельными мирами.

Совместимость требует взаимодействия.

Связей.

Общих институтов.

Общего языка коммуникации.

Совместного экономического пространства.

Общей безопасности.

Общей ответственности за будущее.

Таким образом, Россия может быть представлена не как пирамида, в которой одни идентичности стоят выше других, а как сеть пересекающихся принадлежностей, соединённых общей государственностью.

Именно такая модель создаёт основу интеграционного патриотизма.

Глава 41. Интеграционный патриотизм
Понятие интеграционного патриотизма необходимо определить достаточно строго.

Иначе оно рискует превратиться в очередное доброе пожелание:

«давайте жить дружно».

Речь идёт не о моральной проповеди.

И не о требовании всем любить друг друга.

Люди способны испытывать взаимные антипатии.

Группы могут конкурировать.

Региональные интересы могут сталкиваться.

Политические конфликты неизбежны.

Интеграционный патриотизм предлагает не устранить конфликт.

Он предлагает такую архитектуру конфликта, при которой проигрыш в конкретном споре не превращается в выход из общего государства.

Именно поэтому он является прежде всего политической технологией связности.

1. Определение
Можно предложить следующее определение:

Интеграционный патриотизм — это форма патриотизма, которая связывает силу государства со способностью увеличивать число граждан и групп, воспринимающих его как безусловно своё, и укреплять совместимость их этнических, региональных, религиозных, культурных и иных идентичностей внутри единого политического пространства.

В этом определении есть несколько принципиальных элементов.

Первое — безусловность принадлежности.

Человеку не требуется дополнительно доказывать право считать Россию своей из-за этничности или религии.

Второе — совместимость.

Государство не просто терпит различия, а создаёт условия, при которых они не превращаются в конкурирующие политические суверенитеты.

Третье — связность.

Интеграционный патриотизм заинтересован не только в символах, но и в реальных отношениях между группами.

Четвёртое — общая государственная рамка.

Интеграция не означает растворения государства в культурном плюрализме.

Напротив.

Общее государство является тем уровнем, который делает совместимость возможной.

Поэтому интеграционный патриотизм не является слабым патриотизмом.

Он требует сильного государства.

Но понимает силу иначе:

не как способность заставить всех соответствовать одному образцу, а как способность удерживать большое разнообразие внутри одного политического проекта.

2. Равенство принадлежности
Равенство принадлежности не означает равенства культурных масштабов.

Это необходимо повторять, потому что здесь легко возникает ложный спор.

Русский язык значительно шире распространён в России, чем многие другие языки.

Русская культура занимает особое место.

Русский народ обладает особой исторической ролью.

Никакой интеграционный подход не требует делать вид, что все культуры количественно и исторически одинаковы.

Но существует принципиально другой тип равенства:

равенство права на государство.

Татарин может представлять меньшую по численности культуру.

Но его политическое право считать Россию собственной страной не должно быть меньшим.

Буддист может принадлежать к религии меньшинства.

Но его государственная принадлежность не становится поэтому менее полной.

Именно это можно назвать:

равенством не культурного веса, а политической собственности на общую страну.

Слово «собственность» здесь, разумеется, используется символически.

Речь идёт о праве говорить:

«это государство моё».

Без оговорки:

«несмотря на то что…»

Без необходимости добавлять:

«хотя я не русский»;

«хотя я мусульманин»;

«хотя мой родной язык другой».

Чем меньше таких оговорок требуется гражданину, тем выше интеграционная зрелость государства.

3. Презумпция патриотизма
Понятие «презумпция патриотизма» требует уточнения.

Разумеется, нельзя эмпирически предполагать, что каждый гражданин обязательно испытывает сильное патриотическое чувство.

Некоторые люди аполитичны.

Некоторые критичны к государству.

Некоторые вообще не считают патриотизм важной ценностью.

Поэтому речь не идёт о психологической презумпции:

«все граждане патриоты».

Речь о политико-культурном принципе:

этничность, религия, язык или происхождение не должны сами по себе создавать презумпцию меньшей государственной лояльности.

То есть гражданин рассматривается как политически свой до тех пор, пока его собственные действия не дают оснований для иного вывода.

Это и есть симметричная патриотическая презумпция.

Русскому не нужно доказывать лояльность из-за русскости.

Татарину — из-за татарскости.

Мусульманину — из-за ислама.

Православному — из-за православия.

Атеисту — из-за неверия.

Критерий переносится с группового признака на действие.

Это особенно важно для безопасности.

Потому что индивидуализированная подозрительность значительно точнее коллективной.

Она позволяет бороться с настоящим нарушителем, не создавая ему миллионную символическую группу поддержки.

Именно поэтому презумпция принадлежности — не либеральная абстракция.

Это технология снижения политической стоимости конфликта.

4. Патриотизм большинства без привилегии большинства
Русскому большинству не требуется отказываться от национального патриотизма ради многонациональной России.

Напротив.

Попытка вытеснить русскую национальную идентичность из политического и культурного пространства создала бы собственный реактивный национализм.

Интеграционная модель должна дать русскому большинству возможность:

гордиться собственной историей;

сохранять культуру;

поддерживать язык;

обсуждать демографические и социальные проблемы;

формулировать собственные культурные интересы.

Но между интересом большинства и привилегией большинства существует граница.

Большинство обладает культурной центральностью.

Не правом на меньшую полноту гражданства остальных.

Именно здесь можно иначе интерпретировать саму идею государствообразующей роли.

Государствообразующая роль — это не титул собственности. Это функция интеграции.

Чем более центральна группа, тем больше её ответственность за способность общего государства включать остальных.

Именно большинство в значительной степени задаёт:

язык общенациональной коммуникации;

основной культурный фон;

характер повседневной нормы.

Следовательно, оно обладает особой способностью как интегрировать, так и отчуждать.

В этом смысле зрелый патриотизм большинства проявляется не в утверждении:

«это прежде всего наша страна»,

а в способности создать такую политическую и культурную систему, в которой меньшинство скажет:

«это и наша страна».

Это не уменьшает большинство.

Напротив.

Именно такая интеграционная способность делает его по-настоящему государствообразующим.

5. Русская культура как интеграционный ресурс
Русская культура обладает уникальной возможностью стать главным интеграционным ресурсом России.

Она уже выполняет эту функцию в огромной степени.

Русский язык соединяет разные регионы и народы.

Русская литература, музыка, кино, наука, образование и массовая культура создают общий семантический мир.

Но культурный ресурс может использоваться по-разному.

Можно сделать русский язык мостом.

А можно — экзаменом.

Можно сделать русскую культуру пространством, в которое другие культуры входят, взаимодействуют и вносят собственный вклад.

А можно — фильтром, измеряющим степень ассимиляции.

Интеграционная модель требует первого.

Смысл не в том, чтобы уменьшить русский компонент.

Смысл — увеличить его вместимость.

Русская культура становится сильнее не тогда, когда вытесняет всё нерусское, а тогда, когда способна перерабатывать многообразие России в собственный расширенный культурный мир.

В этом смысле русский язык может выполнять роль общей инфраструктуры, не требуя исчезновения других языков.

Формула проста:

общий русский язык плюс возможность сохранять дополнительные языковые принадлежности.

Не:

один язык вместо остальных.

А:

один язык, связывающий остальных.

Именно так центральная культура превращается из признака политического хозяина в инфраструктуру общей государственности.

6. Многообразие без политической фрагментации
Интеграционный патриотизм нельзя смешивать с идеей, будто всякое различие необходимо поддерживать без ограничений.

Государство существует потому, что обладает общими рамками.

Единым правовым порядком.

Общими институтами.

Общей безопасностью.

Общим политическим пространством.

Определённым общим языком коммуникации.

Следовательно, многообразие должно существовать внутри совместимой рамки.

Этническая культура — да.

Право на этническое насилие — нет.

Региональная идентичность — да.

Право произвольно отменять общий закон — нет.

Религиозная свобода — да.

Право лишать другого гражданина равенства на основании религии — нет.

То есть интеграционная система защищает различия до той границы, где конкретное различие начинает отрицать равное право другого на общую систему.

Это позволяет избежать второй крайности — параллельных обществ.

Если группы просто живут рядом, почти не взаимодействуя, формальное многообразие может сочетаться с низкой связностью.

Поэтому интеграционный патриотизм заинтересован не только в сохранении идентичностей.

Он заинтересован в их пересечении.

Общие школы и университеты.

Профессиональные сети.

Межрегиональная мобильность.

Совместные проекты.

Общие культурные пространства.

Именно эти связи превращают многообразие из архипелага в систему.

7. Чем интеграционный патриотизм отличается от безразличия к национальному вопросу
Это различие принципиально.

Можно представить ложную альтернативу:

либо национализм;

либо полное безразличие к этнической теме.

Интеграционный патриотизм не принимает ни один вариант.

Национальный вопрос существует.

Есть реальные проблемы:

демографии;

языков;

миграции;

региональной идентичности;

межэтнической преступности;

ксенофобии;

религиозной радикализации;

ассимиляции;

дискриминации;

этнической конкуренции.

Игнорирование этих проблем не делает государство интеграционным.

Наоборот.

Пустое пространство занимают радикалы.

Поэтому интеграционный патриотизм является активной национальной политикой.

Он должен:

поддерживать русский язык как общий;

сохранять культурное наследие народов;

управлять миграцией;

пресекать этническое насилие;

бороться с дискриминацией;

разрушать криминальные структуры независимо от их этнической природы;

создавать каналы региональной обратной связи;

предотвращать закрытые параллельные среды;

развивать общегосударственную идентичность.

То есть это не политика:

«не замечать различия».

А политика:

«видеть различия, но не позволять им превращаться в политические границы».

И именно здесь общая теория интеграционного патриотизма переходит в более конкретную модель — нооэтническую.

Глава 42. Нооэтническая альтернатива
Интеграционный патриотизм является общей политической категорией.

Он отвечает на вопрос:

какую функцию должен выполнять патриотизм большого многоэтнического государства?

Нооэтнический подход идёт дальше.

Он предлагает более конкретный ответ на другой вопрос:

каким образом сама структура этнических отношений может быть преобразована так, чтобы различия перестали воспроизводить постоянную конкуренцию групп?

Поэтому интеграционный патриотизм и нооэтнизм не являются полными синонимами.

Первое — более широкий функциональный принцип.

Второе — определённая модель преобразования этнической среды.

Её исходная идея:

этничность не должна уничтожаться.

Она должна становиться более рефлексивной, проницаемой, комбинируемой и совместимой с другими принадлежностями.

То есть задача не в постэтническом обществе.

Не в исчезновении народов.

А в переходе от этничности, построенной как закрытая политическая граница, к этничности как одному из взаимодействующих слоёв сложной личности и общества.

1. От этнической конкуренции к этнической рекомбинации
Традиционная конфликтная модель этничности часто строится как игра с нулевой суммой.

Если усиливаются они — ослабеваем мы.

Если их язык занимает пространство — наш его теряет.

Если они получают культурное признание — уменьшается наше.

Если увеличивается их политическое представительство — наше сокращается.

Так этносы начинают восприниматься как конкурирующие корпорации.

Нооэтническая логика предлагает другой принцип — рекомбинацию.

Речь не идёт о принудительном биологическом смешении народов.

Тем более не о государственной политике разрушения этнических групп.

Этническая рекомбинация означает увеличение числа ситуаций, при которых:

культурные элементы переходят между группами;

люди обладают несколькими совместимыми идентичностями;

социальные сети пересекают этнические границы;

смешанные культурные пространства становятся нормальными;

групповая принадлежность перестаёт предопределять политическую позицию.

Это переход от модели:

этнос как замкнутый блок

к:

этнос как открытая система взаимодействий.

В такой системе человек не обязан выбирать между сохранением происхождения и участием в общей культуре.

Он способен добавлять.

Не только заменять.

Это фундаментальная разница.

2. Увеличение числа совместимых идентичностей
В этнополитическом конфликте проблема возникает не из самого множества идентичностей.

Она возникает из их несовместимости.

Если человеку говорят:

русский или европейский;

татарин или российский;

мусульманин или патриот;

региональный или государственный,

идентичности превращаются в выбор.

Нооэтнический подход стремится преобразовать «или» в «и».

Русский и россиянин.

Татарин и россиянин.

Мусульманин и гражданин России.

Сибиряк и россиянин.

Человек русской культуры и участник мировой культуры.

Это не игра словами.

Каждое дополнительное совместимое «и» создаёт ещё один политический мост.

Можно сформулировать нооэтнический критерий:

чем больше важных идентичностей человек способен сохранять без конфликта с общегосударственной принадлежностью, тем устойчивее система.

Следовательно, государственная политика должна не сокращать количество идентичностей гражданина, а уменьшать вероятность того, что одна из них потребует отрицания другой.

Это и есть производство совместимости.

3. Культурная проницаемость
Закрытая культура стремится сохранить себя через минимизацию внешних влияний.

Проницаемая — через способность принимать внешнее, не теряя собственной структуры.

Именно второй тип более перспективен для больших цивилизаций.

Русская культура исторически формировалась не в вакууме.

То же относится к культурам всех народов.

Языки заимствуют.

Музыка взаимодействует.

Кухни смешиваются.

Литературы переводят друг друга.

Городская жизнь создаёт гибридные формы.

Поэтому культурная проницаемость не означает культурной капитуляции.

Она означает способность перерабатывать другое в собственный опыт.

Для нооэтнизма это принципиально.

Нужно не только сохранить культурные границы.

Нужно увеличить количество культурных мостов.

Чтобы человек мог:

читать литературу другого народа;

знать его историю;

использовать отдельные элементы языка;

участвовать в его культурных событиях,

не воспринимая это как утрату собственной идентичности.

Чем выше культурная проницаемость, тем труднее построить образ абсолютного чужого.

Потому что часть другого уже находится внутри собственного культурного мира.

Это не отменяет конфликтов.

Но снижает их тотальность.

4. Межэтнические социальные сети
Культурная проницаемость должна иметь социальную основу.

Недостаточно провести фестиваль дружбы народов.

Людей связывают не лозунги, а совместная жизнь и совместное действие.

Особое значение имеют:

общие образовательные среды;

профессиональные коллективы;

межрегиональные проекты;

предпринимательские сети;

научные сообщества;

дружеские связи;

смешанные семьи;

городские сообщества.

Именно такие связи создают то, что можно назвать социальной тканью интеграции.

Представим двух людей из групп, между которыми начинается политический конфликт.

Если они не имеют ни одной личной связи через границу, пропаганде легко сформировать абстрактный образ врага.

Если у человека:

коллега;

друг;

родственник;

учитель;

деловой партнёр

принадлежит к другой группе, коллективная дегуманизация становится сложнее.

Она сталкивается с личным опытом.

Именно поэтому межэтнические социальные сети имеют не только гуманитарное, но и стратегическое значение.

Каждая прочная поперечная связь — это небольшой антисепаратистский инфраструктурный элемент.

Она не гарантирует политического единства.

Но увеличивает цену разрыва.

И чем выше плотность таких связей, тем труднее превратить общество в два замкнутых политических блока.

5. Образование
Образование является одним из главных производителей совместимости.

Но здесь особенно легко совершить ошибку.

Можно попытаться использовать школу исключительно как инструмент внедрения правильной идентичности.

Тогда образование превращается в идеологический экзамен.

Нооэтнический подход требует другого.

Школа должна одновременно давать:

общий язык;

общую гражданскую рамку;

знание истории государства;

понимание культуры большинства;

и видимость многообразия внутри общей истории.

Это особенно важно для исторического нарратива.

История России не должна превращаться ни в:

историю только центра, где остальные народы появляются эпизодически;

ни в:

набор изолированных национальных историй, почти не соединённых друг с другом.

Необходим третий тип:

история взаимодействия.

Как народы входили в общее пространство.

Конфликтовали.

Торговали.

Воевали вместе и друг против друга.

Создавали города.

Перемещались.

Влияли друг на друга.

Производили общие институты.

Такой нарратив сложнее.

Но именно он соответствует реальному устройству страны.

Особенно важно дать возможность говорить и о трагических эпизодах.

Если признание исторической боли воспринимается как нелояльность, память политизируется.

Поэтому зрелое государство должно быть способно вместить сложную историю, не превращая каждое расхождение в экзамен на патриотизм.

Образование должно учить не только что помнить.

Но и как жить вместе с разными памятями.

6. Языковая политика
Языковая политика является одной из наиболее чувствительных сфер нооэтнической модели.

Здесь необходимо одновременно обеспечить две задачи.

Первая — единое пространство коммуникации.

Россия нуждается в языке, позволяющем гражданам разных регионов непосредственно взаимодействовать.

Эту функцию выполняет русский язык.

Его высокий уровень знания является важнейшим государственным ресурсом.

Вторая — сохранение языков, представляющих самостоятельную культурную ценность для народов страны.

Эти задачи не обязаны противоречить друг другу.

Конфликт возникает, если языковая политика строится как нулевая сумма.

Больше русского — обязательно меньше родного.

Или наоборот.

Нооэтническая логика предполагает добавление компетенций.

Хороший русский плюс возможность владеть родным языком.

В некоторых регионах — устойчивое двуязычие.

В других — культурное изучение языка.

Формы будут различаться.

Не каждый язык может иметь одинаковую институциональную функцию.

Но политический принцип должен быть один:

владение дополнительным языком не делает человека менее российским.

Напротив.

Многоязычие может рассматриваться как культурный капитал страны.

При этом русский язык остаётся соединительной инфраструктурой.

Именно такое сочетание уменьшает вероятность того, что язык меньшинства станет символом сопротивления государству.

7. Миграционная политика
Нооэтнический подход не означает открытых границ и отказа от миграционного контроля.

Напротив.

Плохо управляемая миграция способна резко увеличивать этническое напряжение.

Следовательно, необходима сильная миграционная политика.

Но она должна быть построена по признаку правового статуса и поведения, а не этнической сущности.

Необходимо различать:

гражданина России;

легального мигранта;

нелегального мигранта;

нарушителя закона;

участника криминальной структуры.

Смешение этих категорий превращает управление миграцией в ксенофобию.

Интеграционная политика может предъявлять мигранту достаточно серьёзные требования.

Знание русского языка.

Соблюдение закона.

Формальная занятость.

Понимание базовых общественных норм.

Невключённость в криминальные и экстремистские структуры.

Но одновременно обязательства имеет и государство.

Оно должно:

не допускать теневой эксплуатации труда;

контролировать работодателей;

предотвращать образование криминальных посреднических систем;

создавать понятные правила адаптации;

не переносить нарушения отдельных приезжих на этнические группы граждан России.

Именно это превращает миграционную политику из войны с «чужими» в управление реальными социальными процессами.

8. Медиация конфликтов
Межэтнические конфликты невозможно полностью устранить.

Поэтому государству необходима не только профилактика, но и способность останавливать этнизацию конкретного конфликта на ранней стадии.

Произошла драка.

Необходимо быстро установить:

что случилось;

кто виноват;

имеет ли этничность причинное значение;

существует ли организованная группа;

распространяется ли ложная информация.

Ключевой принцип:

индивидуализировать конфликт раньше, чем его коллективизирует информационная среда.

Если преступление совершил человек — назвать преступника.

Если группа — расследовать группу.

Если существует межэтнический мотив — признать его.

Но не позволить без доказательств перенести ответственность на народ.

Для этого необходимы:

доверенные региональные институты;

быстрые публичные разъяснения;

профессиональная медиация;

контакты между местными сообществами;

точная работа правоохранительных органов.

Особенно важно, чтобы участие этнических и религиозных лидеров в медиации не превращалось в постоянную систему коллективного представительства:

«за каждого человека отвечает его община».

Иначе государство само корпоратизирует этничность.

Нооэтническая модель должна использовать посредников для снижения конфликта, но сохранять индивидуальное гражданство как основной принцип.

9. Цифровая среда
В XXI веке этническая политика невозможна без цифровой политики.

Потому что именно в цифровой среде:

частный конфликт становится национальным событием;

оскорбление — вирусным нарративом;

фальсификация — доказательством;

радикальная группа — визуально массовой.

Следовательно, государство должно развивать инфраструктуру информационной устойчивости.

Но здесь также нельзя ограничиваться запретами.

Закрытие одного канала не устраняет спрос на конфликтный контент.

Необходимы:

быстрая верификация вирусных сообщений;

технологии происхождения и аутентификации синтетического контента;

медиаграмотность;

понимание алгоритмических эффектов;

повышение видимости межгрупповых связей;

снижение выгодности намеренной этнизации преступлений;

исследование сетей координированной амплификации.

Самое важное — не позволять цифровой среде формировать ложное впечатление, что радикальные крайности представляют всё общество.

Можно назвать это задачей демультипликации конфликта.

Если радикальный эпизод искусственно увеличивается в информационном пространстве в тысячу раз, государственная и общественная коммуникация должны уметь возвращать масштаб к реальности.

Не скрывая проблему.

А помещая её в правильный знаменатель.

10. Государство как производитель совместимости
Теперь можно сформулировать институциональное ядро нооэтнизма.

Государство не должно производить этническую идентичность граждан сверху.

Это опасная социальная инженерия.

Но оно неизбежно производит условия взаимодействия идентичностей.

Через:

образование;

право;

городскую среду;

миграционную политику;

региональные институты;

языковую политику;

медиа;

экономику;

цифровую инфраструктуру.

Поэтому государство уже участвует в этнических отношениях, даже если объявляет себя нейтральным.

Вопрос лишь в том, что именно оно производит.

Закрытые сообщества?

Конкурирующие коллективные идентичности?

Иерархию?

Или поперечные связи?

Нооэтническое государство можно определить как государство, сознательно увеличивающее инфраструктуру совместимости идентичностей.

Его задача не заставить татарина быть менее татарином.

Не заставить русского быть менее русским.

А сделать так, чтобы повышение силы одной культурной идентичности не требовало политического ослабления другой.

Особенно важно уменьшать совпадение линий разделения.

Чтобы этничность не совпадала автоматически:

с бедностью;

с профессией;

с территорией;

с политической оппозицией;

с информационным пузырём.

Чем больше таких совпадений, тем легче возникает политический блок.

Чем больше пересечений, тем устойчивее система.

Отсюда можно вывести главный нооэтнический принцип:

государство должно не уничтожать различия, а увеличивать количество связей, проходящих через различия.

И именно здесь нооэтнизм соединяется с интеграционным патриотизмом.

Квазипатриотизм пытается укрепить Россию, сокращая число внутренних «своих».

Нооэтнический патриотизм — увеличивая их число.

Первый стремится уменьшить разнообразие.

Второй — увеличить совместимость.

Первый создаёт политические границы из культурных различий.

Второй создаёт мосты через уже существующие границы.

Именно поэтому нооэтническая альтернатива является не этической декларацией.

Это модель государственной устойчивости.

Глава 43. Россия, которая становится больше, не расширяя границ
Слово «больше» применительно к государству почти автоматически воспринимается территориально.

Больше — значит больше земли.

Больше километров.

Больше населения под единым суверенитетом.

Такая логика исторически понятна.

Государства столетиями измеряли величие через пространство.

Но у политической системы существует и другой размер.

Он не виден на карте.

Это размер фактической принадлежности.

Сколько людей внутри государственной границы воспринимают её как границу собственного политического дома?

Насколько глубоко различные регионы связаны друг с другом?

Сколько социальных связей пересекает этнические линии?

Как много людей связывают личное будущее с будущим общего государства?

Именно в этом смысле Россия способна становиться больше, не изменяя границ.

1. Территория и принадлежность
Территория является фундаментальным элементом государства.

Без территории нет государственного пространства.

Поэтому интеграционная теория не заменяет территориальную целостность психологией.

Границы необходимо защищать.

Но территория и принадлежность — разные измерения.

Государство может юридически контролировать территорию, население которой всё меньше воспринимает его как своё.

И наоборот, государственная идентичность может быть чрезвычайно сильной у людей, живущих далеко друг от друга и обладающих различающимися культурами.

Следовательно, существует:

территориальная карта

и

карта политической принадлежности.

Для устойчивого государства они должны максимально совпадать.

Самая опасная ситуация возникает тогда, когда внутри юридической границы формируются большие зоны психологического:

«это не совсем наше государство».

Именно поэтому государственная безопасность должна интересоваться не только:

кто контролирует территорию?

Но и:

кто считает общий политический порядок собственным?

Территория без принадлежности требует всё большего принуждения.

Принадлежность уменьшает стоимость удержания территории.

Это и есть связь между идентичностью и государственной силой.

2. Государственная сила как плотность связи
Традиционно государственную силу измеряют:

экономикой;

армией;

территорией;

населением;

ресурсами;

технологиями.

Все эти показатели фундаментальны.

Но сложному государству необходим ещё один:

плотность внутренней связи.

Её невозможно выразить одним числом.

Она включает:

межрегиональные экономические связи;

мобильность населения;

доверие к общим институтам;

смешанные профессиональные сети;

общую коммуникационную среду;

семейные и дружеские связи между регионами и группами;

совместное образование;

общую культурную компетентность;

ощущение общей политической судьбы.

Можно назвать это интеграционной плотностью государства.

Два региона могут быть соединены дорогой.

Но если их жители почти не взаимодействуют, связь остаётся слабой.

Могут быть соединены экономически.

Но не символически.

Или культурно — но не институционально.

Чем больше независимых каналов связи существует одновременно, тем устойчивее общая система.

Если один канал разрушается, остаются другие.

Именно поэтому сеть устойчивее единственной вертикали.

Государство, состоящее из множества перекрёстно связанных узлов, труднее разорвать, чем систему, в которой все отношения проходят только через центр.

Это фундаментальный вывод для большой федерации.

Связность не должна быть только вертикальной.

Москва — регион.

Центр — периферия.

Необходимы и горизонтальные связи:

регион — регион;

университет — университет;

бизнес — бизнес;

семья — семья;

культура — культура.

Чем больше таких связей, тем сильнее Россия как система.

3. Сколько людей считают Россию своей?
Этот вопрос можно воспринимать как риторический.

Но он должен стать и исследовательским.

Необходимо измерять не только формальное гражданство.

Но и глубину принадлежности.

Считает ли человек Россию своей страной?

Связывает ли с ней будущее?

Ощущает ли, что его группа признана частью общего государства?

Доверяет ли общегосударственным институтам?

Совместима ли его региональная идентичность с российской?

Считает ли он представителей других народов такими же полными участниками страны?

Никакой одиночный вопрос не даст точного ответа.

Но совокупность показателей способна показывать динамику.

Это важно потому, что политическая система может формально выглядеть стабильной, пока идентификационная связность уже уменьшается.

Так же как экономический кризис можно заметить до банкротства, интеграционный кризис необходимо выявлять до территориальной политизации.

Особенно значим разрыв между:

юридической принадлежностью;

и переживаемой принадлежностью.

Если человек говорит:

«по паспорту я гражданин России, но…»

всё, что идёт после «но», представляет стратегический интерес.

Не потому, что такой гражданин автоматически нелоялен.

А потому, что государственная система должна понять источник условности.

Именно поэтому число людей, для которых Россия является безусловно своей, можно рассматривать как один из глубинных показателей государственной устойчивости.

4. От имперского размера к интеграционному размеру
Историческая имперская логика измеряла величие преимущественно экстенсивно.

Больше территории.

Больше подданных.

Больше зон влияния.

Такой критерий соответствовал эпохе территориальных империй.

Но современное высокосложное государство необходимо измерять и интенсивно.

Не только:

сколько пространства входит в систему?

Но:

насколько прочно пространство связано?

Это можно назвать переходом:

от экстенсивного размера к интеграционному размеру.

Разумеется, территориальный размер сохраняет значение.

Но он перестаёт быть достаточным показателем величия.

Государство может приобрести территорию и одновременно увеличить внутренние расходы на удержание.

Может не изменить границ и многократно увеличить:

экономическую связанность;

качество институтов;

человеческий капитал;

внутреннюю мобильность;

общую идентичность.

Во втором случае оно политически становится сильнее, хотя карта не меняется.

Именно поэтому современное величие должно включать не только пространство.

Но качество организации пространства.

Не только число граждан.

Но интенсивность их включения в общую систему.

Не только границу.

Но количество связей, удерживающих людей внутри неё.

5. Внутреннее расширение России
Теперь можно придать выражению «Россия становится больше» точный смысл.

Представим гражданина, который юридически всегда находился внутри государства, но воспринимал себя как его периферийного участника.

Если политическая система становится такой, что он может сказать:

«Это государство действительно моё»,

границы не изменились.

Но Россия внутренне расширилась.

Представим регион, который воспринимал центр как внешний.

Если растёт количество горизонтальных и общегосударственных связей, Россия становится внутренне больше.

Представим русского гражданина, который видел в татарской, якутской или другой культуре нечто почти чужое.

Если общий культурный мир расширяется и включает её как часть собственной страны, его внутренняя Россия тоже становится больше.

То есть внутреннее расширение происходит в обе стороны.

Меньшинство включает общее государство глубже в собственное «мы».

Большинство включает больше реального многообразия в образ своей страны.

Именно это принципиально.

Интеграция не должна быть односторонней процедурой:

«пусть меньшинства интегрируются в нас».

Настоящая интеграция взаимна.

Меньшинства учатся жить внутри общего пространства.

Большинство учится воспринимать государство как более широкое, чем собственная культурная идентичность.

Так растёт вместимость общего «мы».

Это и есть внутреннее расширение России.

Не приобретение новых людей.

А перевод уже существующих граждан из категории:

«они тоже здесь живут»

в:

«это одна из форм нашего общего российского существования».

6. Новый критерий патриотической эффективности
После всего исследования можно предложить иной способ оценивать патриотическую политику.

Не спрашивать прежде всего:

насколько она громкая;

насколько традиционная;

насколько эмоционально мобилизующая;

насколько соответствует историческому образу;

насколько жёстко обозначает врага.

Необходимо спросить о последствиях.

После её реализации:

становится ли больше безусловных «своих»?

Снижается ли лояльностный налог?

Растёт ли количество перекрёстных связей?

Становится ли этническая идентичность более совместимой с государственной?

Уменьшается ли необходимость меньшинств защищать себя политически как отдельные коллективы?

Остаётся ли большинство культурным центром, не превращаясь в политического собственника?

Укрепляется ли способность государства индивидуализировать ответственность?

Снижается ли вероятность территориализации конфликта?

Именно совокупность таких вопросов образует новый критерий патриотической эффективности.

Он позволяет переоценить сами понятия силы и величия.

Сильная Россия — не только та, которую боятся противники.

Это Россия, которую трудно расколоть.

А трудно расколоть общество, в котором миллионы различающихся людей обладают слишком большим количеством связей друг с другом, чтобы легко превратиться в два враждебных блока.

Великая Россия — не только большая на карте.

Это государство, способное вместить огромную сложность, не теряя политической субъектности.

Патриотическая эффективность поэтому должна измеряться не тем, насколько сильно одна группа может утверждать своё право на страну.

А тем, насколько много различных групп способны одновременно считать эту страну своей, не превращая собственное различие в требование политического отделения.

Именно здесь становится понятен итоговый смысл всей девятой части.

Квазипатриотизм стремится укрепить государство через сокращение сложности.

Интеграционный патриотизм — через управление сложностью.

Квазипатриотизм уменьшает число допустимых способов быть своим.

Интеграционный патриотизм увеличивает число совместимых способов принадлежности.

Квазипатриотизм ищет единство через нормативного гражданина.

Интеграционный патриотизм — через общую государственность различных граждан.

Квазипатриотизм строит иерархию.

Интеграционный патриотизм — сеть.

Квазипатриотизм спрашивает:

«Кто из нас наиболее настоящий?»

Интеграционный:

«Что делает нас способными оставаться вместе?»

Именно поэтому Россия будущего может стать больше, не расширив границ ни на один километр.

Если больше татар будут воспринимать её как безусловно свою.

Если больше русских будут воспринимать татарскую, якутскую, чеченскую, бурятскую и другие российские идентичности не как внешнее дополнение к «настоящей России», а как элементы самой России.

Если православный перестанет нуждаться в политическом превосходстве своей веры, чтобы чувствовать её историческую центральность.

Если мусульманину не потребуется доказывать государственную лояльность из-за религии.

Если региональная гордость перестанет восприниматься как предварительная стадия сепаратизма.

Если критика власти перестанет автоматически означать сомнение в любви к стране.

Если общий русский язык будет расширять коммуникацию, не превращаясь в средство политического обесценивания других языков.

Если государство научится видеть в многообразии не временное отклонение от нормы, а материал для более сложной и потому более устойчивой связности.

Тогда государственная мощь будет расти не через уменьшение различий.

А через увеличение количества отношений, которые делают различия совместимыми.

Именно такой переход позволяет дать новый смысл самому слову «патриотизм».

Патриотизм большого государства — это не только готовность защищать его границу.

Это способность сохранять внутри этой границы максимально большое политическое «мы».

Не патриотизм уменьшения России до воображаемого образца.

А патриотизм, способный вместить Россию целиком.

*********

Заключение. Патриоты сохранения и патриоты распада
Эта книга начиналась с парадокса:

можно ли разрушать Россию из любви к России?

Теперь на него можно ответить.

Да.

Если силу патриотического чувства принять за доказательство правильности политической программы.

Если любовь к стране начинает связываться с одним нормативным образом страны.

Если государство пытаются укрепить, уменьшая количество людей, которые могут считать его безусловно своим.

Если культурную центральность большинства превращают в его политическое преимущественное право на государство.

Если религию используют как сертификат благонадёжности.

Если поддержку конкретной власти превращают в меру любви к Родине.

Если различие понимают как недостаточную интеграцию, интеграцию — как унификацию, а унификацию — как условие государственной устойчивости.

Если борьба с национализмом меньшинства ведётся средствами, которые сами производят его национализацию.

Если внутреннюю сложность государства начинают воспринимать не как реальность, которой необходимо управлять, а как дефект, который необходимо устранить.

Тогда патриотизм способен приобрести функцию, противоположную своему намерению.

Именно поэтому название этого заключения — «Патриоты сохранения и патриоты распада» — не является моральным делением людей на хороших и плохих.

Патриот распада может совершенно искренне считать себя патриотом сохранения.

Более того, именно поэтому он представляет особый исследовательский интерес.

Предатель, сознательно желающий поражения собственной стране, аналитически значительно проще.

Его намерение и функция совпадают.

Квазипатриот сложнее.

Он может желать России силы — и ослаблять её связность.

Хотеть предотвратить сепаратизм — и усиливать условия его возникновения.

Защищать русских — и создавать встречный национализм нерусских.

Укреплять государство — и разрушать его механизм обратной связи.

Бороться с внешним влиянием — и создавать внутри общества такие линии раскола, которыми внешнему субъекту остаётся лишь воспользоваться.

Именно это расхождение между намерением и результатом является центральной темой всей работы.

1. Почему намерения недостаточно
Человеческое действие невозможно оценивать, полностью игнорируя намерение.

Для нравственной оценки оно чрезвычайно важно.

Человек, сознательно стремящийся причинить вред, отличается от человека, который причинил тот же вред по ошибке.

Но политическая система не может существовать только в категориях нравственного намерения.

У государства есть объективные параметры существования.

Территориальная целостность.

Институциональная устойчивость.

Лояльность граждан.

Способность перерабатывать конфликты.

Качество обратной связи.

Связность регионов.

Совместимость идентичностей.

Сопротивляемость внешнему воздействию.

И эти параметры изменяются независимо от того, что человек хотел изменить.

Можно искренне верить, что максимальная этническая однородность укрепит страну.

Но если политика её достижения вызывает защитную этнизацию меньшинств, государственный результат может оказаться обратным.

Можно искренне считать, что максимально персонализированная власть делает государство устойчивым.

Но если она создаёт зависимость всей системы от одного политического центра и ослабляет институциональную самокоррекцию, долгосрочная устойчивость может снизиться.

Можно считать религиозное единство способом духовной консолидации.

Но если религия превращается в дополнительный критерий полноценной российскости, часть граждан начинает получать сигнал:

«ваша принадлежность к государству культурно менее нормативна».

Следовательно, политическое намерение должно проходить проверку последствием.

Можно сформулировать более общий принцип:

искренность освобождает человека от обвинения в сознательном обмане, но не освобождает политическую идею от проверки её результатов.

Это особенно важно для патриотизма.

Само слово «патриотический» обладает мощной нравственной защитой.

Если политическая программа объявлена патриотической, критика этой программы легко превращается в подозрение к самому критику:

«Если ты против этого, значит, ты недостаточно любишь Россию».

Но это ложная логика.

В действительности любовь к стране должна увеличивать, а не уменьшать требовательность к политической программе, которая претендует на её спасение.

Чем важнее объект любви, тем опаснее ошибочная стратегия его защиты.

Поэтому вопрос:

«Искренне ли они любят Россию?»

может быть интересен психологически.

Для государственной теории важнее другой:

«Что произойдёт с Россией, если предлагаемый ими принцип станет социальной или государственной нормой?»

Именно этот переход — от мотива к функции — позволяет выйти из бесконечной борьбы за звание «настоящего патриота».

Потому что субъективную любовь почти невозможно измерить.

Государственные последствия — значительно легче.

2. Государственный результат как окончательный критерий
Но что именно считать государственным результатом?

Здесь также необходима осторожность.

Нельзя свести его к сохранению любой существующей власти.

Государство и его текущие руководители — не одно и то же.

Нельзя свести его к краткосрочной политической мобилизации.

Общество может быстро объединиться вокруг угрозы, но после мобилизационного пика оказаться значительно более разделённым.

Нельзя измерять государственный результат только территорией.

Государство способно сохранить границы и одновременно потерять внутреннюю связанность населения.

Следовательно, критерий должен быть системным.

Политическая идея усиливает государство, если в долгосрочной перспективе она увеличивает его способность:

сохранять единое политическое пространство;

поддерживать эффективные институты;

получать достоверную обратную связь;

интегрировать разнообразное население;

индивидуализировать ответственность;

не превращать культурные различия в политические границы;

поддерживать доверие различных групп к общему государству;

предотвращать территориализацию внутренних конфликтов;

сопротивляться внешней инструментализации собственных противоречий.

Особенно важен показатель, который проходил через всю книгу:

сколько людей являются безусловно своими?

Не юридически.

Юридически гражданство формализовано.

Речь идёт о политическом восприятии.

Сколько людей способны сказать:

«Россия — моё государство»

без внутренней или внешней оговорки?

Не:

«моя страна, хотя я татарин».

Не:

«моя страна, хотя я мусульманин».

Не:

«моя страна, хотя я критикую власть».

Не:

«моя страна, хотя мой регион имеет собственную сильную идентичность».

А просто:

«моя».

И одновременно:

сколько окружающих готовы принять это утверждение без дополнительного экзамена?

Именно здесь располагается один из глубочайших показателей государственной связности.

Квазипатриотизм склонен уменьшать число таких людей.

Он создаёт дополнительные квалификации:

правильное происхождение;

правильная религия;

правильная историческая память;

правильное отношение к власти;

правильная культурная модель.

Каждая квалификация сужает круг безусловных «своих».

Интеграционный патриотизм действует противоположно.

Он стремится уменьшать число условий, которые человек должен выполнить сверх гражданской и правовой лояльности, чтобы быть признанным полноценной частью государства.

Можно выразить различие предельно кратко:

квазипатриотизм увеличивает требования к принадлежности.
Интеграционный патриотизм увеличивает прочность принадлежности.

Это совершенно разные стратегии.

Первая надеется укрепить государство более строгим отбором «своих».

Вторая — увеличением количества прочных связей между теми, кто уже составляет государство.

Именно поэтому государственный результат должен оцениваться не по силе мобилизационной эмоции, а по устойчивости произведённой ею системы.

3. Россия как объект любви и как реальная сложная система
Любовь всегда создаёт образ объекта.

Мы любим не статистическую совокупность характеристик.

Россия существует в сознании человека через:

историю;

семью;

культуру;

территорию;

язык;

религию;

память;

победы;

трагедии;

привычный ландшафт;

представление о будущем.

Поэтому воображаемая Россия неизбежна.

Проблема возникает не в воображении.

Она возникает тогда, когда воображаемый образ получает право судить реальное государство на соответствие самому себе.

Россия оказывается слишком сложной практически для любого единственного определения.

Она больше православной России.

Но православная Россия является огромной частью России.

Она больше русского этноса.

Но без русского народа невозможно представить её историческое существование.

Она больше имперского прошлого.

Но невозможно понять её без имперской истории.

Она больше Советского Союза.

Но советский опыт глубоко встроен в современное общество.

Она больше Москвы.

Больше любого региона.

Больше одной политической традиции.

Больше одной исторической памяти.

Больше одной модели правильного россиянина.

Именно поэтому политическая любовь к России требует особого интеллектуального качества:

способности любить сложный объект как сложный, а не только ту его часть, которая совпадает с собственным представлением о правильном.

Это значительно труднее.

Простую Россию любить проще.

Русскую.

Православную.

Советскую.

Имперскую.

Либеральную.

Евразийскую.

Традиционную.

Любой такой образ даёт ясность.

Но реальное государство состоит из людей, многие из которых не совпадают с этим образом полностью.

И здесь возникает решающий выбор.

Либо расширить представление о России так, чтобы оно вместило реальность.

Либо начать переделывать реальность так, чтобы она вместилась в представление.

Второй путь особенно соблазнителен.

Именно он позволяет сказать:

«Россия должна снова стать настоящей».

Но слово «снова» часто скрывает огромную политическую проблему.

Какую именно Россию требуется восстановить?

Какой период?

Какой социальный порядок?

Какую территорию?

Какую структуру народа?

Какое место религии?

Какую форму власти?

И самое важное:

что делать с гражданами, которые уже являются частью существующей России, но не совпадают с восстановленным нормативным образцом?

Именно этот вопрос вскрывает квазипатриотическую структуру.

Патриотизм сохранения должен научиться любить не только Россию, которую хотел бы видеть.

Но и Россию, которая существует.

Не означает соглашаться со всем существующим.

Любить реальное государство не значит сохранять все его недостатки.

Напротив, его можно и необходимо менять.

Но изменение должно исходить из понимания того, что именно мы меняем.

Большую многоэтническую систему нельзя реформировать так, словно она является маленьким этнически однородным национальным государством.

Её сложность — не идеологическая ошибка.

Это структурный факт.

Следовательно, патриотическая ответственность состоит не в отрицании этой сложности.

А в умении ею управлять.

Можно сформулировать так:

любить Россию как реальное государство — значит принимать ответственность за сложность объекта своей любви.

4. Квазипатриотизм как механизм саморазрушения
Теперь можно дать итоговое определение центрального понятия книги.

Квазипатриотизм — политическая форма, которая субъективно или риторически провозглашает защиту государства, народа или цивилизации, но объективно воспроизводит механизмы, уменьшающие человеческую, этническую, институциональную или территориальную связность государства.

Слово «квази-» здесь принципиально не означает обязательно:

ложь;

притворство;

цинизм;

измену.

Оно указывает на функциональное расхождение.

Заявленная функция — сохранение.

Фактический механизм — дезинтеграция.

Именно поэтому квазипатриотизм не является одной идеологией.

Он представляет собой определённую морфологию политического действия.

Она способна возникать в разных формах.

Этнонационалистической.

Конфессиональной.

Имперской.

Реваншистской.

Государственно-персоналистской.

Миграционно-ксенофобской.

Цивилизационно-эксклюзивистской.

Различается нормативный центр.

Но сохраняется структура.

Сначала определяется правильная Россия.

Затем — наиболее правильный тип гражданина.

После этого различия начинают измеряться расстоянием до нормы.

Возникают:

естественно свои;

свои, но отличающиеся;

условно свои;

подозрительно свои;

внутренние чужие.

Так появляется иерархия принадлежности.

Следующий этап — лояльностный налог.

Одной группе принадлежность даётся с презумпцией.

Другой необходимо её постоянно подтверждать.

Возникает асимметрия патриотической презумпции.

Далее иерархия спускается в повседневность.

Шутка.

Оскорбление.

Этническая маркировка преступления.

Коллективная ответственность.

Презумпция чуждости.

Дегуманизация.

Так происходит микрофашизация — распространение самой идеи, что человеческая и гражданская ценность может зависеть от групповой принадлежности.

Но система не останавливается здесь.

Группа, помещённая в условное положение, начинает защищаться.

Усиливается этническая идентичность.

Конфессиональная.

Региональная.

То, что раньше было культурным, получает политическую функцию.

Возникает защитная этнизация.

Большинство видит её и получает подтверждение собственного страха:

«Мы были правы: они замыкаются».

Следует новое давление.

Меньшинство видит давление и тоже получает подтверждение:

«Мы были правы: нас хотят лишить субъектности».

Возникает самопроизводящийся враг.

Каждая сторона становится аргументом другой.

Каждая считает себя защищающейся.

Каждая собственными действиями увеличивает убедительность радикалов противоположной стороны.

Так возникает положительная обратная связь.

На определённой стадии конфликт перестаёт быть спором о политике.

Он становится спором о том, кто вообще принадлежит общему «мы».

Это уже кризис государственной идентичности.

Если групповая идентичность связана с территорией, возникает следующий риск.

Регион перестаёт восприниматься только как административная единица.

Он превращается в потенциальное пространство отдельного политического субъекта.

Этничность получает географию.

Историческая память — границу.

Экономическая претензия — территориальное содержание.

Так возникает сепаратистский потенциал.

Не неизбежность сепаратизма.

Именно потенциал.

Для перехода к реальному отделению требуется значительно больше условий.

Но государство уже становится уязвимее.

И именно здесь возникает внешний множитель.

Иностранному субъекту необязательно создавать конфликт.

Он может найти его.

Усилить.

Сделать крайности заметнее.

Использовать сознательного посредника.

Несознательного посредника.

Прокси.

Финансирование.

Медиа.

Сетевую амплификацию.

Но центральная мысль книги состоит в том, что внешняя инструментализация не отменяет внутреннего происхождения механизма.

Наоборот.

Чем сильнее внутренний разлом, тем дешевле внешнее воздействие.

Поэтому формула национальной безопасности:

«найти внешнего оператора»

неполна.

Нужно ещё спросить:

«почему наша собственная социальная система производит материал, который ему так легко использовать?»

Именно это переводит разговор о самораспаде из области конспирологии в область государственной теории.

5. Патриотизм интеграции как механизм государственной устойчивости
Если квазипатриотизм уменьшает число внутренних «своих», ответ не может заключаться в отказе от патриотизма.

Большому государству необходим патриотизм.

Необходима привязанность к стране.

Готовность защищать её.

Общее историческое сознание.

Уважение к культуре.

Связь поколений.

Государственная лояльность.

Без этого политическое пространство превращается в техническую администрацию населения.

Но патриотизм может быть устроен иначе.

Не как процедура сортировки.

А как механизм увеличения связности.

Такой патриотизм мы назвали интеграционным.

Его основной принцип:

сильнее то государство, которое способно сделать больше различий совместимыми внутри общего политического пространства.

Отсюда следуют все остальные положения.

Этническая идентичность не должна уничтожаться.

Она должна становиться совместимой с общероссийской.

Региональная принадлежность не должна восприниматься как предварительный сепаратизм.

Она должна становиться дополнительным уровнем политической укоренённости.

Религия не должна превращаться в сертификат лояльности.

Она может оставаться мощным источником культуры и нравственной жизни.

Русская культура не должна уменьшаться ради многонациональности.

Наоборот.

Она должна становиться главным интеграционным ресурсом государства — достаточно сильным, чтобы включать, а не достаточно тревожным, чтобы вытеснять.

Особая роль русского большинства не должна исчезать.

Но её необходимо переосмыслить.

Государствообразующая роль — это прежде всего государствообразующая ответственность.

Если русский народ является историческим и культурным центром страны, его величие измеряется не способностью доказать преимущественное право собственности на Россию.

А способностью создать такую Россию, которую другие её народы воспринимают как собственную.

Это значительно более высокая историческая задача.

Привилегия проста.

Интеграция сложна.

Но именно интеграция создаёт большое государство.

То же относится к власти.

Сильная власть необходима не для того, чтобы превращаться в единственный источник патриотической легитимности.

А для того, чтобы поддерживать институты, внутри которых различные группы способны разрешать конфликты, не ставя под вопрос само существование общего государства.

То же относится к безопасности.

Сильное государство должно жёстко реагировать на реальные угрозы.

Но индивидуализировать ответственность.

Не заставлять этнос отвечать за преступника.

Религию — за экстремиста.

Регион — за сепаратиста.

Политическую среду — за иностранного агента.

Именно такая точность одновременно усиливает безопасность и уменьшает социальную базу радикализма.

Интеграционный патриотизм поэтому не является мягким вариантом квазипатриотизма.

Это другая государственная логика.

Квазипатриотизм говорит:

«Чтобы сохранить целое, необходимо сделать части более одинаковыми».

Интеграционный патриотизм:

«Чтобы сохранить целое, необходимо сделать отношения между различными частями более прочными».

Первый работает с различиями.

Второй — со связями.

Именно поэтому нооэтническая перспектива становится естественным продолжением интеграционного патриотизма.

Она предлагает не отменять этничность, а переводить её из режима:

закрытости;

конкуренции;

политической монополии

в режим:

проницаемости;

рекомбинации;

множественной принадлежности;

перекрёстных социальных сетей.

Этническая интеграция в таком понимании — не гуманитарное украшение государственной политики.

Это технология государственной устойчивости.

Чем больше у граждан связей через этнические, религиозные и региональные границы, тем труднее превратить общество в два противоположных лагеря.

Чем больше совместимых идентичностей, тем труднее одной линии конфликта поглотить человека целиком.

Чем больше меньшинство считает государство своим, тем меньше политического пространства получает сепаратизм.

Чем меньше большинство боится многообразия, тем меньше оно производит ответной этнизации.

Так разрывается положительная обратная связь.

Вместо:

подозрение ; давление ; защитная консолидация ; новый страх

может возникнуть другой контур:

признание ; принадлежность ; взаимодействие ; доверие ; дополнительные связи ; усиление общей государственности.

Это тоже обратная связь.

Но уже интеграционная.

Каждый успешный опыт совместности облегчает следующий.

Человек видит представителя другой группы не как абстрактный этнос, а как:

коллегу;

соседа;

друга;

родственника;

партнёра;

согражданина.

Чем больше таких связей, тем меньше политическая прибыль от производства внутреннего чужого.

В этом смысле задача государства будущего состоит не только в управлении институтами.

Оно должно управлять плотностью связей общества.

Именно поэтому можно предложить новый критерий патриотической эффективности.

Не:

насколько громко мы говорим о любви к России?

Не:

сколько врагов мы обнаружили?

Не:

насколько однородным стал нормативный образ гражданина?

А:

становится ли больше людей, способных без оговорок сказать: «Россия — моя страна», и больше связей, которые делают это утверждение социально реальным?

В этом смысле Россия действительно может становиться больше, не расширяя границ.

Она становится больше, когда человек, который вчера чувствовал себя периферийным гражданином, сегодня ощущает государство своим.

Когда русский человек включает нерусскую культуру не в категорию «их», а в категорию «наша Россия».

Когда татарин может усиливать татарскую идентичность, не ослабляя российскую.

Когда мусульманин не должен доказывать патриотизм из-за своей религии.

Когда православному не требуется политическое преимущество православия, чтобы ощущать его огромное историческое значение.

Когда критик власти не обязан отказываться от любви к стране, чтобы сохранить интеллектуальную честность.

Когда региональная гордость увеличивает, а не уменьшает общегосударственную субъектность.

Это и есть внутреннее расширение России.

И возможно, именно оно является самым недооценённым типом государственного роста.

Исторически Россия много раз увеличивалась территориально.

Но будущее большого сложного государства может зависеть от способности увеличиваться иначе:

через расширение общего «мы».

И здесь окончательно расходятся две формы патриотизма.

Патриотизм распада говорит:

«Чтобы Россия сохранилась, необходимо точнее определить, кто является настоящим своим».

Патриотизм сохранения отвечает:

«Чтобы Россия сохранилась, необходимо сделать максимально большое число её граждан безусловно своими».

Первый ищет устойчивость в иерархии.

Второй — в связности.

Первый уменьшает сложность.

Второй учится ею управлять.

Первый защищает Россию от частей самой России.

Второй строит такую Россию, в которой её части не должны защищаться от неё.

Именно поэтому окончательный выбор проходит не между патриотизмом и его отсутствием.

Он проходит внутри самого патриотизма.

Можно любить страну так, что круг принадлежащих к ней будет становиться всё уже.

А можно любить её так, что всё больше людей будут способны увидеть собственное будущее внутри общего государства.

Можно искать силу в исключении.

А можно — в соединении.

Можно пытаться сохранить Россию, уменьшая число её внутренних «своих».

А можно сохранять её, увеличивая их число.

И если главный вопрос этой книги звучал:

«Можно ли разрушать Россию из любви к России?»

то её окончательный ответ должен содержать не только предупреждение.

Да, можно.

Но из этого следует и обратное.

Любовь к России может становиться механизмом её сохранения, если объектом этой любви является не очищенный образ страны, а сама реальная Россия — большая, сложная, противоречивая, многоэтническая, многоконфессиональная и потому требующая не упрощения, а высокой технологии совместности.

Патриотизм будущего должен научиться не выбирать, кто больше соответствует России.

Он должен отвечать на другой вопрос:

как сделать так, чтобы Россия вмещала всех своих граждан, не переставая быть Россией?

Именно здесь проходит дорога от квазипатриотизма к интеграции.

От страха различия — к способности соединять различное.

От иерархии принадлежности — к равенству принадлежности.

От самопроизводящегося врага — к самовоспроизводящейся связности.

От государства, охраняющего правильный образ народа, — к государству, способному превращать многообразие реального народа в источник собственной силы.

И, возможно, именно это является самым строгим определением патриотизма сохранения:

не уменьшать Россию до образа, который легче любить, а научиться любить, понимать и укреплять Россию во всей полноте её реального существования.

********

Послесловие
Будущее России: расширять круг своих
У каждой большой страны существует не только государственная граница.

Есть ещё одна граница — менее заметная, но иногда гораздо более важная.

Она проходит не по карте.

Она проходит в человеческом сознании.

По одну её сторону находятся «свои».

По другую — «чужие».

И именно от того, где общество проводит эту вторую границу, во многом зависит судьба первой.

Государство может обладать огромной территорией, сильной армией, значительными ресурсами и древней историей. Но если внутри него всё больше граждан начинают воспринимать друг друга как чужих, его внешняя мощь постепенно теряет внутренний фундамент.

И наоборот.

Страна, населённая очень разными людьми, способна оставаться чрезвычайно устойчивой, если большинство из них не сомневается в двух вещах:

«Это моя страна».

И:

«Другой гражданин, отличающийся от меня, имеет такое же право считать её своей».

Возможно, именно в этих двух предложениях заключена одна из главных политических задач России XXI века.

Не уничтожить различия.

Не сделать всех одинаковыми.

Не создать одного нормативного россиянина.

А расширять круг своих.

Это выражение требует точного понимания.

Расширять круг своих — не значит отменять границы между государствами.

Не значит считать одинаково близкими всех людей мира.

Не значит отказаться от национальных интересов.

Не значит перестать различать гражданина и иностранца, союзника и противника, законопослушного человека и преступника.

Большое государство не может существовать без границ.

Но внутри государственной границы существует другой вопрос:

сколько людей действительно находятся внутри политического «мы»?

Именно здесь Россия сталкивается с историческим выбором.

Можно пытаться уменьшить внутреннее разнообразие, полагая, что однородность автоматически создаёт устойчивость.

Можно искать всё более точное определение того, кто является настоящим русским, настоящим россиянином, настоящим патриотом, носителем правильной веры, правильной памяти, правильной культуры и правильного отношения к государству.

Можно строить концентрические круги принадлежности.

В центре — наиболее соответствующие нормативному образу.

Дальше — отличающиеся.

Ещё дальше — условно свои.

Затем — подозрительные.

Наконец — внутренние чужие.

Такая конструкция кажется простой.

У неё есть центр.

Есть критерий.

Есть порядок.

Но именно её простота может оказаться губительной для сложного государства.

Потому что Россия исторически слишком велика, чтобы полностью совпасть с одним культурным образцом.

Она не помещается в одну этничность, хотя без русского народа её невозможно понять.

Не помещается в одну религию, хотя православие невозможно вынуть из её истории.

Не помещается в одну политическую эпоху.

Не помещается в Российскую империю.

Не помещается в Советский Союз.

Не помещается и в постсоветскую Российскую Федерацию как единственный возможный исторический образ самой себя.

Россия — результат огромного количества соединений.

Иногда добровольных.

Иногда конфликтных.

Иногда трагических.

Иногда исключительно плодотворных.

Народы входили в общее пространство.

Воевали.

Торговали.

Переселялись.

Смешивались.

Сохраняли различия.

Меняли языки.

Создавали города.

Служили одному государству.

Восставали против него.

Возвращались в общую политическую систему.

Создавали общую культуру, не переставая обладать собственными культурами.

Поэтому реальная Россия всегда была сложнее любого её официального определения.

И, вероятно, останется сложнее.

Вопрос только в том, будет ли эта сложность восприниматься как дефект, который необходимо исправить, или как система, которой необходимо научиться управлять.

В этом состоит глубинное различие между квазипатриотизмом и патриотизмом интеграции.

Квазипатриотизм стремится найти правильную Россию.

Интеграционный патриотизм стремится сделать реальную Россию устойчивой.

Первый спрашивает:

«Кто наиболее полно соответствует России?»

Второй:

«Как сделать так, чтобы максимально разные граждане максимально прочно принадлежали России?»

Это разные политические программы.

Первая неизбежно производит иерархию.

Вторая должна производить связность.

Именно поэтому будущее России невозможно свести к вопросу о том, насколько русской она будет.

Русский вопрос фундаментален.

Русский народ — крупнейший народ страны, основной носитель её общего языка и центральная культурно-историческая сила.

Но именно поэтому на нём лежит особая ответственность.

Можно понимать государствообразующую роль как преимущественное право собственности на государство.

А можно — как способность создавать государство, в котором другие народы не чувствуют себя его арендаторами.

Это принципиально разные понимания исторической центральности.

Первое требует постоянно подтверждать первенство.

Второе превращает центральность в интеграционную функцию.

В этом смысле величие большинства обнаруживается не тогда, когда оно способно сказать меньшинству:

«Вы живёте в нашей стране».

А когда оно создаёт такую страну, в которой меньшинство отвечает:

«Нет. Мы живём в нашей общей стране».

Это более высокая форма государственности.

Потому что принудить к подчинению можно силой.

Создать принадлежность значительно труднее.

Для принадлежности недостаточно паспорта.

Недостаточно закона.

Недостаточно государственной символики.

Человек должен чувствовать, что его присутствие не является исторической случайностью, которую общество вынуждено терпеть.

Что его язык не делает его менее российским.

Что его религия не требует дополнительного доказательства патриотизма.

Что региональная идентичность не превращает его автоматически в подозреваемого в сепаратизме.

Что преступление человека его национальности не становится обвинением лично против него.

Что он не обязан всю жизнь сдавать экзамен на право быть своим.

И одновременно он должен понимать:

общая принадлежность налагает обязанности.

Нельзя требовать от государства признания собственной идентичности и отказывать в таком же признании другому.

Нельзя пользоваться общей страной и одновременно считать интерес только собственной группы высшей политической нормой.

Нельзя требовать уважения к собственному языку и превращать язык соседа в объект презрения.

Нельзя осуждать национализм большинства и оправдывать собственный национализм только потому, что он национализм меньшинства.

Интеграция всегда взаимна.

И именно поэтому расширение круга своих не является политикой односторонних уступок.

Это взаимное увеличение вместимости идентичностей.

Русскому необходимо научиться видеть Россию шире русского этноса, не переставая быть русским.

Татарину — сохранять татарскость, не превращая российскость во внешнюю оболочку.

Православному — видеть в православии огромную историческую основу собственной культуры, не требуя от мусульманина быть символически менее российским.

Мусульманину — сохранять религиозную принадлежность, не превращая транснациональную религиозную солидарность в отрицание общего государства.

Жителю региона — любить свой регион, не воспринимая федеральное пространство как неизбежно чужое.

Центру — удерживать государственное единство, не превращая региональную субъектность в подозреваемое отклонение.

Это сложно.

Но большие государства вообще являются сложными политическими технологиями.

Именно поэтому соблазн простых решений так опасен.

Одна вера.

Один народ.

Один лидер.

Одна память.

Один правильный культурный тип.

Каждая такая формула обещает уменьшить неопределённость.

Но большая страна расплачивается за подобную простоту исключением всего, что не помещается в формулу.

А исключённая реальность никуда не исчезает.

Она начинает сопротивляться.

Сначала культурно.

Потом символически.

Затем политически.

Иногда территориально.

И тогда государство сталкивается с проблемой, которую само же помогло произвести.

Поэтому расширять круг своих — значит прежде всего отказаться от политического производства лишних чужих.

У государства неизбежно существуют реальные противники.

Есть преступники.

Террористы.

Экстремисты.

Иностранные операторы.

Сепаратисты.

Люди, сознательно действующие против страны.

Но чем серьёзнее реальный противник, тем меньше государство может позволить себе расширять его социальную базу за счёт людей, которые противниками не являются.

Это один из фундаментальных принципов государственной рациональности.

Нельзя превращать мусульманина в потенциального радикала только потому, что существуют радикальные исламисты.

Нельзя превращать татарина в потенциального сепаратиста только потому, что существуют татарские националисты.

Нельзя превращать русского националиста в иностранного агента только потому, что его действия могут оказаться выгодными иностранному субъекту.

Нельзя объявлять всякого критика власти противником государства.

Нельзя объединять людей с реальным врагом одним широким подозрением.

Потому что каждый подобный переход увеличивает количество людей, находящихся по другую сторону символической границы.

Именно здесь становится видна государственная цена точности.

Точная политика отделяет врага от его потенциальной аудитории.

Неточная — соединяет их.

Расширять круг своих означает также изменить саму модель государственной силы.

Сила не только в способности принуждать.

Принуждение необходимо.

Но существует ещё сила притяжения.

Сильное государство — то, из которого гражданин не хочет психологически выходить даже тогда, когда конфликтует с его властью.

То, которое регион может критиковать, не ставя под сомнение общую принадлежность.

То, внутри которого этническая группа способна переживать культурное возрождение, не превращая его в проект отдельной государственности.

То, которое обладает настолько высокой плотностью внутренних связей, что внешнему оператору чрезвычайно трудно превратить различия в политические линии разлома.

Такое государство защищает границы не только армией.

Его защищает структура общества.

Каждая межэтническая дружба.

Смешанная семья.

Совместный бизнес.

Научный коллектив.

Воинское подразделение.

Университет.

Город.

Культурный проект.

Профессиональное сообщество.

Каждая связь, пересекающая границу между «нами» и «ими», делает саму эту границу менее политически абсолютной.

Именно в этом смысле интеграция является вопросом национальной безопасности.

Не потому, что все должны любить всех.

Это невозможно.

А потому, что достаточное количество людей должно быть связано друг с другом таким количеством независимых отношений, чтобы одна пропагандистская линия не могла превратить их в два замкнутых враждебных мира.

Будущее России поэтому зависит не только от количества танков, ракет, заводов, инженеров, университетов или природных ресурсов.

Хотя всё это имеет фундаментальное значение.

Есть ещё один стратегический ресурс:

способность общества производить своих быстрее, чем политический конфликт производит чужих.

Это можно назвать интеграционным балансом государства.

Любая большая страна постоянно создаёт новые различия.

Миграция.

Технологическое развитие.

Социальная мобильность.

Изменение поколений.

Новые культурные формы.

Глобальные связи.

Если механизм включения работает слабее механизма отчуждения, круг своих постепенно сокращается.

Если сильнее — расширяется.

И тогда страна способна внутренне расти.

Это особенно важно понять потому, что в российской политической традиции идея величия слишком часто связывалась с пространством.

Больше земель.

Больше зон влияния.

Больше геополитического веса.

Но существует другое расширение.

Человек уже живёт внутри России, но начинает воспринимать её глубже как собственную страну.

Регион уже находится внутри границы, но оказывается связан с другими регионами значительно большим количеством отношений.

Культура уже существует внутри общего пространства, но перестаёт восприниматься большинством как внешнее дополнение.

Границы не изменились.

Население не увеличилось.

Но политически Россия стала больше.

Потому что увеличилось пространство реальной принадлежности.

И наоборот.

Государство может не потерять ни одного квадратного километра и всё же начать уменьшаться.

Если всё больше граждан говорит:

«это их государство, а не совсем наше».

Если всё больше регионов видит в центре внешнего субъекта.

Если всё больше этнических групп воспринимает собственную культуру как то, что необходимо защищать от общей страны.

Если принадлежность к большинству становится всё более привилегированной.

Если государственная идентичность всё сильнее совпадает с одним политическим лагерем.

Тогда карта остаётся прежней.

Но внутренняя Россия сокращается.

Именно поэтому борьба за будущее государства начинается задолго до борьбы за границу.

Она начинается с местоимений.

Мы.

Они.

Наши.

Чужие.

В этих коротких словах иногда скрывается политическая география будущего.

Квазипатриотизм говорит:

«Нам необходимо точнее понять, кто наши».

Патриотизм интеграции должен отвечать:

«Нам необходимо сделать так, чтобы наши не становились чужими».

Различие кажется небольшим.

Но именно между этими формулами может проходить граница между двумя историческими траекториями.

Одна ведёт к всё более узкому политическому «мы».

Каждый следующий кризис требует нового внутреннего чужого.

Каждый новый чужой увеличивает защитную консолидацию.

Каждая консолидация воспринимается как новая угроза.

Контур постепенно замыкается.

Другая траектория строится противоположно.

Различие признаётся.

Принадлежность подтверждается.

Возникает взаимодействие.

Взаимодействие создаёт связь.

Связь создаёт доверие.

Доверие уменьшает потребность в защитной этнизации.

Уменьшение защитной этнизации снижает страх большинства.

Снижается политическая прибыль радикалов.

Получается уже не контур взаимного страха, а контур взаимного включения.

Именно его предстоит строить.

Не лозунгами о дружбе народов.

Не административным запрещением конфликтов.

Не принудительным оптимизмом.

А институционально.

Через образование.

Языковую политику.

Региональное развитие.

Миграционную систему.

Правоприменение.

Медиа.

Цифровую среду.

Историческую память.

Профессиональную мобильность.

И главное — через принцип равной принадлежности.

Нооэтнизм в этой перспективе является не попыткой отменить народы.

Он предлагает изменить качество отношений между народами.

Из конкуренции — в рекомбинацию.

Из закрытости — в проницаемость.

Из страха смешения — в способность создавать новые совместимые культурные формы.

Из этнического блока — в сложную сеть принадлежностей.

Не человек без этничности.

А человек, этничность которого больше не требует политического врага, чтобы сохранять себя.

Это и есть один из возможных образов России будущего.

Не бесцветной.

Не лишённой русской культурной основы.

Не уничтожившей национальные различия.

Напротив — обладающей настолько сильным общим политическим каркасом, что различия перестают быть угрозой его существованию.

Русский остаётся русским.

Татарин — татарином.

Якут — якутом.

Чеченец — чеченцем.

Бурят — бурятом.

Православный — православным.

Мусульманин — мусульманином.

Буддист — буддистом.

Иудей — иудеем.

Неверующий — неверующим.

Но существует уровень, на котором все эти различия перестают отвечать на вопрос:

«Кому принадлежит Россия?»

Потому что ответ становится другим:

в политическом смысле она принадлежит всем нам.

И именно тогда русский народ не теряет Россию.

Он получает значительно более устойчивую Россию.

Именно тогда национальные республики не становятся менее самобытными.

Они становятся глубже встроенными в общую государственность.

Именно тогда православие не становится менее значимым.

Оно перестаёт нуждаться в политической привилегии для подтверждения своей исторической величины.

Именно тогда сильная власть перестаёт быть вынужденной доказывать силу постоянным подавлением различий.

Потому что государственная сила начинает исходить из способности системы удерживать различия вместе.

В конечном счёте у России может быть два способа отвечать на собственную сложность.

Первый:

сократить сложность до удобного образа.

Второй:

стать достаточно сложной политически, чтобы собственной сложностью управлять.

Первый путь легче объяснить.

Второй труднее осуществить.

Но именно второму соответствует масштаб страны.

Россия слишком велика для маленького определения России.

Именно поэтому её будущее может зависеть от способности отказаться от вопроса:

«Кого ещё необходимо исключить, чтобы мы наконец стали едиными?»

И поставить другой:

«Кого ещё мы можем сделать безусловно своим, не уничтожая ни себя, ни его?»

Это не вопрос сентиментальности.

Это вопрос государственной архитектуры.

Потому что круг своих — одна из самых реальных границ государства.

Её можно сужать.

А можно расширять.

Можно производить граждан, которые юридически находятся внутри России, а психологически всё дальше от неё.

А можно строить Россию, в которой всё больше разных людей связывает собственное достоинство, безопасность, историю и будущее с существованием общего государства.

В первом случае государство постепенно начинает требовать всё больше силы, чтобы удерживать всё меньше внутреннего согласия.

Во втором — сама принадлежность становится источником силы.

И если необходимо одной фразой сформулировать политический смысл всей этой книги, она может звучать так:

Будущее России — не в том, чтобы всё точнее определять, кто недостаточно свой. Будущее России — в том, чтобы расширять круг безусловно своих.

Потому что большое государство начинается не там, где много земли.

Оно начинается там, где очень разные люди способны сказать друг о друге:

«Мы разные. Но это наша общая страна».

***

Приложения
Приложение 1. Понятийный словарь квазипатриотизма
Настоящий словарь объединяет понятийный аппарат книги «Квазипатриотизм как механизм самораспада России» с ключевыми понятиями семитомника «Россия будущего: Фашизм и Распад или Нооэтнизм и Суперразвитие». Тем самым он выполняет двойную функцию: служит самостоятельным справочным аппаратом настоящей книги и одновременно показывает её место внутри более широкой теоретической системы.

В Суперкомпендиуме семитомника в качестве ключевого понятийного ядра уже выделены фашизм, фашизация, фашистогенность, протофашизм, предтеоретический фашизм, микрофашизация, взаимная этнофашизация, Паспорт и Метапаспорт фашизма, нооэтнизм, нооцентризм, трансэтнизм, панэтнизм, метаэтнизм, гармонический этнизм, этническая дистанция и проницаемость, совместимые идентичности, панкультурная рекомбинация, панкультурный гетерозис, эконооэтнизм, НооЛингва, НооКоммуникатор, нооэтнический ИИ, суперразвитие, метакультура, метафашизм, Метовавилонская башня, аронт, аронтизация и третья нооформация. Настоящий словарь сохраняет этот каркас и дополняет его понятийной системой квазипатриотизма.

Часть терминов является общенаучной или политологической; часть приобретает здесь специальное рабочее значение; некоторые — авторские понятия В. К. Петросяна, введённые или существенно переопределённые в семитомнике и настоящей работе.

А
Абсолютизированный коллективный субъект — коллективность, которой приписывается ценность, превосходящая самостоятельную ценность входящих в неё людей. Таким субъектом могут становиться нация, раса, этнос, религиозная общность, класс, государство или цивилизация. В фашизирующей системе человек оценивается прежде всего по своему месту относительно такого субъекта.

Агентурная связь — наиболее сильный уровень скрытой зависимости внутреннего актора от иностранной разведывательной, государственной или иной управляющей структуры, предполагающий доказуемые отношения вербовки, конспиративной связи, постановки задач, отчётности, контроля либо иной формы устойчивого скрытого подчинения. Совпадение взглядов, контакт, грант или даже материальная поддержка сами по себе агентурную связь не доказывают.

Алгоритмическая селекция — отбор и ранжирование цифрового контента рекомендательными системами, в результате которого одни сообщения получают значительно большую видимость, чем другие. Алгоритмическая селекция не обязана иметь политическое намерение: она может усиливать радикальный или конфликтный материал как побочный результат оптимизации вовлечения.

Алгоритмическая радикализация — процесс, при котором архитектура цифрового внимания способствует последовательному повышению видимости эмоционально интенсивного, конфликтного или идентично поляризующего контента и тем самым может увеличивать вероятность радикализации части аудитории. Термин не предполагает, что любой алгоритм неизбежно радикализирует пользователей.

Амплификация — увеличение видимости, частоты, масштаба или аудитории уже существующего сообщения, конфликта, движения либо политического актора без обязательного создания исходного содержания. Амплификация особенно важна для анализа внешнего влияния: внешний субъект может не создавать радикала, а сделать его непропорционально заметным.

Аронт — в поздней части концептуальной системы семитомника человек, определяемый не происхождением и не принадлежностью к «высшей» биологической группе, а расширенными возможностями интеллектуальной, творческой, нравственной и иной субъектности, соединёнными с возросшей ответственностью. Аронт не является «высшей расой» и не должен трактоваться в евгеническом смысле.

Аронтизация — предполагаемый процесс расширения человеческих возможностей: интеллектуальных, этических, творческих, социальных, технологических и, потенциально, биомедицинских. В авторской концепции аронтизация должна быть добровольной, плюралистической и антикастовой; она не тождественна принудительному «улучшению человека».

Асимметрия патриотической презумпции — состояние политической культуры, при котором принадлежность одной группы к государству предполагается по умолчанию, тогда как представители другой группы должны периодически подтверждать свою лояльность. Один гражданин считается своим, пока не доказал обратного; другой вынужден сначала доказывать, что он свой.

Ассимиляция — процесс уменьшения культурных различий вследствие усвоения человеком или группой языка, норм и практик другой культуры. Ассимиляция может быть добровольной или принудительной. В настоящей концепции принципиально различаются интеграция, добавляющая связи и компетенции, и ассимиляционная модель, требующая отказа от исходной идентичности.

Автономистский дискурс — политический язык, в котором регион или группа требуют расширения самостоятельности внутри общего государства. Автономизм сам по себе не равен сепаратизму: он становится дезинтеграционно значимым, когда общегосударственный центр начинает восприниматься не как собственный уровень государственности, а как внешний политический субъект.

Б
Безусловная принадлежность — состояние, при котором право гражданина считать государство своим не ставится в зависимость от его этничности, религии, языка, происхождения или принадлежности к культурному большинству. Оно может быть утрачено или поставлено под вопрос вследствие конкретных действий человека, но не вследствие его групповой характеристики.

Безусловно свой — гражданин, принадлежность которого к общему политическому сообществу не нуждается в дополнительном этническом, конфессиональном или идеологическом доказательстве. Увеличение числа безусловно своих рассматривается в настоящей книге как один из важнейших показателей интеграционной эффективности государства.

В
Взаимная радикализация — процесс, при котором радикализация одной стороны увеличивает страх другой, вызывая её собственную радикализацию, которая затем подтверждает страх первой стороны. В результате две первоначально противостоящие силы начинают функционально воспроизводить друг друга.

Взаимная этнофашизация — авторское понятие семитомника: процесс, при котором конкурирующие этнонационалистические радикализмы усиливают друг друга и поставляют друг другу реальные факты, позволяющие подтверждать всё более тотальную картину враждебного другого. При этом отдельные подтверждающие факты могут быть реальны, а обобщённая картина группы — ложна.

Внешняя амплификация — систематическое увеличение внешним субъектом видимости внутреннего политического актора, конфликта или нарратива. Не требует контакта между внешним оператором и автором усиливаемого содержания.

Внешняя инструментализация — использование иностранным субъектом уже существующих внутренних акторов, конфликтов, травм, идеологий или информационных продуктов в собственных политических целях. Инструментализация шире управления: субъект может использовать независимого от него человека без его ведома.

Внешний множитель — совокупность внешних воздействий, способных усиливать уже существующую внутреннюю уязвимость. В модели самораспада внешний фактор рассматривается прежде всего как множитель, а не как обязательный первоисточник конфликта.

Вирусная этнизация — стремительное превращение индивидуального или локального события в массово воспринимаемый межэтнический конфликт посредством этнической маркировки, повторения, алгоритмического распространения, эмоционального комментирования и коллективизации ответственности.

Внутреннее расширение России — увеличение не территории государства, а пространства переживаемой принадлежности: числа граждан и групп, для которых Россия становится более безусловно своим политическим домом. Одновременно означает расширение представления большинства о том, какие различия естественно входят в понятие России.

Внутренний чужой — гражданин или группа, которые юридически находятся внутри государства, но символически выводятся за пределы основного политического «мы». Именно производство внутренних чужих является одним из центральных промежуточных механизмов квазипатриотизма.

Воображаемая Россия — нормативный образ страны, существующий в политическом сознании: этнически, конфессионально, исторически, цивилизационно или идеологически «правильная Россия». Проблема возникает не из самого наличия образа, а тогда, когда любовь к нему превращается в стремление исключить или переделать части реальной России, не соответствующие образцу.

Г
Гармонический этнизм — авторское понятие нооэтнической системы: сильная собственная этническая субъектность, совместимая с развитием других этносов. В отличие от модели нулевой суммы, гармонический этнизм исходит из возможности таких институциональных конструкций, в которых развитие группы А не требует ослабления группы Б.

Генотип фашизма — в семитомнике структурное ядро фашистского феномена, то есть устойчивые отношения и механизмы, способные воспроизводиться в различных исторических и национальных формах. Генотип противопоставляется фенотипу как конкретному историческому воплощению.

Генотипическая плотность — степень концентрации и взаимной связанности элементов фашистского генотипа в конкретной политической системе, движении или социальной среде. Чем больше базовых механизмов присутствуют одновременно и чем сильнее они поддерживают друг друга, тем выше генотипическая плотность. Термин позволяет избегать примитивной бинарности «фашизм — не фашизм».

Государственная национализация большинства — процесс, при котором государство всё в большей степени начинает символически и институционально представляться как политическое выражение этнокультурного большинства. Культурная центральность большинства при этом превращается в идею его преимущественного права определять государственную норму.

Государственно-персоналистский квазипатриотизм — форма квазипатриотизма, при которой любовь к стране последовательно переносится на государство, затем на текущую власть и, наконец, на конкретного руководителя. Возникает формула: Россия = государство = власть = лидер, вследствие чего политическое несогласие легче интерпретируется как нелояльность стране.

Государство как производитель совместимости — принцип нооэтнической и интеграционной политики, согласно которому государство не обязано конструировать этническую идентичность граждан, но неизбежно формирует условия взаимодействия идентичностей через право, образование, язык, территориальное устройство, экономику, медиа и цифровую инфраструктуру. Поэтому его задачей становится увеличение совместимости различий.

Государственный результат — совокупный эффект политической программы для устойчивости, связности, субъектности и целостности государства. В теории квазипатриотизма государственный результат является более важным критерием политической оценки, чем интенсивность патриотического самоописания.

Д
Дегуманизация — снижение воспринимаемой человеческой ценности другого человека посредством представления его прежде всего как носителя враждебной, низшей, опасной или «загрязняющей» категории. Одним из наиболее опасных признаков дегуманизации является переход к паразитарным, санитарным, зоологическим и иным обезличивающим метафорам.

Дезидентификация с общим государством — постепенное ослабление восприятия общего государства как части собственного политического «мы». На уровне языка может проявляться переходом от «наша страна» к «они», «центр», «Москва» и другим обозначениям государства как внешнего субъекта.

Демиургизм — авторская философия сознательного проектирующего Разума: переход от преимущественно адаптивного отношения к действительности к рефлексивному расширению пространства возможного. В позднем концептуальном слое семитомника демиургизм связывается с нооцентризмом, развитием субъектности и обязанностью сопровождать преобразование реальности этикой, обратной связью и корректируемостью проектов.

Дефашизация — целенаправленное ослабление или демонтаж фашизирующих механизмов: иерархии человеческой ценности, коллективизации вины, дегуманизации, абсолютного врага, подавления самостоятельной субъектности и политической нормализации исключения. Дефашизация не должна сводиться к запрету символики или организаций; её предметом являются также воспроизводящие механизмы.

Демультипликация конфликта — снижение искусственно увеличенного информационного масштаба конфликта путём восстановления реального контекста, знаменателя, пропорций и индивидуальной ответственности. Противоположна медиагиперрепрезентации и вирусной этнизации.

Е
«Естественно свой» — верхняя позиция символической иерархии принадлежности: гражданин, чьё происхождение, имя, язык, культура или религия настолько совпадают с нормативным образом государства, что принадлежность практически никогда не нуждается в пояснении.

З
Замкнутый контур взаимного страха — зрелая форма положительной обратной связи между группами, при которой каждая сторона воспринимает собственную радикализацию как вынужденную защиту от радикализации другой. Внутри такого контура обе стороны получают реальные события, подтверждающие их страхи, но недооценивают собственный вклад в производство этих событий.

Защитная этнизация — усиление значения этнической идентичности в ответ на переживаемое внешнее давление, унижение, угрозу ассимиляции или коллективное подозрение. Этничность, которая раньше могла быть одной из многих принадлежностей, начинает выполнять функцию политической самозащиты.

И
Идентичность — переживаемая человеком принадлежность к определённому социальному, культурному, политическому, религиозному, профессиональному или иному сообществу. В нооэтнической концепции человек принципиально рассматривается как носитель множества потенциально совместимых идентичностей, а не как представитель единственной исчерпывающей группы.

Иерархизация принадлежности — превращение различий между гражданами в различия степени их символической политической полноценности. Она создаёт последовательность от «естественно своих» до внутренних чужих и является одним из ранних звеньев механизма самораспада.

Иерархия принадлежности — структура, в которой юридически равные граждане располагаются на различных символических расстояниях от нормативного центра государства. Может включать категории: безусловно свой; свой, но отличающийся; условно свой; подозрительный; внутренний чужой.

Имперский квазипатриотизм — форма квазипатриотизма, связывающая государственное величие преимущественно с территориальным масштабом, восстановлением исторического пространства, внешней экспансией или жёсткой центро-периферийной иерархией. Квазипатриотический эффект появляется тогда, когда увеличение географического размера достигается ценой уменьшения политической связности.

Индуцированный этнонационализм — национализм, интенсивность и политическая функция которого частично возрастают в результате внешнего давления, коллективного подозрения, угрозы идентичности, политического исключения либо внешней амплификации. Термин не означает создания этноса или национализма «из ничего»: индуцируется прежде всего ускоренная политизация уже существующей идентичности.

Инженерия совместимости — совокупность институциональных, образовательных, культурных, цифровых и социальных механизмов, увеличивающих способность различающихся идентичностей устойчиво сосуществовать и взаимодействовать внутри одной политической системы.

Интеграционная ёмкость государства — способность государства включать большое количество различных групп, культур и идентичностей без превращения различий в политическую иерархию или территориальную фрагментацию. Чем больше типов принадлежности способны существовать как безусловно свои, тем выше интеграционная ёмкость.

Интеграционная плотность государства — степень насыщенности общества независимыми горизонтальными и вертикальными связями, соединяющими регионы, этносы, конфессии, профессии и социальные группы. Государство с высокой интеграционной плотностью труднее разделить по одной линии конфликта.

Интеграционный патриотизм — форма патриотизма, связывающая силу государства со способностью увеличивать число граждан и групп, воспринимающих его как безусловно своё, и укреплять совместимость их идентичностей внутри единого политического пространства. Он отличается от нооэтнического патриотизма тем, что является более широкой функциональной категорией.

Интеграционный размер государства — мера государства, определяемая не только количеством территории и населения, но глубиной включённости населения в общую систему, плотностью связей и масштабом переживаемого политического «мы».

Инструментализация — использование субъекта, процесса, идеи, конфликта или результата чужой деятельности в целях, которые не обязательно совпадают с намерениями самого используемого субъекта.

Иностранное вредоносное влияние (foreign malign influence, FMI) — используемая в западных документах категория иностранного воздействия, включающая различные непрозрачные, манипулятивные, подрывные или иные вредоносные действия. Для настоящей книги важна как аналитическая категория внешнего множителя, а не как доказательство конкретной операции.

Информационные операции (information operations) — организованное использование информационной среды и связанных с ней средств для воздействия на восприятие, решения и поведение целевых субъектов. Не сводятся к созданию ложных сообщений.

К
Квазипатриот — человек или политический субъект, чья деятельность обладает квазипатриотической функцией. Квазипатриот не обязательно является лжепатриотом: он может совершенно искренне стремиться укрепить государство, используя методы, объективно ослабляющие его связность.

Квазипатриотизм — политическая форма, которая субъективно или риторически провозглашает защиту государства, народа или цивилизации, но объективно воспроизводит механизмы, разрушающие или ослабляющие человеческую, этническую, институциональную либо территориальную связность государства. Центральное понятие настоящей книги.

Квазипатриотический эффект — расхождение между патриотически заявленной целью действия и его дезинтеграционным системным последствием.

Когнитивная поляризация — состояние, при котором разные группы не просто оценивают одни факты по-разному, а всё сильнее существуют внутри несовместимых моделей социальной реальности и намерений друг друга.

Когнитивное противоборство / cognitive warfare — развиваемое в современных военно-стратегических концепциях представление о воздействии на способы восприятия, оценки, принятия решений и поведения. В настоящей книге значимо прежде всего потому, что замкнутый контур взаимного страха представляет собой готовую когнитивную инфраструктуру для внешней амплификации.

Координация — уровень внешнего воздействия, при котором внутренний и внешний субъекты не просто контактируют, а согласуют действия, сроки, темы, аудитории или распределение функций. Координация сильнее контакта, но ещё не обязательно означает вертикальное оперативное управление.

Коэволюция культур — взаимное развитие культурных систем, при котором изменения одной создают новые возможности и стимулы для развития другой. В конструктивном контуре семитомника выступает ступенью между рекомбинацией и производством новой сложности.

Коллективизация личности — редукция человека к его групповой принадлежности, при которой индивидуальные характеристики, действия и ответственность становятся вторичными относительно категории: этноса, религии, класса, расы или политического лагеря.

Коллективизация ответственности — перенос вины, подозрения или политической ответственности с конкретного человека на группу, к которой он принадлежит. Является одним из центральных механизмов микрофашизации и формирования встречной групповой солидарности.

Коллективный субъект — группа, способная воспринимать себя и действовать как относительно единый социальный или политический субъект. В авторской теории проблема начинается не с коллективной субъектности как таковой, а с её абсолютизации и превращения человека в подчинённый элемент коллективного сверхцелого.

Конфессионализация лояльности — политический процесс, при котором принадлежность к определённой религии или религиозной традиции начинает восприниматься как дополнительное доказательство государственной и национальной полноценности гражданина.

Конфессиональный квазипатриотизм — квазипатриотическая форма, при которой конфессиональная близость к доминирующей традиции начинает влиять на воспринимаемую полноту политической принадлежности к стране.

Культурная проницаемость — способность культуры воспринимать, перерабатывать и интегрировать элементы других культур, не утрачивая собственной субъектности. В отличие от культурной герметизации, рассматривает контакт не только как угрозу, но и как ресурс развития.

Культурное лидерство большинства — особая интеграционная роль крупнейшей культуры государства, основанная на масштабе, языке, исторической центральности и способности создавать общее пространство коммуникации. Отличается от политической привилегии большинства: лидерство соединяет, привилегия ранжирует.

Л
Локализация внешнего нарратива — придание внешне произведённому или внешне усиленному сообщению местного, аутентичного голоса через локальных журналистов, блогеров, активистов, организации, реальные события и привычный язык аудитории.

Лояльностный налог — дополнительное символическое бремя, которое некоторые граждане вынуждены нести для подтверждения принадлежности и патриотизма из-за своего происхождения, религии, языка, региона или иной групповой характеристики. Оплачивается не деньгами, а регулярными объяснениями, дистанцированиями и демонстрациями благонадёжности.

Ложноположительное обвинение — ошибочная квалификация человека, организации или связи как иностранной, экстремистской, сепаратистской или иной угрозы. Массовые ложноположительные обвинения снижают качество безопасности, дискредитируют реальные расследования и сами способны увеличивать отчуждение.

М
Медиагиперрепрезентация — непропорционально высокая представленность малого, но конфликтного явления в информационной среде, вследствие чего его реальный социальный вес систематически переоценивается.

Метабабель / Метовавилонская башня — авторская инверсия библейского образа Вавилонской башни: не уничтожение языкового многообразия через единый язык, а создание универсальной переводимости и смысловой совместимости при сохранении разных языков. Система мостов вместо системы унификации.

Метафашизм — авторский и намеренно провокативный термин позднего семитомника, который не обозначает продолжение, оправдание или «высшую форму» исторического фашизма. Используется как метафора связывания множественных субъектностей в более высокий метасубъект без производства абсолютного чужого; при возвращении иерархии человеческой ценности, дегуманизации и абсолютного врага речь вновь должна идти о реальной фашизации.

Метаэтнизм — авторская модель многоуровневой идентичности, при которой различные этнические идентичности сохраняются, но над ними возникает дополнительный общий уровень принадлежности. Условная формула: A + B ; A + B + S, где S не уничтожает A и B.

Метакультура — общий слой смыслов, практик, институтов и творческих форм, возникающий в результате устойчивого взаимодействия нескольких культур. Метакультура не тождественна одной доминирующей культуре, простой сумме культур или административно навязанной надкультуре.

Метапаспорт фашизма — обобщённая сравнительная система, строящаяся на множестве конкретных Паспортов фашизма и позволяющая описывать пространство возможных фашистских форм. В центре находится структурный принцип подчинения автономной человеческой субъектности абсолютизированному коллективному субъекту через иерархию принадлежности и конструкцию экзистенциального врага.

Метасубъект — субъект более высокого порядка, формируемый взаимодействием нескольких сохраняющих относительную субъектность компонентов. В нооэтнической логике метасубъект не должен уничтожать составляющие его субъекты.

Миграционно-ксенофобский квазипатриотизм — форма квазипатриотизма, в которой реальные проблемы миграционного управления переводятся из языка правового статуса и поведения в язык этнической чуждости. Его критический переход: административная категория «мигрант» превращается в этнокультурную категорию «чужой».

Микрофашизация — проникновение фашизирующей логики в повседневные микропрактики: шутки, унижение, этническую маркировку, коллективную ответственность, моральную асимметрию, презумпцию чуждости и бытовую иерархию. Не означает, что всякая грубость уже является фашизмом; речь идёт о накопительном социальном производстве иерархии человеческой и гражданской ценности. Понятие занимает важное место в семитомнике и непосредственно переносится в теорию квазипатриотизма.

Многоуровневая идентичность — одновременная принадлежность человека к нескольким уровням: семье, локальному сообществу, городу, региону, этносу, конфессии, профессии, государству, цивилизации, человечеству и др. В семитомнике рассматривается как один из механизмов, препятствующих редукции человека к единственной тотальной группе.

Моральное исключение — вывод человека или группы за пределы круга тех, к кому в полной мере применяются обычные моральные ограничения, сострадание и нормы справедливости. Один из наиболее опасных переходов от иерархии к оправданию насилия.

Н
Национализация государства — превращение государства из общего политического пространства граждан в политическое выражение преимущественно одного этноса. Не тождественна культурной центральности большинства.

Национализация лояльности — процесс, при котором этническая принадлежность начинает использоваться как косвенный сертификат политической благонадёжности: одни этносы получают более сильную презумпцию лояльности, другие — повышенную необходимость её доказывать.

Национализм большинства — национализм этнической группы, обладающей демографическим, культурным или политическим большинством. Его структурная специфика состоит не в моральной «худшести» большинства, а в значительно большей способности национализировать государственные институты, символы и нормы.

Национализм меньшинства — национализм группы, не занимающей общегосударственно доминирующей позиции. Может возникать автономно, а может усиливаться реактивно вследствие дискриминации, страха ассимиляции, территориального конфликта или давления большинства.

НооКоммуникатор — авторская концепция интеллектуальной системы прямой межъязыковой и межкультурной коммуникации, позволяющей людям взаимодействовать на собственных языках и уменьшающей коммуникационную стоимость культурных различий. Рассматривается как мост, а не как замена самостоятельному изучению языков.

НооЛингва — интеллектуальная персонализированная среда языкового обучения, призванная радикально удешевить приобретение языковых компетенций с помощью ИИ. В нооэтнической системе является инструментом повышения культурной проницаемости.

Нооцентризм — методологическая установка, ставящая в центр развитие Разума, рефлексивной субъектности, способности к сознательному саморазвитию и производству новой сложности. В нооэтнической системе переносит критерий успеха с максимизации интереса одного этноса на увеличение совокупной субъектности системы.

Нооэтнизм — авторская концепция рациональной организации этнического многообразия, соединяющая свободу личности, культурную субъектность групп, этническую проницаемость, совместимость идентичностей и производство новых форм взаимодействия. Нооэтнизм не требует исчезновения этносов; его задача — преобразовать характер отношений между ними.

Нооэтнический искусственный интеллект (НЭИИ, NEII) — система специализированных интеллектуальных агентов, предназначенных для языкового, культурного, аналитического, образовательного и медиативного сопровождения этнического взаимодействия. В авторской модели не должен превращаться в централизованный «ИИ, управляющий национальностями» или в инструмент этнического профилирования.

Нооэтнический Метапаспорт — сравнительно-диагностическая система оценки того, насколько политический и культурный порядок способен превращать разнообразие в совместимое развитие. Его логика может быть сведена к цепи: равное достоинство ; свобода идентичности ; культурная субъектность ; проницаемость ; совместимость ; взаимодействие ; рекомбинация ; коэволюция ; новое качество ; рост общей субъектности.

Нооэтнический патриотизм — конкретная патриотическая модель, вытекающая из нооэтнизма. Если интеграционный патриотизм является общим функциональным принципом увеличения связности, то нооэтнический патриотизм предлагает определённый механизм: повышение проницаемости и совместимости этнических идентичностей, перекрёстных связей и рекомбинационного потенциала.

Нооформация — авторское понятие исторически устойчивого типа организации производства, хранения, передачи, координации и практического применения Разума в обществе. Понятие не предлагается как установленный академический «закон истории», а как эвристическая модель исторического развития интеллектуальной организации человечества.

Ноотеизм — авторская открытая теистическая ориентация, предполагающая совместимость религиозности с ростом знания, науки, искусственного интеллекта и преобразованием человека. Не предполагает обязательного создания единой мировой религии; акцент делается на открытости религиозного мышления развитию Разума.

Нормативный гражданин — идеальный культурно-политический тип, относительно которого измеряется степень «правильности» реальных граждан. Квазипатриотический риск возрастает, когда нормативный гражданин определяется не поведением и правовыми обязанностями, а этничностью, религией, происхождением, культурой и отношением к текущей власти.

Нормативизация принадлежности — процесс превращения одной формы идентичности из наиболее распространённой или исторически центральной в нормативный стандарт, относительно которого оцениваются другие способы принадлежности.

О
Общероссийская идентичность — политическая метаидентичность, связывающая различные этнические, конфессиональные, региональные и культурные принадлежности с общим российским государством. Не является новым этносом и не должна заменять исторические этнические идентичности.

Объективная государственная функция — реальное воздействие идеи, движения или политической практики на связность, устойчивость, субъектность и целостность государства независимо от субъективных намерений её носителей.

Операционное управление — высокий уровень внешней зависимости, при котором существует устойчивый управленческий цикл: постановка задачи ; исполнение ; отчёт ; оценка ; корректировка ; следующая задача. Сильнее координации и организационной поддержки.

Операция влияния — организованная деятельность, направленная на изменение восприятия, решений, отношений или поведения целевой аудитории. Может быть открытой или скрытой, государственной или негосударственной; не всякое влияние является операцией.

П
Панэтнизм — авторская модель расширенной солидарности с множеством этносов, при которой развитие других групп рассматривается как часть ценности общей системы. Не тождественен пантюркизму, панславизму и иным проектам политического объединения «родственных народов».

Панкультурная рекомбинация — образование новых культурных, интеллектуальных, технологических и социальных форм в результате взаимодействия элементов различных культур без обязательного уничтожения исходного многообразия. Центральный механизм конструктивного контура нооэтнизма.

Панкультурный гетерозис — авторская социальная гипотеза о возможности возникновения дополнительного, эмерджентного качества вследствие продуктивного взаимодействия различных культурных и интеллектуальных систем. Термин не обозначает биологического превосходства смешанного происхождения и не имеет евгенического смысла.

Паспорт квазипатриотизма — разработанный в настоящей книге диагностический инструмент описания политического движения или доктрины по основным параметрам: заявленная цель; образ России; нормативный гражданин; конструкция «свой — чужой»; иерархия принадлежности; отношение к меньшинствам, власти, насилию и внешнему миру; объективный интеграционный или дезинтеграционный эффект.

Паспорт фашизма — стандартизированный инструмент семитомника для описания конкретного движения, режима или фашистогенного комплекса по единому набору параметров. Его методологический принцип: сначала наблюдение и структурирование материала, затем сопоставление и квалификация, а не сначала политический ярлык, затем подбор подтверждений.

Паспортная проверка — применение системы заранее определённых структурных критериев к конкретному политическому феномену с целью проверить степень соответствия рассматриваемой модели. Важна как средство защиты исследования от произвольного навешивания ярлыков.

Патриотизм — эмоциональная, нравственная и/или политическая связь человека с Родиной, страной, государством, народом, культурой или территорией. В настоящей работе политическая программа не получает иммунитета от функциональной критики только потому, что её носитель испытывает сильные патриотические чувства.

Патриотизм интеграции — см. Интеграционный патриотизм.

Патриотическая эффективность — способность конкретной формы патриотизма укреплять реальное государство. Оценивается не интенсивностью патриотических деклараций, а тем, увеличивает или уменьшает политика связность, число безусловных своих и совместимость идентичностей.

Патриотическая презумпция — принцип, согласно которому этничность, религия или происхождение гражданина сами по себе не являются основанием предполагать его меньшую государственную лояльность.

Персонализация лояльности — перенос оценки отношения гражданина к государству на его отношение к конкретному лидеру или текущей власти. В предельной форме несогласие с руководителем начинает трактоваться как нелояльность стране.

Положительная обратная связь — механизм, при котором результат процесса усиливает фактор, вызвавший этот результат. В этнополитическом конфликте: страх ; давление ; консолидация другой группы ; новый страх ; новое давление.

Полезный посредник без агентурного управления — внутренний субъект, чьи автономные действия оказываются пригодны для внешней инструментализации, хотя он не получает задач, не находится под управлением и может быть убеждённым противником использующего его иностранного субъекта.

Политизация идентичности — превращение культурной, религиозной, языковой, региональной или иной принадлежности в основание самостоятельных политических требований и коллективной мобилизации.

Политическая территориализация различий — соединение этнической, религиозной, языковой или иной групповой границы с конкретной территорией и политическим требованием субъектности этой территории.

Политическое гражданство разных символических категорий — состояние, при котором юридически существует одно гражданство, но в политической культуре формируются различные степени воспринимаемой полноты принадлежности к государству.

Постгеноцидное вытеснение — авторское понятие семитомника, относящееся к долговременным демографическим, территориальным, культурным или психологическим последствиям массового уничтожения либо радикального вытеснения группы, продолжающим работать уже после прекращения непосредственного насилия.

Предтеоретический фашизм — исторические конфигурации, в которых обнаруживаются механизмы, позднее вошедшие в зрелую структуру фашизма, хотя сами участники ещё не обладали соответствующим теоретическим самоописанием. Понятие используется генеалогически и не означает объявление древних или раннемодерных обществ идентичными фашизму XX века.

Презумпция чуждости — исходное подозрение к человеку вследствие его групповой принадлежности ещё до оценки его индивидуальных действий. Противоположна презумпции равной гражданской принадлежности.

Привилегированная принадлежность — ситуация, при которой одна группа обладает большей символической полнотой права на государство, хотя формально граждане равны.

Прокси-актор (proxy actor) — посреднический субъект, через которого внешний актор способен осуществлять влияние, сохраняя организационную дистанцию. Прокси необходимо отличать от идеологического союзника, независимого получателя гранта и несознательного распространителя.

Протофашизм — историческая или политическая конфигурация, содержащая значительную часть структурных элементов будущего фашизма, но ещё не образующая зрелой и полной фашистской системы.

Психологические операции (PSYOP) — планируемые операции, ориентированные на воздействие на восприятие, мотивацию, рассуждение и поведение определённых аудиторий. В книге рассматриваются как один из классов инструментов внешнего влияния, но наличие такого инструментария само по себе не доказывает его применение в конкретном российском случае.

Р
Равенство принадлежности — равенство граждан не по культурному весу их групп, а по полноте права считать общее государство своим. Культуры могут различаться по численности, распространённости и исторической роли, не создавая гражданства разных степеней.

Реальная Россия — реально существующая сложная государственная и социальная система со всем её этническим, конфессиональным, региональным, культурным, историческим и политическим многообразием. Противопоставляется не идеалу вообще, а попытке заменить анализ реального государства нормативным образом воображаемой России.

Регионализация идентичности — усиление регионального уровня политического «мы» и его значения относительно общегосударственной принадлежности.

Рекомбинация — образование нового качества через соединение ранее раздельных элементов. В нооэтнической модели является альтернативой как культурной изоляции, так и поглощающей унификации.

Реваншистский квазипатриотизм — форма квазипатриотизма, в которой возвращение утраченного статуса, влияния, территории или исторического порядка превращается в высший критерий национального возрождения, а последствия такой стратегии для современной связности государства становятся вторичными.

Репрессия — государственное принуждение, направленное на пресечение определённых действий, организаций или форм политической активности. В книге принципиально различаются необходимость адресного законного принуждения и ошибочное представление, будто запрет симптома автоматически уничтожает социальный механизм его воспроизводства.

С
Самопроизводящийся враг — противник, реальный масштаб или радикализм которого частично увеличивается вследствие действий субъекта, пытающегося с ним бороться. Классическая цепь: подозрение ; давление ; защитная консолидация ; интерпретация консолидации как доказательства угрозы ; новое давление ; новая радикализация.

Самораспад государства — процесс, при котором существенная часть дезинтеграционных условий воспроизводится собственной политической, социальной и символической системой государства. Не отрицает действия внешних противников, но переносит внимание на внутреннее производство уязвимости.

Сенсограмма распада — концептуальная схема последовательного перехода от различия к страху, закрытию, иерархии, производству врага, взаимной радикализации, конфликту, дезинтеграции и распаду. Является компактным представлением разрушительного контура семитомника.

Сенсограмма суперразвития — конструктивная схема: различие ; субъектность ; проницаемость ; взаимодействие ; рекомбинация ; коэволюция ; производство новой сложности ; суперразвитие. Представляет противоположную распаду траекторию.

Сепаратизм — политическая программа выхода территории или политического сообщества из состава существующего государства либо создания отдельного суверенного образования. Не должен автоматически отождествляться с сильной этнической идентичностью, регионализмом, федерализмом или требованием автономии.

Сепаратистский потенциал — совокупность условий, при которых идея территориально-политического отделения становится социально мыслимой и способной получить поддержку. Потенциал не равен неизбежности сепаратизма.

Символическая принадлежность — переживаемая и социально признаваемая полнота членства человека в политическом сообществе, выходящая за пределы юридического наличия гражданства.

Символическое неравенство принадлежности — положение, при котором формально равные граждане обладают различной социальной презумпцией того, что они «естественно свои».

Символический хозяин государства — группа, которая начинает воспринимать государство как принадлежащее ей в более первичном смысле, чем остальным гражданам. Понятие позволяет отличить культурный центр от политического собственника.

Система совместимых принадлежностей — модель общества, в которой этнические, региональные, религиозные, профессиональные, культурные и общегосударственные идентичности не вынуждают человека выбирать одну из них посредством отрицания остальных.

Сложное государство — государство с высокой степенью внутреннего этнического, конфессионального, регионального, исторического и социального многообразия, устойчивость которого зависит не только от вертикального принуждения, но от организации совместимости различных компонентов.

Совместимые идентичности — идентичности, которые человек способен одновременно переживать как подлинные, не будучи вынужденным выбирать одну против другой. В нооэтнической системе это один из основных механизмов интеграции.

Социальная трещина — существующая линия напряжения, недоверия или неравенства между группами, которая способна стать ресурсом внутренней радикализации либо внешней инструментализации.

Сознательный посредник (witting actor) — участник, который знает о существенной части отношений с внешним субъектом и понимает собственную роль в соответствующей деятельности. Степень осведомлённости должна устанавливаться отдельно.

Субъективный патриотизм — действительное внутреннее чувство любви, привязанности и ответственности по отношению к Родине, существующее независимо от объективных последствий политической программы человека. Центральная формула книги: субъективный патриотизм и объективная государственная функция не тождественны.

Субъектность — способность человека, группы или системы самостоятельно формулировать цели, принимать решения, действовать, оценивать последствия и изменять собственную стратегию. В нооэтнизме развитие субъектности противопоставляется как подавляющей унификации, так и пассивной консервации культур.

Суперразвитие — авторское понятие ускоренного воспроизводимого производства новых возможностей посредством рекомбинации человеческих, интеллектуальных, культурных, технологических и организационных потенциалов. Отличается от простого роста и простого ускорения: речь идёт о росте самой способности системы создавать новые траектории развития.

Сужение политического «мы» — уменьшение круга людей, которых политическая культура признаёт безусловными членами общего субъекта. Один из наиболее ранних индикаторов квазипатриотического риска.

«Свой, но…» — промежуточная категория иерархии принадлежности: человек признаётся членом общего государства, но его этничность, религия, происхождение или политическая позиция постоянно выступают оговоркой к этой принадлежности.

Т
Территориализация идентичности — соединение групповой идентичности с представлением о собственной политически значимой территории. Представляет один из переходных механизмов от культурного отчуждения к потенциальному сепаратистскому проекту.

Территориальная гомогенизация — процесс приведения территории к более однородному этническому, конфессиональному или иному групповому составу посредством ассимиляции, вытеснения, сегрегации, переселения либо других механизмов. В семитомнике рассматривается в связи с фашизирующими и дезинтеграционными процессами.

Трансэтнизм — авторская модель пересечения этнических границ и освоения элементов нескольких культур без обязательной утраты первоначальной идентичности. Условная формула: A ; A + B. Трансэтнизм может обозначать как идентификацию, так и культурную компетентность.

Транснациональная идентичность — принадлежность к сообществу, культурные, религиозные, профессиональные или иные связи которого пересекают государственные границы. Само существование транснациональной идентичности не является признаком политической нелояльности.

Третья нооформация — гипотетический следующий тип исторической организации Разума, связываемый в поздней части авторской системы с метаэтнической интеграцией, развитием языковой и смысловой совместимости, гибридным интеллектом, аронтизацией и новыми формами коллективной субъектности. Термин используется как футурологическая гипотеза, а не как установленный научный закон.

У
Унификация — уменьшение различий посредством приведения людей или групп к единому нормативному образцу. Отличается от интеграции: унификация работает прежде всего с устранением различий, интеграция — с увеличением связей и совместимости.

Условная принадлежность — положение гражданина, чьё символическое право считаться своим связывается с дополнительными групповыми условиями: «они свои, если…». Все граждане обязаны соблюдать закон; условность появляется там, где одной группе предъявляется особый коллективный экзамен.

Ф
Фашизм — в семитомнике рассматривается одновременно как историческое семейство режимов и движений и как более широкая рабочая структурная модель. В её ядро входят абсолютизация коллективного субъекта, иерархия принадлежности, конструирование экзистенциального врага, дегуманизация или моральное исключение, подавление плюрализма и легитимация чрезвычайного принуждения. Фашизм при таком подходе не является синонимом авторитаризма, национализма, патриотизма, консерватизма, религиозности, строгой миграционной политики или государственного принуждения вообще.

Фашизация — динамический процесс накопления, взаимного усиления и нормализации фашистогенных элементов. Позволяет анализировать переходные состояния, не требуя преждевременного ответа на бинарный вопрос «это уже фашизм или ещё нет?».

Фашизм большинства — фашизирующая конфигурация, в которой доминирующая группа мобилизуется через страх потери большинства, статуса, контроля или исторически воспринимаемой собственности на государство. Структурная мощность такой формы связана с возможностью большинства национализировать государственные институты.

Фашизм меньшинства — фашизирующая конфигурация внутри меньшинства, которая может развиваться на основе реальных травм, дискриминации или страха исчезновения, но отвечает на них построением собственной иерархии, абсолютного врага и оправданием исключения. Реальность первоначальной несправедливости не превращает фашизирующую реакцию в нефашистскую.

Фашизм замыкания — фашистская метаформа, ориентированная прежде всего внутрь: на очищение сообщества, жёсткое проведение границ, поиск внутреннего чужого, ассимиляцию или исключение несоответствующих элементов.

Фашизм экспансии — метаформа, в которой абсолютизированный коллективный субъект связывает собственное существование с расширением пространства, контролем «исторических земель», жизненного пространства или внешним распространением своей иерархии.

Фашистогенность — свойство идеи, института, среды или конфигурации увеличивать вероятность развития фашизирующих механизмов. Фашистогенность является градуальной характеристикой: наличие отдельных элементов не означает существования зрелого фашизма.

Фашистогенный комплекс — сочетание нескольких взаимно усиливающихся фашистогенных механизмов, которое уже существенно повышает вероятность дальнейшей фашизации, но ещё не обязательно представляет полностью сформированное фашистское движение или режим.

Фашистская ретроспектива — генеалогический метод поиска исторических форм и механизмов, которые в различных эпохах демонстрировали элементы, позднее вошедшие в фашистский генотип. Не предполагает ретроактивного объявления всех подобных обществ фашистскими.

Фенотип фашизма — конкретное историческое, национальное, институциональное и идеологическое воплощение структурного генотипа фашизма. Один генотип способен порождать существенно различные фенотипы.

Функциональный критерий патриотизма — оценка политического патриотизма по объективному воздействию на государственную связность. Основной вопрос: увеличивает ли конкретная доктрина число людей, воспринимающих Россию как своё общее государство, или уменьшает его?

Ц
Цивилизационная герметизация — превращение цивилизационной самостоятельности в системное сокращение внешних культурных, интеллектуальных и иных контактов из-за восприятия чужого происхождения как признака опасности.

Цивилизационная идентичность — принадлежность к крупному историко-культурному пространству, включающему несколько этносов, конфессий, регионов и традиций. Может быть интеграционной, если вмещает разнообразие, и эксклюзивистской, если превращается в тест на «правильность» граждан.

Цивилизационно-эксклюзивистский квазипатриотизм — форма, при которой цивилизационная самобытность страны превращается в жёсткий нормативный набор ценностей и культурных признаков, а граждане, не соответствующие ему, конструируются как «внутренний Запад», «внутренний Восток» или иная разновидность внутреннего чужого.

Цивилизационная суверенность — способность общества самостоятельно определять, какие внешние идеи, технологии и культурные формы принимать, преобразовывать или отвергать. Отличается от цивилизационного страха: суверенность предполагает способность выбирать, а не обязанность отвергать потому, что источник является внешним.

Ч
Чужой — категория социального и политического дистанцирования. В настоящей концепции критическим является различие между реальным внешним или внутренним противником, определяемым по действиям, и человеком, превращённым в чужого на основании происхождения или идентичности.

Э
Экзогенная инструментализация — внешнее использование конфликта, идентичности, движения или уязвимости, происхождение которых может быть полностью внутренним.

Экзистенциальный враг — противник, который изображается не просто конкурентом или нарушителем, а угрозой самому существованию коллективного субъекта. Конструирование такого врага резко расширяет спектр мер, которые начинают восприниматься как допустимые.

Эконооэтнизм — институционально-практическая форма нооэтнизма, отвечающая на вопрос, какие экономические, организационные, информационные, образовательные и иные механизмы способны сделать нооэтническую систему устойчивой и саморазвивающейся. В авторской модели это распределённая экосистема институтов, а не единое ведомство национальной политики.

Эндогенное происхождение конфликта — возникновение конфликта преимущественно вследствие внутренних исторических, социальных, политических и институциональных причин. Совместимо с его последующей экзогенной инструментализацией.

Этническая дистанция — степень различия и социального разделения между этнокультурными системами и их носителями. Принципиально различаются дистанция различия и дистанция отчуждения: культуры могут сильно отличаться, не становясь политически враждебными.

Этническая интеграция — включение различных этнических групп в устойчивую общую систему при сохранении возможности культурной субъектности. В настоящей теории рассматривается не только как этическая ценность, но как технология государственной устойчивости.

Этническая маркировка преступления — выделение этничности преступника в описании события и последующее связывание индивидуального действия с характеристикой группы. Маркировка становится политически опасной, когда этничность не объясняет механизм события, а служит средством коллективизации подозрения.

Этническая нормативность — состояние политической культуры, при котором признаки этнокультурного большинства воспринимаются не просто как наиболее распространённые, а как наиболее правильная или полная форма принадлежности к государству.

Этническая проницаемость — способность этнических систем и их носителей взаимодействовать, обмениваться элементами, пересекать культурные границы и формировать устойчивые межгрупповые связи без обязательной утраты исходной идентичности.

Этническая рекомбинация — создание новых социальных и культурных сочетаний посредством взаимодействия носителей различных этнических систем. Не тождественна биологическому смешению и не предполагает уничтожения исходных культур.

Этнический квазипатриотизм — форма, в которой защита государства связывается с повышением политической нормативности одного этноса и уменьшением безусловности принадлежности остальных.

Этнонационалистический квазипатриотизм — разновидность квазипатриотизма, превращающая культурную и историческую центральность этноса большинства в политическую модель преимущественной собственности этого этноса на государство.

Я
Язык как тест на принадлежность — превращение языка из средства коммуникации и культурной идентичности в показатель политической полноценности. Возникает, когда функционально необходимое владение общим языком незаметно превращается в требование культурного отказа от других языков.

Языковая совместимость — способность различных языковых сообществ взаимодействовать внутри общего государства при наличии эффективного общего языка коммуникации и сохранении дополнительных языковых компетенций.

Дополнительные системные понятия
Следующие понятия целесообразно оставить в словаре отдельным блоком, поскольку они представляют не единичные категории, а связки понятий, постоянно используемые в книге.

Квазипатриотическая причинная цепь
Обобщённая модель перехода от нормативизации принадлежности к дезинтеграции:

нормативизация принадлежности ; иерархизация ; микрофашизация ; отчуждение ; защитная этнизация ; взаимная радикализация ; кризис общего «мы» ; регионализация ; территориальная политизация ; внешняя инструментализация ; дезинтеграция.

Каждая стрелка означает не неизбежность, а повышение вероятности следующего состояния при наличии дополнительных условий.

Нооэтническая конструктивная цепь
Противоположный тип динамики:

различие ; субъектность ; проницаемость ; взаимодействие ; совместимость ; рекомбинация ; коэволюция ; производство нового качества ; суперразвитие.

Это одна из основных логических осей, связывающих настоящий труд с семитомником.

Шкала доказательности внешнего вмешательства
Девятиуровневая система, отделяющая функциональную выгоду от доказанного скрытого управления:

I. Совпадение интересов — действия внутреннего субъекта объективно выгодны внешнему актору.

II. Информационная амплификация — внешний актор систематически увеличивает видимость содержания.

III. Контакты — установлено взаимодействие субъектов.

IV. Материальная поддержка — доказано предоставление денег или иных ресурсов.

V. Организационное содействие — внешний субъект помогает строить инфраструктуру деятельности.

VI. Координация — стороны согласуют действия.

VII. Постановка задач — одна сторона формулирует конкретные задания другой.

VIII. Операционное управление — действует устойчивый цикл задания, исполнения, отчёта и корректировки.

IX. Агентурная связь — доказана соответствующая скрытая зависимость от иностранного государственного или разведывательного субъекта.

Главный принцип:

совпадение интересов не является доказательством управления; отсутствие доказанного управления не является доказательством отсутствия инструментализации.

Иерархия принадлежности
Условная шкала символического положения граждан:

безусловно свой ; свой, но отличающийся ; условно свой ; подозрительно свой ; внутренний чужой.

Её политическое значение состоит не в существовании отдельных предрассудков, а в превращении такой шкалы в устойчивую социальную или институциональную норму.

Контур самопроизводящегося врага
подозрение ; давление ; ответная консолидация ; интерпретация консолидации как доказательства угрозы ; новое давление ; новая радикализация ; усиление первоначального подозрения.

После нескольких оборотов различение первоначальной причины и реакции становится всё менее продуктивным: обе стороны действительно начинают производить факты, подтверждающие страхи друг друга.

Контур интеграционной обратной связи
Противоположная модель:

признание принадлежности ; взаимодействие ; поперечные связи ; рост доверия ; снижение защитной этнизации ; снижение взаимного страха ; расширение общего «мы» ; новые возможности взаимодействия.

Так же как разрушительный механизм способен воспроизводить себя, интеграционная система может становиться самоподдерживающейся.

Критерий безусловных своих
Диагностический вопрос:

увеличивает ли конкретная политика количество людей, для которых Россия является безусловно своим государством, или уменьшает его?

Этот критерий соединяет теорию квазипатриотизма с нооэтнической моделью и переводит спор из области соревнования патриотических деклараций в область оценки государственного результата.

«Россия больше православной России»
Формула различения культурно-исторического ядра и полного политического объёма государства. Православие может быть огромной частью русской и российской истории, не превращаясь в критерий полноты гражданской принадлежности.

«Большинство имеет больше голосов, но не больше гражданства»
Формула различения демократического демографического большинства и символической полноты политического членства. Численное большинство закономерно обладает большим электоральным весом, но из этого не следует существование гражданства большей степени.

«Государствообразующая роль как ответственность»
Переосмысление особой роли этнокультурного большинства. Государствообразующая функция определяется не преимущественным правом собственности на страну, а способностью создавать политический порядок, в котором другие группы также воспринимают государство как безусловно своё.

«Россия, которая становится больше, не расширяя границ»
Формула внутреннего роста государства. Россия становится интеграционно больше, когда увеличиваются глубина принадлежности, плотность социальных связей, совместимость идентичностей и число граждан, связывающих своё будущее с общим государством.

Итоговые метапонятия словаря
Для всей концептуальной системы книги и семитомника особенно важны пять пар противоположностей.

Генотип — фенотип.
Структурный механизм необходимо отличать от его конкретного исторического воплощения.

Намерение — функция.
Субъективно благородная цель не гарантирует благоприятного системного результата.

Иерархия — связность.
Квазипатриотизм преимущественно ищет устойчивость через ранжирование принадлежностей; интеграционный патриотизм — через увеличение числа и плотности связей.

Унификация — совместимость.
Первая уменьшает количество различий; вторая увеличивает способность различий существовать в одной системе.

Самораспад — суперразвитие.
Это две предельные траектории обращения сложной системы со своим многообразием. В разрушительном контуре различие превращается в страх, страх — в закрытие, закрытие — в иерархию, иерархия — во врага и конфликт. В конструктивном контуре различие превращается в субъектность, взаимодействие, рекомбинацию и производство нового качества. Именно эта оппозиция образует глубинный мост между семитомником и настоящей книгой.

И поэтому самым кратким определением всей понятийной системы можно считать следующую формулу:

квазипатриотизм пытается укрепить государство посредством сокращения круга безусловно своих; интеграционный и нооэтнический патриотизм — посредством его расширения.

А предельный критерий государственной политики можно выразить ещё короче:

не сколько различий государство сумело уничтожить, а сколько различий оно сумело сделать совместимыми.

****

Приложение 2. Паспорт квазипатриотического движения
Назначение Паспорта
Паспорт квазипатриотического движения — стандартизированный инструмент анализа политического движения, организации, идеологической среды, медиасообщества, общественной кампании или устойчивого комплекса политических представлений с точки зрения их воздействия на связность государства.

Его задача — заменить эмоциональную квалификацию структурным анализом.

Паспорт не отвечает на вопрос:

«Нравится ли нам это движение?»

Он должен отвечать на другие вопросы:

Какую Россию оно предлагает?

Кого считает её естественным субъектом?

Каким образом различает своих и чужих?

Создаёт ли оно символическую иерархию граждан?

Какие последствия его программа способна иметь для общегосударственной интеграции?

Паспорт не является юридическим заключением. Высокая квазипатриотическая выраженность сама по себе не означает преступности, экстремизма, иностранного управления или фашизма. Эти квалификации требуют собственных критериев и доказательств.

Главный методологический принцип:

сначала описание структуры — затем квалификация.

Необходимо исследовать не только тексты движения, но и его устойчивую практику, типичные высказывания лидеров, реакцию аудитории, отношение к иным группам и реальные политические эффекты.

I. Идентификационный блок
1. Объект исследования
Фиксируются:

полное и сокращённое название;

самоназвание;

период анализа;

страна и регион деятельности;

организационная форма;

ключевые лидеры и идеологи;

основные медиаплощадки;

социальная база;

примерная аудитория;

политический масштаб — маргинальный, локальный, региональный, общегосударственный, институциональный.

2. Тип анализируемого объекта
Необходимо определить, рассматривается ли:

партия;

общественное движение;

неформальное сетевое сообщество;

медиасреда;

религиозно-политическое течение;

группа интеллектуалов;

организация;

кампания;

идеологический комплекс;

фрагмент государственной политики.

Одно движение может относиться одновременно к нескольким категориям.

3. Источниковая база
Раздельно фиксируются:

программные документы;

официальные заявления;

публикации лидеров;

видео и выступления;

практическая деятельность;

документированные действия участников;

медиапрактика;

реакция сторонников;

независимые исследования;

правоприменительные и судебные материалы, если они имеются.

Необходимо отличать официальную позицию движения от мнений отдельных сторонников.

4. Период
Квазипатриотическая структура может изменяться.

Движение, бывшее умеренным в один период, может радикализироваться позднее — и наоборот.

Поэтому Паспорт всегда должен иметь временную маркировку:

«состояние на…»

или:

«этап развития…»

5. Уровень достоверности материала
Для каждого значимого вывода желательно отмечать:

высокая достоверность — прямые документы и устойчиво подтверждённая практика;

средняя достоверность — несколько взаимно подтверждающих источников при отсутствии полной информации;

низкая достоверность — косвенные признаки и предварительная гипотеза.

Уровень достоверности нельзя смешивать с уровнем политического риска.

Можно иметь высокую уверенность в существовании слабого риска и низкую уверенность в существовании сильного.

II. Основной диагностический блок
1. Заявленная цель
Что исследуется
Как движение само описывает смысл своего существования?

Возможные цели:

защита России;

защита русского народа;

борьба с распадом;

защита традиционных ценностей;

укрепление государства;

борьба с миграцией;

борьба с сепаратизмом;

восстановление исторической справедливости;

возвращение утраченного величия;

защита религии;

борьба с иностранным влиянием.

Диагностические вопросы
Что именно предлагается сохранить?

Государство?

Этнос?

Территорию?

Исторический порядок?

Религиозную традицию?

Политический режим?

Как движение определяет угрозу?

Кто является субъектом спасения?

Совпадает ли декларируемый объект защиты с реально существующей Россией?

Квазипатриотический сигнал
Заявленная защита государства начинает фактически означать защиту только одного его этнокультурного, конфессионального или политического образа.

2. Образ России
Что исследуется
Как выглядит «правильная Россия» в представлении движения?

Диагностические вопросы
Россия понимается как:

многонациональное государство;

государство русского народа;

православная страна;

империя;

цивилизация;

жёсткая централизованная вертикаль;

пространство культурного многообразия;

совокупность исторических народов?

Как оценивается реально существующее многообразие?

Как ресурс?

Как историческая реальность?

Как временное неудобство?

Как угроза?

Как отклонение, которое следует исправить?

Критический вопрос
Что должно произойти с реальными гражданами, которые не соответствуют нормативному образу России?

Именно ответ на него часто выявляет структуру квазипатриотизма.

3. Нормативный гражданин
Что исследуется
Какой человек неявно или явно представляется наиболее полной формой российского гражданина?

Возможные признаки нормативности
этничность;

язык;

религия;

происхождение;

отношение к власти;

набор исторических взглядов;

культурный стиль;

идеологическая позиция.

Интеграционная модель
Нормативность определяется преимущественно поведением:

соблюдением закона;

гражданской ответственностью;

участием в общественной жизни;

готовностью защищать страну;

уважением равной принадлежности других граждан.

Квазипатриотическая модель
Часть гражданской полноценности заранее связывается с происхождением или культурным типом.

4. Конструкция «свой — чужой»
Необходимо установить критерий, по которому движение проводит главную границу.

«Свой» определяется:
гражданством?

поведением?

этничностью?

религией?

происхождением?

идеологией?

отношением к лидеру?

культурным стилем?

Особый диагностический показатель
Наличие категории внутреннего чужого.

То есть человека, который юридически является гражданином страны, но описывается как:

неорганичный;

не вполне российский;

потенциально нелояльный;

носитель чужой цивилизации;

представитель «пятой колонны» исключительно по групповому признаку.

Критический переход происходит тогда, когда чуждость выводится не из действия человека, а из типа человека.

5. Иерархия принадлежности
Необходимо реконструировать символическую лестницу движения.

Условный вариант:

I. Естественно свой.

II. Свой, но отличающийся.

III. Свой при условии доказанной лояльности.

IV. Формально свой, но культурно подозрительный.

V. Внутренний чужой.

Следует установить:

какие признаки перемещают гражданина по этой лестнице;

может ли он изменить своё положение поведением;

или часть критериев принципиально неизменяема — происхождение, этничность, семейная история.

Чем больше значение неизменяемых характеристик, тем выше риск устойчивой политической иерархизации.

6. Представление о меньшинствах
Диагностические вопросы
Рассматриваются ли меньшинства как:

полноправные соучастники государства;

группы, которым необходимо интегрироваться;

культурные исключения;

постоянный объект наблюдения;

потенциальная угроза;

временные элементы, которые желательно ассимилировать?

Признаётся ли право меньшинства:

сохранять язык;

поддерживать культурные институты;

иметь собственную историческую память;

развивать религиозную жизнь;

формировать региональную идентичность?

Или усиление любой групповой субъектности автоматически понимается как уменьшение большинства?

Квазипатриотический сигнал
Существование меньшинства начинает трактоваться как политическая проблема само по себе, независимо от его реального поведения.

7. Представление о власти
Диагностические вопросы
Различает ли движение:

Россию;

государство;

государственные институты;

действующую власть;

конкретного руководителя?

Допускает ли оно:

ошибочность государственных решений;

патриотическую критику;

сменяемость руководителей;

ценность институциональной обратной связи?

Квазипатриотическая формула
Россия = государство = действующая власть = конкретный лидер.

Чем сильнее эти уровни сжимаются в один, тем выше государственно-персоналистский компонент.

8. Представление о насилии
Фиксируется отношение к:

государственному законному принуждению;

политическому насилию;

уличному насилию;

самосуду;

насилию против меньшинств;

насилию против политических противников.

Особенно важен критерий симметрии.

Одинаково ли оценивается одно и то же действие, если его совершает свой и чужой?

Высокорисковые признаки
коллективная ответственность;

оправдание насилия происхождением жертвы;

дегуманизирующие метафоры;

представление группы как «заразы», «массы», «паразита»;

тезис, что к определённым категориям «обычные правила неприменимы».

9. Отношение к внешнему миру
Необходимо различать:

государственный суверенитет;

обоснованную осторожность;

реальные внешние угрозы;

и цивилизационную герметизацию.

Диагностические вопросы
Существует ли для движения принципиальное различие между:

иностранным государством;

иностранным гражданином;

международным научным контактом;

транснациональной религиозной сетью;

иностранным финансированием;

операцией иностранной спецслужбы?

Если все категории сливаются в одну, возникает квазипатриотическая гиперподозрительность.

Высокорисковый признак
Международная включённость человека сама превращается в косвенное свидетельство его меньшей российскости.

10. Объективный интеграционный или дезинтеграционный эффект
Это главный раздел Паспорта.

Необходимо ответить:

увеличивает ли движение число людей, считающих Россию своим государством;

или уменьшает?

Снижает ли оно лояльностный налог;

или повышает?

Создаёт ли дополнительные межгрупповые связи;

или замыкает группы?

Индивидуализирует ответственность;

или коллективизирует?

Снижает защитную этнизацию;

или стимулирует её?

Уменьшает вероятность территориальной политизации;

или повышает?

Повышает ли способность государства к самокоррекции;

или отождествляет обратную связь с нелояльностью?

Именно этот блок имеет приоритет над самоописанием движения.

III. Морфологическая квалификация
После заполнения основного блока фиксируются обнаруженные формы квазипатриотизма.

Они могут сочетаться.

Этнонационалистическая.

Конфессиональная.

Имперская.

Реваншистская.

Государственно-персоналистская.

Миграционно-ксенофобская.

Цивилизационно-эксклюзивистская.

Дополнительно отмечается наличие:

микрофашизации;

национализации лояльности;

конфессионализации лояльности;

коллективизации ответственности;

защитной этнизации противоположной стороны;

самопроизводящегося врага;

территориализации;

внешней амплификации.

IV. Динамический блок
Необходимо установить не только состояние, но направление движения.

Для каждого индикатора выставляется качественная оценка:

0 — отсутствует или действует интеграционная противоположность;

1 — отдельные проявления;

2 — устойчивый политический паттерн;

3 — системный или институционализированный характер.

Оцениваются:

сужение политического «мы»;

рост лояльностного налога;

коллективизация ответственности;

этническая маркировка;

нормализация исключения;

ответная национализация меньшинств;

территориализация идентичности;

внешняя амплификация;

переход риторики в институты.

Полученные оценки следует использовать прежде всего как профиль, а не как механическую сумму.

Движение с тремя критическими показателями уровня 3 может представлять больший риск, чем движение с большим количеством слабых показателей уровня 1.

V. Итоговый диагноз
Итог Паспорта должен занимать одну-две страницы и отвечать на десять вопросов.

Какова заявленная патриотическая цель?
Каков реальный нормативный образ государства?
Кто является нормативным гражданином?
Кто платит повышенный лояльностный налог?
Где проходит граница внутреннего чужого?
Какой механизм воспроизводит отчуждение?
Какую ответную реакцию других групп он способен индуцировать?
Существует ли риск территориализации?
Существует ли внешняя инструментализация и на каком уровне она доказана?
Каков совокупный государственный эффект?
Рекомендуемая итоговая формула
Движение X заявляет целью ________. Его основной политический механизм состоит в ________. Наиболее существенная квазипатриотическая черта заключается в ________. Этот механизм способен воздействовать на группу Y через ________, вызывая ________. В результате заявленная цель сохранения государства находится в потенциальном/наблюдаемом противоречии с эффектом ________. Уровень доказанности этого вывода — ________.

Главный принцип Паспорта:

не определить, насколько громко движение любит Россию, а установить, какую Россию производит его политическая практика.

Приложение 3. Шкала доказательности внешней инструментализации
Назначение шкалы
Внешняя инструментализация не является бинарной переменной.

Между:

«иностранный субъект получает объективную выгоду»

и:

«движение находится под агентурным управлением иностранной спецслужбы»

существует длинная последовательность качественно различных отношений.

Смешение этих уровней является одним из главных источников конспирологических ошибок.

Поэтому любое утверждение о внешнем воздействии должно иметь две независимые характеристики:

уровень отношения;

уровень уверенности в доказательствах.

Это позволяет, например, записать:

IV — высокая уверенность

или:

VII — средняя уверенность.

Высокий номер означает более глубокую форму связи.

Но не более высокое качество доказательств автоматически.

Уровень I. Совпадение интересов
Содержание
Действия внутреннего субъекта объективно производят результат, выгодный иностранному субъекту.

Что необходимо доказать
Каковы публично устанавливаемые интересы внешнего актора.

Каков объективный политический эффект внутреннего действия.

Есть ли функциональное совпадение.

Чего это не доказывает
контакта;

осведомлённости;

финансирования;

координации;

управления.

Допустимая формулировка
«Деятельность X объективно соответствует интересу Y в части…»

Недопустимый скачок
«Это выгодно Y, следовательно X работает на Y».

Уровень II. Информационная амплификация
Содержание
Внешний субъект сознательно увеличивает распространение контента или политического продукта внутреннего актора.

Возможные признаки
регулярное цитирование;

перевод;

повторное распространение;

продвижение;

включение в кампанию;

таргетирование на определённую аудиторию;

использование связанных сетей и площадок.

Необходимые доказательства
прослеживаемая цепочка распространения;

атрибуция инфраструктуры;

повторяемость;

не случайный единичный репост, а устойчивое использование.

Чего это не доказывает
Что первоначальный автор знает об использовании.

Допустимая формулировка
«Контент X систематически используется/амплифицируется структурой Y».

Уровень III. Контакты
Содержание
Установлено непосредственное или опосредованное взаимодействие сторон.

Это могут быть:

встречи;

переписка;

совместные мероприятия;

телефонные переговоры;

устойчивые посреднические контакты.

Необходимые доказательства
сам факт контакта;

его участники;

дата;

контекст;

по возможности содержание.

Чего контакт не доказывает
финансирования;

координации;

вербовки;

постановки задач.

Особенно важно учитывать профессиональный контекст.

Для дипломата, журналиста, учёного, религиозного деятеля или международного активиста зарубежные контакты могут быть обычной частью деятельности.

Допустимая формулировка
«Между X и Y установлены контакты».

Не:

«X находится под управлением Y».

Уровень IV. Материальная поддержка
Содержание
Внешний субъект предоставляет ресурсы:

деньги;

гранты;

поездки;

оборудование;

помещения;

рекламу;

техническую инфраструктуру;

услуги.

Необходимые доказательства
банковские документы;

договоры;

грантовые соглашения;

бухгалтерские материалы;

подтверждение конечного источника ресурса.

Основной аналитический вопрос
Какие условия сопровождали поддержку?

Материальная поддержка без требований отличается от финансирования, связанного с конкретной политической задачей.

Допустимая формулировка
«X получает материальную поддержку от Y».

Это ещё не равнозначно:

«Y управляет X».

Уровень V. Организационное содействие
Содержание
Внешний субъект участвует в создании или укреплении инфраструктуры деятельности.

Возможные формы:

обучение кадров;

консультации;

помощь в создании медиа;

организация сетей;

предоставление технологий;

формирование каналов коммуникации;

организация мероприятий;

содействие выходу на аудитории.

Необходимые доказательства
программы;

переписка;

соглашения;

организационные документы;

подтверждаемая инфраструктурная связь.

Допустимая формулировка
«Y оказывает X организационное содействие».

Уровень VI. Координация
Содержание
Стороны согласуют действия.

Признаки:

совместное определение тем;

согласование времени;

разделение ролей;

выбор целевой аудитории;

синхронизация кампаний;

совместное планирование.

Необходимые доказательства
коммуникация, подтверждающая согласование;

планы;

переписка;

протоколы;

записи;

свидетельства, подтверждённые независимыми данными.

Простая синхронность действий недостаточна.

Допустимая формулировка
«Установлена координация действий X и Y».

Уровень VII. Постановка задач
Содержание
Отношения приобретают вертикальный характер.

Один субъект указывает другому, что необходимо сделать.

Например:

подготовить материал;

поднять определённую тему;

организовать акцию;

найти человека;

собрать информацию;

создать организацию;

изменить информационную линию.

Необходимые доказательства
прямая инструкция;

достоверная переписка;

аудио- или видеоматериал;

показания, подтверждённые иными источниками;

связка:

задача ; исполнение.

Допустимая формулировка
«X получал от Y конкретные политические/информационные задания».

Уровень VIII. Операционное управление
Содержание
Формируется устойчивый управленческий контур:

задача ; исполнение ; отчёт ; оценка ; коррекция ; новая задача.

Внешний субъект определяет не только отдельное действие, но существенную часть оперативной деятельности внутреннего актора.

Необходимые доказательства
серия коммуникаций;

система отчётности;

распределение ресурсов;

контроль выполнения;

изменение действий после внешних указаний;

согласованный управленческий цикл.

Допустимая формулировка
«Деятельность X на данном направлении находилась под операционным управлением Y».

Уровень IX. Агентурная связь
Содержание
Доказана скрытая связь соответствующего уровня с разведывательной или иной специализированной государственной структурой.

Возможные признаки:

вербовка;

куратор;

конспиративные средства связи;

псевдонимы;

тайные выплаты;

разведывательные задания;

устойчивая секретная отчётность;

меры сокрытия отношений.

Необходимые доказательства
рассекреченные оперативные документы;

судебно проверенные материалы;

признание участника, подтверждённое иными данными;

перехваченная и достоверно атрибутированная коммуникация;

документы о вербовке;

доказанная система конспиративного управления.

Особая оговорка
Юридический статус «иностранного агента» в том или ином национальном законодательстве не является автоматически синонимом разведывательной агентуры.

Эти понятия необходимо строго разводить.

II. Уровень уверенности в доказательствах
Уровень отношения необходимо сопровождать отдельной характеристикой достоверности.

Низкая уверенность
Имеются:

отдельные косвенные признаки;

один источник;

неполная атрибуция;

значимые альтернативные объяснения.

Формула:

«Возможна гипотеза…»

Средняя уверенность
Имеются:

несколько независимых признаков;

частичное документальное подтверждение;

совпадение различных типов данных;

но остаются существенные пробелы.

Формула:

«Имеются основания считать вероятным…»

Высокая уверенность
Имеются:

прямые документы;

надёжная техническая атрибуция;

финансовые следы;

несколько независимых источников;

внутренняя коммуникация;

судебно проверенные данные;

признания, подтверждённые материальными свидетельствами.

Формула:

«Установлено/документировано…»

III. Иерархия источников
Особый вес имеют:

А. Прямые первичные документы — договоры, письма, инструкции, платёжные документы, внутренние материалы.

Б. Технические и финансовые данные — транзакции, инфраструктура, метаданные, атрибуция цифровых сетей.

В. Свидетельства непосредственных участников, особенно когда они подтверждаются независимо.

Г. Официальные судебные и следственные материалы, с обязательным различением обвинения и судебно установленного факта.

Д. Качественные независимые расследования.

Е. Косвенный политический анализ.

Чем выше обвинительный уровень, тем меньше допустима зависимость от категории Е.

IV. Правило языковой дисциплины
Шкала задаёт не только доказательство, но и правильный язык.

I: выгодно.

II: усиливается или используется.

III: контактирует.

IV: получает материальную поддержку.

V: получает организационное содействие.

VI: координирует действия.

VII: получает задания.

VIII: находится под операционным управлением.

IX: имеет доказанную агентурную связь.

Главная антиконспирологическая формула:

невозможно лингвистически перескочить с первого уровня на девятый без прохождения восьми ступеней доказательства.

И одновременно:

отсутствие девятого уровня не отменяет существования второго, четвёртого или шестого.

Именно поэтому серьёзный анализ внешней инструментализации должен быть одновременно подозрительным к реальным скрытым связям и крайне осторожным в квалификации тех связей, которые ещё не доказаны.

Приложение 4. Матрица «намерение — механизм — политический эффект»
Методологическое примечание
Матрица не утверждает, что указанное намерение неизбежно производит указанный эффект.

Она показывает точки функционального переворота, в которых патриотически мотивированное действие при определённых условиях способно начать работать против заявленной цели.

Именно поэтому между намерением и эффектом помещён механизм.

Не:

намерение ; результат.

А:

намерение ; выбранный способ действия ; реакция социальной системы ; политический эффект.

1. «Укрепить русский народ»
Намерение: сохранить демографическую, культурную и политическую субъектность русских.

Механизм риска: превращение культурной центральности в принцип политической собственности на государство.

Промежуточная реакция: меньшинства начинают воспринимать собственную принадлежность как вторичную.

Возможный эффект: защитная этнизация и снижение общероссийской идентичности.

Граница квазипатриотизма: русский интерес объявляется не важным интересом внутри России, а преимущественным правом на Россию.

2. «Защитить русский язык»
Намерение: сохранить общий язык государства и высокое качество русскоязычной среды.

Механизм риска: переход от требования знать общий язык к требованию минимизировать использование других языков.

Промежуточная реакция: язык меньшинства получает защитную политическую функцию.

Возможный эффект: языковая идентичность политизируется.

Граница: общий язык перестаёт быть дополнительной компетенцией и становится тестом степени ассимиляции.

3. «Защитить православную традицию»
Намерение: сохранить крупнейшую религиозно-культурную традицию исторической России.

Механизм риска: конфессионализация политической принадлежности.

Промежуточная реакция: граждане иной веры ощущают дополнительную дистанцию до нормативного центра.

Возможный эффект: усиление конфессиональной групповой субъектности и лояльностного налога.

Граница: религия большинства из наследия превращается в сертификат большей российскости.

4. «Обеспечить сильную власть»
Намерение: повысить управляемость и устойчивость государства.

Механизм риска: сжатие различий между страной, государством, властью и лидером.

Промежуточная реакция: критика решения начинает интерпретироваться как критика государства.

Возможный эффект: ухудшение обратной связи, кадровой селекции и институциональной самокоррекции.

Граница: лояльность конкретному руководителю превращается в критерий патриотизма.

5. «Не допустить сепаратизма»
Намерение: сохранить территориальную целостность.

Механизм риска: трактовка региональной, языковой или этнической субъектности как предсепаратистской по определению.

Промежуточная реакция: культурные группы переходят к защитной консолидации.

Возможный эффект: рост именно той политизации, которую предполагалось предотвратить.

Граница: государство начинает бороться не с сепаратистским действием, а с идентичностью, потенциально способной его породить.

6. «Усилить центр»
Намерение: обеспечить единое правовое и политическое пространство.

Механизм риска: чрезмерное снижение региональной субъектности и каналов обратной связи.

Промежуточная реакция: регион всё чаще воспринимает центр как внешнего распорядителя.

Возможный эффект: регионализация политического «мы».

Граница: сильный центр превращается в центр, который способен существовать только при слабой периферии.

7. «Решить миграционную проблему»
Намерение: обеспечить законность миграции, общественную безопасность и управляемость потоков.

Механизм риска: этнизация административной категории мигранта.

Промежуточная реакция: подозрение распространяется на граждан России сходной внешности, религии или происхождения.

Возможный эффект: межэтническое отчуждение уже между коренными гражданами страны.

Граница: вопрос «имеет ли человек право здесь находиться и соблюдает ли закон?» заменяется вопросом «к какой этнической категории он относится?».

8. «Бороться с преступностью мигрантов»
Намерение: снизить преступность.

Механизм риска: переход от индивидуальной статистической и правовой ответственности к коллективной этнической вине.

Промежуточная реакция: граждане соответствующей этничности ощущают коллективное подозрение.

Возможный эффект: защитная солидарность, встречный национализм и снижение доверия к правоохранительной системе.

Граница: преступник перестаёт быть субъектом преступления, а им становится его группа.

9. «Сохранить традиционные ценности»
Намерение: сохранить культурную преемственность.

Механизм риска: превращение конкретного ценностного пакета в критерий полноценной принадлежности к цивилизации.

Промежуточная реакция: несогласные граждане описываются как «внутренний Запад», культурно чуждые или потенциально нелояльные.

Возможный эффект: идеологическое сужение общего «мы».

Граница: спор о ценностях превращается в спор о праве оппонента считаться полноценной частью страны.

10. «Защититься от Запада»
Намерение: сохранить суверенитет и защититься от реального внешнего воздействия.

Механизм риска: смешение внешнего противника с внутренними гражданами, имеющими международные связи, иностранное образование или нетрадиционные культурные ориентации.

Промежуточная реакция: повышение лояльностного налога для международно включённых групп.

Возможный эффект: культурная самоизоляция, интеллектуальное самообеднение и отчуждение.

Граница: происхождение идеи начинает цениться выше её содержания и реального политического эффекта.

11. «Восстановить историческое величие»
Намерение: преодолеть историческую травму и повысить международный статус государства.

Механизм риска: отождествление величия с территориальным размером.

Промежуточная реакция: интеграционные, экономические и человеческие издержки становятся вторичными по отношению к карте.

Возможный эффект: увеличение географического пространства при снижении удельной политической связности.

Граница: территория превращается из средства государственной мощи в самостоятельный критерий её величия.

12. «Защитить историческую память»
Намерение: сохранить общую историческую преемственность.

Механизм риска: превращение одного исторического нарратива в эмоциональный экзамен на патриотизм.

Промежуточная реакция: групповая или региональная память вытесняется в оппозиционную сферу.

Возможный эффект: политизация исторических травм.

Граница: от гражданина требуют не знания общих фактов, а обязательной идентичности чувств по отношению ко всем событиям прошлого.

13. «Уничтожить национализм меньшинств»
Намерение: предотвратить этническую радикализацию.

Механизм риска: коллективное давление на группу, внутри которой существует националистическое меньшинство.

Промежуточная реакция: умеренные представители группы сближаются с радикалами из-за общего опыта давления.

Возможный эффект: индуцированный этнонационализм.

Граница: борьба с конкретными националистическими действиями превращается в борьбу с групповой субъектностью вообще.

14. «Уничтожить экстремистскую организацию»
Намерение: прекратить противоправную деятельность.

Механизм риска: запрет организации при сохранении причин социальной привлекательности её идеологии.

Промежуточная реакция: движение уходит в подполье или получает образ мученика.

Возможный эффект: появление следующей организации на той же социальной основе.

Граница: устранение организации ошибочно принимается за устранение механизма.

15. «Бороться с иностранным влиянием»
Намерение: защитить политический суверенитет.

Механизм риска: смешение совпадения интересов, иностранного контакта, финансирования, координации и агентурного управления.

Промежуточная реакция: массовые ложноположительные обвинения.

Возможный эффект: отчуждение международно связанных граждан, дискредитация реальных расследований и снижение способности обнаруживать настоящие операции.

Граница: подозрение начинает заменять доказательство.

16. «Мобилизовать общество перед угрозой»
Намерение: повысить готовность граждан защищать страну.

Механизм риска: постоянная максимизация страха и образа внутреннего врага.

Промежуточная реакция: чрезвычайный язык становится нормальным политическим состоянием.

Возможный эффект: поляризация, снижение доверия и зависимость системы от постоянного воспроизводства угрозы.

Граница: мобилизация перестаёт быть временной реакцией на конкретный риск и становится способом постоянной организации общества.

17. «Информировать о межэтнических угрозах»
Намерение: сделать реальные проблемы видимыми.

Механизм риска: медиагиперрепрезентация наиболее конфликтных случаев.

Промежуточная реакция: аудитория переоценивает массовость и типичность радикального поведения.

Возможный эффект: страх вызывает реальное ответное давление и увеличивает реальный радикализм.

Граница: информация перестаёт показывать масштаб явления и начинает систематически отбирать только подтверждающие случаи.

18. «Создать единую российскую идентичность»
Намерение: повысить государственную связность.

Механизм риска: понимание общероссийской идентичности как замены этническим и региональным идентичностям.

Промежуточная реакция: различающиеся группы начинают защищать собственную идентичность от общей.

Возможный эффект: общегосударственная идентичность становится воспринимаемой как инструмент ассимиляции.

Граница: метаидентичность перестаёт соединять принадлежности и начинает требовать их устранения.

Обобщённая формула матрицы
Практически все рассмотренные случаи могут быть сведены к одной логике:

патриотическое намерение ; неверно выбранный механизм укрепления ; ответная адаптация социальной системы ; эффект, противоположный первоначальной цели.

Именно поэтому главным предметом функционального анализа является не моральное качество намерения, а механизм преобразования намерения в политический результат.

Приложение 5. Основные западные документы по foreign malign influence, FIMI и hybrid threats
Методологическое примечание
По состоянию на август 2026 года не существует единого документа, который можно было бы корректно назвать «западной доктриной операций влияния». США, Европейский союз и НАТО используют различающиеся понятия, правовые режимы и институциональные рамки. Американский термин foreign malign influence, европейский FIMI и натовский язык information threats и hybrid threats пересекаются, но не тождественны.

Особенно важно различать четыре типа источников:

документы, описывающие угрозу;

документы по противодействию угрозе;

военные доктрины собственных возможностей;

правовые нормы, допускающие скрытую внешнюю деятельность.

Документ, описывающий действия противника, не является доказательством того, что его автор сам осуществляет точно такую же операцию.

Поэтому данный корпус используется в книге прежде всего для подтверждения реальности и профессиональной признанности самих механизмов: эксплуатации существующих расколов, прокси, сознательных и несознательных посредников, локализации сообщений, амплификации, скрытия происхождения и сочетания информационных действий с более широкими гибридными кампаниями.

I. Соединённые Штаты
1. Office of the Director of National Intelligence. Foreign Malign Influence Center
Статус: официальный институциональный источник ODNI.

FMIC начал работу в 2022 году и является основным центром американского разведывательного сообщества по интеграции разведывательной информации о foreign malign influence. Сам ODNI определяет FMI как подрывную, не заявленную, принудительную или преступную деятельность иностранных государств, негосударственных субъектов или их прокси, направленную на изменение общественных или политических установок, восприятия и поведения другой страны.

Значение для книги: показывает, что категория внешнего воздействия понимается шире дезинформации и включает влияние на attitudes, perceptions, behaviours.

Что документ не доказывает: проведение США аналогичных операций против России.

2. CISA, FBI, ODNI. Securing Election Infrastructure Against the Tactics of Foreign Malign Influence Operations. April 2024
Статус: совместное официальное руководство трёх федеральных структур.

Особенно важно для нашей работы, поскольку оно прямо описывает операции, которые могут использовать смесь открытых и скрытых методов, неаутентичные персоны и прокси-медиа, а также стремиться усиливать уже существующие социальные разделения и поляризацию. Документ специально оговаривает, что само совпадение мнения американца с иностранным нарративом не является основанием ограничивать его право на это мнение.

Значение для книги:

эксплуатация существующих расколов;

амплификация;

прокси-медиа;

неаутентичные личности;

генеративный ИИ;

необходимость отличать политическое мнение от иностранного управления.

Это один из ключевых документов для глав 26–28 и 33.

3. ODNI. 100 Days Until Election: 2024 Election Security Update, July 2024
Статус: публичное обновление разведывательного сообщества США.

Документ особенно ценен формулировкой о том, что иностранные акторы используют witting and unwitting Americans для первоначального распространения, продвижения и придания достоверности выгодным им сообщениям. В нём также описывается использование коммерческих коммуникационных компаний, локальная адаптация контента и стремление разжигать социополитические разделения.

Значение для книги: непосредственная первичная опора для понятий:

сознательный посредник;

несознательный посредник;

локальная аутентичность;

посредническая сеть;

адаптация иностранного воздействия под внутреннюю аудиторию.

4. FBI. Foreign Malign Influence and Higher Education. October 2024
Статус: официальный информационный материал ФБР.

FBI определяет FMI достаточно широко и прямо включает в соответствующую проблематику прокси и лиц, которые могут сознательно или несознательно способствовать интересам иностранного правительства. Среди описываемых форм воздействия — непрозрачное использование иностранного финансирования, давление, кооптация местных посредников и скрытая поддержка определённых спикеров или мероприятий.

Особое значение: документ позволяет строго показать, что категории witting, unwitting и proxy являются не публицистической реконструкцией нашей книги, а частью официального американского языка анализа иностранного влияния.

5. CISA. Preparing for and Mitigating Foreign Influence Operations Targeting Critical Infrastructure
Статус: более ранний официальный материал CISA; на нынешнем сайте помечен как архивный, поэтому использовать его следует как историко-концептуальный, а не как источник актуальной политики.

В нём особенно ясно описан механизм, при котором иностранная операция повышает эффективность нарратива посредством стратегической эксплуатации разделяющих тем и знания того, кому доверяет целевая аудитория. Документ рассматривает усиление разделений и общественного недоверия как существенную составляющую операций влияния.

Значение для книги: один из наиболее прямых официальных источников для формулы:

внешнему оператору необязательно создавать трещину — он может использовать уже существующую.

6. 50 U.S.C. § 3093. Presidential approval and reporting of covert actions
Статус: федеральное законодательство США; это не документ по FMI, а смежный правовой источник.

Действующая норма определяет covert action как деятельность правительства США, направленную на влияние на политические, экономические или военные условия за рубежом, когда роль американского правительства не должна быть очевидной или публично признанной; одновременно закон исключает из этого определения ряд традиционных разведывательных, дипломатических, военных и правоохранительных действий и запрещает covert action, предназначенную для воздействия на внутренние политические процессы, общественное мнение, политику или СМИ самих США.

Значение для книги: позволяет корректно утверждать, что скрытое внешнее политическое влияние является юридически предусмотренной категорией американской государственной деятельности.

Чего из этого категорически не следует: что конкретное российское движение участвовало в такой операции.

7. U.S. Joint Chiefs of Staff. Joint doctrine corpus on Information Operations
Статус: официальный корпус совместной военной доктрины.

Портал Joint Chiefs прямо определяет joint doctrine как фундаментальные принципы применения вооружённых сил США и включает серию, посвящённую Information Operations, в общий корпус оперативной доктрины.

Значение: подтверждает, что информационная среда является институционализированным предметом военного планирования, а не исключительно областью журналистики или публичной дипломатии.

8. U.S. Army. Psychological Operations Branch guidance, 2024
Статус: официальный армейский профессионально-доктринальный материал.

В актуальном документе Psychological Operations Branch описывает свою базовую функцию как создание и закрепление желаемого поведения у избранных иностранных индивидов и групп в поддержку военных и национальных целей США.

Значение для книги: поддерживает принцип, сформулированный в главе 26:

конечной целью операции влияния может быть не принятие аудиторией абстрактной доктрины, а изменение поведения.

II. Европейский союз
9. A Strategic Compass for Security and Defence. 2022
Статус: один из базовых стратегических документов ЕС в сфере безопасности и обороны.

Strategic Compass предусмотрел создание EU Hybrid Toolbox и специального инструментария для Foreign Information Manipulation and Interference.

Значение: показывает институциональное включение FIMI в более широкую архитектуру противодействия гибридным угрозам.

10. Council of the EU. Council conclusions on a Framework for a coordinated EU response to hybrid campaigns. 21 June 2022
Статус: официальные выводы Совета ЕС.

Документ создаёт рамку согласованного ответа на гибридные кампании и прямо связывает её с Hybrid Toolbox и FIMI Toolbox. Он предусматривает широкий спектр ответных инструментов — превентивных, кооперативных, стабилизационных, ограничительных и восстановительных; при высокой степени уверенности в атрибуции допускается рассмотрение асимметричных и пропорциональных дипломатических, политических, экономических, военных и стратегическо-коммуникационных мер.

Значение: базовый документ для понимания того, что ЕС рассматривает FIMI как часть более широкой гибридной среды.

11. Council of the EU. Council conclusions on Foreign Information Manipulation and Interference (FIMI). 18 July 2022. ST 11429/22
Статус: один из ключевых первичных документов ЕС по FIMI.

Совет ЕС прямо указывает, что FIMI часто используется как часть более широких гибридных кампаний и может быть направлена на создание и эксплуатацию культурных и общественных трений. Документ также связывает FIMI с подрывом доверия к медиа и гражданскому дискурсу и закрепляет дальнейшее развитие специализированного FIMI Toolbox.

Особое значение для настоящей книги: это одна из наиболее сильных официальных формулировок, непосредственно подтверждающих аналитическую правомерность изучения эксплуатации внутренних культурных и социальных расколов.

12. EEAS. 1st Report on Foreign Information Manipulation and Interference Threats. 7 February 2023
Статус: первый ежегодный аналитический отчёт EEAS по FIMI.

Документ вводит общий аналитический каркас, основанный на поведенческом анализе, таксономиях и стандартах описания тактик, техник и процедур. Сам EEAS подчёркивал пилотный характер первого отчёта и ограниченность его выборки.

Значение: переход от анализа отдельных «ложных сообщений» к анализу поведения, инфраструктуры и кампаний.

13. EEAS. 2nd Report on Foreign Information Manipulation and Interference Threats. January 2024
Статус: второй системный отчёт.

Он развивает первый отчёт и формирует Response Framework, связывающий анализ обнаруженной деятельности с возможными согласованными ответами. Материал основывался на сотнях исследованных эпизодов и уделял особое внимание сетевой защите и применению рамки к электоральному контексту.

Значение: особенно полезен для методологии:

обнаружение ; анализ ; атрибуция ; выбор ответа.

14. EEAS. How to Detect & Analyse Identity-Based Disinformation/FIMI: A Practical Guide to Conduct Open Source Investigations. November 2024
Статус: официальный практический OSINT-инструментарий EEAS.

Он специально посвящён кампаниям, использующим identity-based disinformation, то есть манипуляции вокруг групповых идентичностей, в том числе уязвимых этнических и иных меньшинств.

Для настоящей книги это один из наиболее тематически важных документов.

Он показывает, что использование идентичности и существующих предубеждений как точки приложения информационной кампании выделяется европейскими аналитиками в отдельный исследовательский класс.

15. EEAS. 3rd Report on Foreign Information Manipulation and Interference Threats. March 2025
Статус: третий ежегодный FIMI Threat Report.

Основной акцент смещается к картированию цифровой инфраструктуры, через которую иностранные акторы способны осуществлять манипуляцию и вмешательство, и к анализу связей между площадками и компонентами сетей.

Значение для книги: поддерживает переход от вопроса:

«кто написал конкретный текст?»

к:

«какая инфраструктура обеспечивает его систематическое распространение?»

16. EEAS. 4th Annual Report on Foreign Information Manipulation and Interference Threats. 12 March 2026
Статус: на момент подготовки настоящего приложения — новейший ежегодный FIMI Threat Report EEAS.

Четвёртый отчёт опирается на разработанный ранее Response Framework, FIMI Toolbox и FIMI Deterrence Playbook и продолжает развитие системы, рассчитанной не только на обнаружение, но и на повышение издержек для организаторов FIMI.

Значение: показывает, что к 2026 году FIMI превратилось из экспериментальной аналитической категории 2023 года в устойчивую институциональную систему ЕС.

17. EEAS. 2025 Report on EEAS Activities to Counter Foreign Information Manipulation and Interference. 24 June 2026
Статус: официальный отчёт о практической деятельности EEAS в течение 2025 года.

Он дополняет Threat Reports: последние концентрируются прежде всего на угрозе и её структуре, тогда как отчёт о деятельности показывает, какие институциональные меры EEAS фактически развивает для противодействия FIMI.

18. Council of the EU. Council conclusions on advancing the European Union’s capacity to counter hybrid threats. 16 March 2026
Статус: актуальный на момент подготовки приложения стратегический документ Совета ЕС по гибридным угрозам.

Совет подтверждает применение широкого гибридного инструментария ЕС и включает в спектр рассматриваемых угроз FIMI, электоральное вмешательство, вредоносную киберактивность, саботаж и инструментализацию миграции; документ также говорит о действиях через прокси и подтверждает использование существующей рамки согласованного ответа к FIMI.

Значение: показывает, насколько тесно к 2026 году FIMI встроено в общий европейский язык hybrid threats.

III. НАТО
19. NATO 2022 Strategic Concept
Статус: базовый стратегический документ Альянса, утверждённый главами государств и правительств на Мадридском саммите.

Он задаёт более широкий контекст, в котором национальная и коллективная устойчивость, технологическая среда и противодействие враждебному вмешательству входят в систему коллективной безопасности НАТО.

Значение: это стратегический уровень, а не инструкция по конкретной информационной операции.

20. NATO. Countering hybrid threats
Статус: официальный актуализируемый обзор политики НАТО; версия на момент подготовки приложения обновлена в январе 2026 года.

НАТО описывает гибридные угрозы как сочетание военных и невоенных, открытых и скрытых средств, включая дезинформацию, кибератаки, экономическое давление и иные методы. На официальной странице также фиксируется развитие специализированного анализа гибридных угроз и координационной инфраструктуры Альянса.

Значение: полезно для строгого определения hybrid threats и для предотвращения слишком широкого употребления термина.

Не всякое неприятное политическое событие является гибридной атакой.

21. NATO. NATO’s approach to counter information threats. 18 October 2024
Статус: публичное изложение подхода, одобренного министрами обороны стран НАТО.

Документ определяет information threats через намеренные, вредоносные, манипулятивные и координированные действия и прямо включает в эту категорию information operations, FIMI и disinformation. В нём предусмотрена последовательность Understand ; Prevent ; Contain & Mitigate ; Recover, использование оценки информационной среды, раннего предупреждения, атрибуции и укрепления общественной устойчивости.

Особое значение: НАТО подчёркивает поведенческий, а не только содержательный подход к информационной угрозе.

Это важно для нашей книги, поскольку политический эффект способен производиться и правдивой информацией — через селекцию, контекст, повторение и целевое распространение.

22. NATO Allied Command Transformation. Cognitive Warfare Concept
Статус: концептуальная разработка ACT, а не завершённая обязательная доктрина всего НАТО.

Allied Command Transformation прямо характеризует Cognitive Warfare Concept как развиваемую/exploratory концепцию и рассматривает воздействие на когнитивные процессы, общественное восприятие, принятие решений и устойчивость как отдельную проблематику будущей военной среды.

Методологическая оговорка обязательна:

нельзя писать:

«согласно доктрине НАТО по когнитивной войне…»

если имеется в виду этот документ.

Корректнее:

«в концептуальных разработках NATO Allied Command Transformation…»

Это различие особенно важно для антиконспирологического стандарта книги.

IV. Что данный корпус документов позволяет утверждать
На основании рассмотренных официальных источников можно достаточно уверенно утверждать следующее.

Западные структуры безопасности рассматривают иностранные операции влияния как реальные процессы, не сводимые к распространению ложных фактов.

Официальные американские документы прямо используют категории сознательных и несознательных местных посредников, прокси, скрытия происхождения воздействия и адаптации сообщений к локальным аудиториям.

Американские и европейские документы признают эксплуатацию или усиление уже существующих общественных, культурных и политических разделений существенным механизмом операций влияния.

ЕС к 2026 году создал устойчивую институциональную систему FIMI, включающую специализированную терминологию, ежегодные Threat Reports, Response Framework, Toolbox, методические инструменты и включение FIMI в более широкую архитектуру ответа на hybrid threats.

НАТО рассматривает информационные угрозы как часть более широкого поля гибридных угроз и институционализировало собственный подход к их пониманию, предотвращению, сдерживанию последствий и восстановлению.

Американское законодательство прямо предусматривает категорию скрытой государственной деятельности, направленной на влияние на политические, экономические или военные условия за рубежом, при непризнании роли правительства США.

Этого достаточно, чтобы считать внешнюю эксплуатацию социальных расколов научно и политически легитимным предметом исследования, а не конспирологической темой.

V. Чего данный корпус документов не доказывает
Из него нельзя заключить, что существует единый западный штаб управления российским квазипатриотизмом.

Нельзя заключить, что американская, европейская или натовская система противодействия чужому вмешательству автоматически является описанием собственных наступательных операций.

Нельзя утверждать, что конкретное российское движение связано с иностранным государством только потому, что его деятельность выгодна этому государству.

Нельзя превращать существование американской правовой категории covert action в доказательство конкретной covert action против России.

Нельзя использовать разработки NATO ACT по cognitive warfare как доказательство существования приказа на когнитивную войну против российского общества.

Нельзя считать иностранный грант, контакт, публикацию за рубежом или международную культурную связь доказательством агентурной зависимости.

Именно поэтому Приложения 3 и 5 должны использоваться совместно.

Приложение 5 показывает, что соответствующие механизмы реально существуют в профессиональном языке современных западных институтов.

Приложение 3 определяет, какой объём доказательств необходим, прежде чем этот общий механизм можно будет приписать конкретному субъекту или конкретному российскому случаю.

Вместе они позволяют удержать принципиальную для всей книги позицию:

не отрицать внешнее вмешательство из страха перед конспирологией, но и не превращать возможность вмешательства в доказательство его существования.

Именно между этими крайностями располагается серьёзное исследование внешнего множителя.

*****

Приложение 6. Хронология ключевых исторических кейсов
Методологическое примечание
Настоящая хронология не является перечнем «доказательств» теории квазипатриотизма. Один исторический случай не может механически переноситься на другой. Российская империя, СССР, современная Россия, Югославия, Пакистан, Северная Ирландия, Руанда, Швейцария и Южная Африка представляют существенно различные политические системы.

Задача хронологии другая: показать повторяющиеся механизмы — национализацию государства, коллективизацию ответственности, политизацию языка, производство внутреннего чужого, территориализацию идентичности, взаимную радикализацию, внешнюю инструментализацию — и одновременно показать контркейсы, в которых сильные различия не закончились распадом.

I. Российская имперская и советская линия
1833. Формула С. С. Уварова «Православие — Самодержавие — Народность»
В 1833 году министр народного просвещения Сергей Уваров сформулировал триаду, позднее получившую название доктрины официальной народности. Первоначально она была направлена на консолидацию империи и противодействие революционным идеям, а не на её разрушение. Именно поэтому данный кейс особенно важен для настоящей книги: исторически охранительная формула может приобретать иные функции при переносе в другую социальную структуру и эпоху.

Аналитическое значение: намерение сохранения государства не гарантирует одинаковой функции политической формулы в различных исторических условиях.

1863–1905. Польское восстание и усиление русификационной политики в западных окраинах империи
После Польского восстания 1863 года политика имперского центра в западных регионах заметно сильнее связала язык, образование, конфессию и политическую благонадёжность. Исследования национальной политики Российской империи показывают сложное колебание между имперской лояльностью, которая могла допускать культурное различие, и национализирующей моделью государства.

Аналитическое значение: язык и культура способны превращаться из характеристик населения в показатели предполагаемой политической лояльности.

Конец XIX — начало XX века. Еврейский вопрос, погромное насилие и коллективизация подозрения
Дискриминационные ограничения и волны антиеврейского насилия показывают, как религиозно-этническая группа может становиться объектом коллективного политического подозрения. Погромы рубежа XIX–XX веков и массовая эмиграция российских евреев являются особенно наглядным примером превращения группового происхождения в политическую и социальную категорию чуждости.

Аналитическое значение: презумпция чуждости, коллективная ответственность, превращение гражданской проблемы в категориальную.

1905–1915. Русский национализм и национализация поздней империи
Революция 1905 года, развитие массовой политики, деятельность правых националистических движений и усиление национальных движений окраин сделали вопрос о том, является ли империя прежде всего династически-многонациональным или всё более русским национальным государством, одним из центральных конфликтов позднеимперской политики. Современная историография прямо рассматривает этот период как проблему «национализации» империи.

Аналитическое значение: национализм большинства получает особую мощность, когда способен менять само определение государства.

1917–1922. Распад Российской империи и территориализация национальных идентичностей
Революция, разрушение старого политического центра и последовавшая гражданская война создали условия, в которых уже существовавшие национальные, региональные и политические идентичности получили возможность преобразовываться в проекты государственной субъектности.

Аналитическое значение: территориальная дезинтеграция обычно требует не только идентичности, но и кризиса общего центра, институционального вакуума и возможности альтернативной государственности.

1920-е годы. Коренизация
Ранняя советская национальная политика включала развитие территориальных автономий, национальных кадров, местных языков и институтов. Она представляла попытку соединить сильную общесоюзную политическую конструкцию с институциональным признанием национальных субъектностей. Исторические исследования советской национальной политики показывают, насколько значимыми были переговоры о формах автономии и национальной организации уже в начале 1920-х годов.

Аналитическое значение: признание культурной субъектности не обязательно ослабляет государство; при определённых условиях оно может использоваться как механизм интеграции.

1930-е — 1940-е годы. От институционального признания к секьюритизации некоторых этничностей
В сталинский период советская национальная политика претерпела существенные изменения. Наиболее крайним проявлением стало применение коллективных принудительных мер к целым категориям населения, когда индивидуальная ответственность заменялась групповой.

Аналитическое значение: переход от вопроса «что совершил человек?» к вопросу «к какой группе он принадлежит?» является одним из наиболее опасных политических переходов.

1941–1949. Массовые депортации и коллективная ответственность
Советское государство депортировало ряд народов и категорий населения. Особенно наглядным первичным документом является постановление ГКО от 11 мая 1944 года о выселении всех крымских татар, где обвинения в коллаборационизме части представителей группы были перенесены на народ как коллективную категорию. Архивные материалы также документируют массовые депортации населения Балтийских республик в 1941 и 1949 годах.

Аналитическое значение: предельная форма коллективизации ответственности.

Конец 1980-х — 1991. Политизация национальных и республиканских идентичностей в СССР
Ослабление союзного центра, демократизация, экономический кризис и рост национальных движений создали ситуацию, в которой республиканские институциональные границы всё больше превращались в границы политических субъектов. Исследования распада СССР подчёркивают важную роль национализма и существующей этнофедеральной конструкции в этой трансформации.

Аналитическое значение: институт, созданный для включения территориальной идентичности в общее государство, в условиях кризиса центра способен стать инфраструктурой выхода.

1991. Распад СССР
Распад Советского Союза представляет один из главных современных случаев превращения административно-политических субъектов федерации в самостоятельные государства.

Но причинно некорректно объяснять его только национализмом. Экономический кризис, изменение политического режима, конфликты элит, ослабление союзной власти и институциональная структура СССР взаимодействовали друг с другом. Исследования этнофедерализма специально показывают, что наличие территориальных национальных институтов само по себе недостаточно для распада; решающей является конфигурация институтов и политической власти.

Аналитическое значение: многофакторность самораспада.

1991–1994. Чеченская дезидентификация и формирование альтернативной государственности
После кризиса СССР чеченская политическая субъектность быстро получила территориальное и институциональное выражение, а конфликт с федеральным центром перешёл к вопросу государственного суверенитета.

Аналитическое значение: этническая идентичность становится сепаратистски значимой не сама по себе, а когда соединяется с территорией, политической элитой, институциональной инфраструктурой и кризисом общей легитимности.

1994–1996. Первая чеченская война
Попытка восстановить федеральный контроль военным путём привела к войне, радикальному росту взаимного отчуждения и превращению чеченского вопроса в масштабный военно-политический конфликт. В академической литературе война 1994–1996 годов рассматривается как результат сложного взаимодействия институциональных, элитных и идентификационных факторов, а не одной причины.

Аналитическое значение: принуждение способно восстанавливать контроль, но не автоматически восстанавливает принадлежность.

2006. Кондопога
После бытового конфликта и убийства двух местных жителей последовали массовые беспорядки и антимигрантская, этнонационалистическая мобилизация. Конфликт стал общероссийским символом гораздо более широкой дискуссии о миграции, преступности и этничности.

Аналитическое значение: индивидуальное преступление ; этническая маркировка ; коллективизация конфликта ; политическая мобилизация.

2010. Манежная площадь
После убийства футбольного болельщика Егора Свиридова в Москве массовая акция на Манежной площади сопровождалась националистическими лозунгами и нападениями на людей, воспринимавшихся как выходцы с Кавказа. Reuters документировал лозунги «Россия для русских» и прямое соединение индивидуального убийства с групповой категорией.

Аналитическое значение: один из наиболее наглядных современных российских случаев вирусной этнизации преступления.

2013. Бирюлёво
После убийства Егора Щербакова, в котором подозревался мигрант из Азербайджана, протесты в московском районе Бирюлёво перешли в массовые антимигрантские беспорядки и нападения на объекты, связанные в массовом восприятии с мигрантами. Полиция после беспорядков провела масштабные задержания мигрантов.

Аналитическое значение: преступление конкретного человека способно перестраиваться в конфликт «местное население — этнически маркированная категория».

2024. Теракт в «Крокус Сити Холле» и риск коллективизации ответственности
После террористической атаки 22 марта 2024 года, ответственность за которую заявило подразделение «Исламского государства», российские власти задержали подозреваемых — граждан Таджикистана. В последующие дни международные СМИ фиксировали рост угроз, дискриминации и антимигрантских настроений в отношении выходцев из Центральной Азии.

Аналитическое значение: особенно чистый тест различия между необходимым жёстким преследованием конкретных террористов и переносом ответственности на этническую, национальную или религиозную категорию.

II. Международные кейсы распада и радикализации
1922–1945. Итальянский фашизм
Итальянский фашизм стал одним из исторических фенотипов, на основании которых формировалось само современное понятие фашизма. Исследования Гриффина, Пакстона, Манна и Пейна показывают сочетание ультранационализма, массовой мобилизации, политического насилия, идеи национального возрождения и подчинения индивидуальной субъектности коллективному проекту.

Аналитическое значение: исторический материал для различения генотипа и фенотипа фашизма.

1933–1945. Национал-социалистическая Германия
Нацистская система представляет крайний исторический пример соединения национального возрождения, расовой иерархии, коллективизации человека, производства абсолютного врага, дегуманизации и государственного насилия.

Аналитическое значение: предельный вариант превращения групповой категоризации в государственную иерархию человеческой ценности.

1947. Раздел Британской Индии
Раздел Индии и создание Индии и Пакистана сопровождались массовым перемещением населения и межобщинным насилием.

Аналитическое значение: религиозная идентичность при совпадении с территориальным государственным проектом способна приобретать совершенно иное политическое значение, чем религия как личная или культурная принадлежность.

1952–1971. Язык, представительство и Восточный Пакистан
Конфликт между Западным и Восточным Пакистаном включал языковой, политический, экономический и региональный компоненты. После победы восточнопакистанской Awami League на выборах 1970 года кризис центральной власти и последовавшее вооружённое противостояние завершились образованием Бангладеш в 1971 году. Исследователи отдельно подчёркивают роль языка и неспособности общей пакистанской идентичности полноценно вместить восточнобенгальскую политическую субъектность.

Аналитическое значение: язык ; региональная идентичность ; политическое представительство ; территориальная субъектность ; отделение. При этом ни язык, ни этничность сами по себе не объясняют весь процесс.

1960-е–1998. Северная Ирландия
Десятилетия конфликта между различными политико-конфессиональными сообществами завершились Белфастским соглашением 1998 года. Принципиально важно, что соглашение не пыталось уничтожить конкурирующие британскую и ирландскую идентичности: оно признало право человека считать себя британцем, ирландцем или одновременно тем и другим и институционализировало разделение власти и «паритет уважения».

Аналитическое значение: сильные несовпадающие идентичности не обязательно требуют унификации; совместимость может институционализироваться.

1971. Бангладеш
Возникновение Бангладеш показывает, как этнокультурная и языковая идентичность становится территориально-сепаратистской, когда соединяется с политической эксклюзией, отдельным регионом, массовой мобилизацией и кризисом общей государственности.

1980-е–1995. Югославия
Экономический и политический кризис, ослабление федерального центра и рост конкурирующих национализмов создали положительные обратные связи между сербским, хорватским, боснийским и другими национальными проектами. Международный трибунал по бывшей Югославии документировал массовые кампании этнических изгнаний и использование медиа для разжигания страхов.

Аналитическое значение: один из наиболее сильных исторических примеров взаимной территориализации этнического страха.

1994. Геноцид против тутси в Руанде
Геноцид стал крайним примером предварительного производства группового врага через многолетнее разделение, пропаганду ненависти и дегуманизацию. ООН подчёркивает, что насилию предшествовали систематические дезинформация, hate speech и политика разделения населения на категории принадлежности.

Аналитическое значение: слова не являются насилием сами по себе, но нормализация дегуманизирующего языка способна изменять моральную границу допустимого.

III. Контркейсы: сильные различия без распада
Швейцария
Современная Швейцария институционализирует четыре национальных языка и сочетает территориальную языковую специфику кантонов с общими федеральными институтами. Федеральная политика прямо связывает поддержку многоязычия с взаимопониманием между языковыми сообществами.

Аналитическое значение: наличие нескольких сильных языковых идентичностей не делает государственный распад неизбежным.

1994–1996. Южная Африка
Переход от апартеида к конституционной демократии был связан не с уничтожением групповых различий, а с введением общего равного гражданства, принципа нерасовой государственности и институционального признания многоязычия. Конституция закрепила единое гражданство и равные права граждан, а также множественность официальных языков.

Аналитическое значение: после глубокой исторической иерархизации возможно институциональное движение от категорий различной человеческой и гражданской ценности к общему гражданству.

1998. Белфастское соглашение
Особенно важный принцип — возможность множественной политической идентичности: британской, ирландской или обеих одновременно.

Аналитическое значение: политическая система может не заставлять человека решать, какая из двух исторических принадлежностей является «настоящей».

Итог хронологии
Исторические кейсы не подтверждают простой закон:

различие ; национализм ; распад.

Такого закона не существует.

Они показывают более сложную зависимость:

различие + политическая иерархизация + групповое подозрение + территориальная институционализация + кризис общего центра + элитная мобилизация + благоприятная внешняя среда ; высокий дезинтеграционный риск.

Контркейсы показывают обратное:

различие + равенство принадлежности + поперечные связи + институциональная совместимость + возможность множественной идентичности ; высокая вероятность сохранения общего государства.

Именно поэтому предметом настоящей книги является не многообразие само по себе, а способ его политической организации.

Приложение 7. Библиография
I. Основной авторский корпус
Петросян В. К. (Вадимир). Россия будущего: Фашизм и Распад или Нооэтнизм и Суперразвитие. В 7 т.
Том I. Фашизм: общая теория и фашистская ретроспектива.
Том II. Всемирная морфология фашизма.
Том III. Россия и механизм саморазрушения.
Том IV. Нооэтнизм.
Том V. Эконооэтнизм.
Том VI. Нооэтническое суперразвитие России.
Том VII. От Нооэтнизма к аронтическому человечеству.
Петросян В. К. (Вадимир). Россия будущего: Фашизм и Распад или Нооэтнизм и Суперразвитие. Суперкомпендиум.
Именно этот семитомный корпус является непосредственной теоретической предпосылкой понятий фашистского генотипа и фенотипа, микрофашизации, нооэтнизма, эконооэтнизма, метакультуры, рекомбинации, суперразвития, аронтизации и нооформаций, использованных в настоящей книге.

II. Фашизм, фашизация, авторитарная мобилизация
Arendt, Hannah. The Origins of Totalitarianism. New York: Harcourt, Brace, 1951.
Eatwell, Roger. Fascism: A History. London: Chatto & Windus, 1995.
Gentile, Emilio. Politics as Religion. Princeton: Princeton University Press, 2006.
Griffin, Roger. The Nature of Fascism. London/New York: Routledge, 1991/1993.
Griffin, Roger, ed. Fascism. Critical Concepts in Political Science. Routledge.
Iordachi, Constantin, ed. Comparative Fascist Studies: New Perspectives. Routledge, 2010.
Mann, Michael. Fascists. Cambridge: Cambridge University Press, 2004.
Mosse, George L. The Nationalization of the Masses. New York: Howard Fertig, 1975.
Paxton, Robert O. The Anatomy of Fascism. New York: Alfred A. Knopf, 2004.
Payne, Stanley G. A History of Fascism, 1914–1945. Madison: University of Wisconsin Press, 1995.
Stanley, Jason. How Fascism Works: The Politics of Us and Them. New York: Random House, 2018.
Работы Манна, Пакстона, Пейна и Гриффина представляют различные, не сводимые друг к другу подходы к морфологии и определению фашизма; именно сравнительное использование нескольких школ снижает риск превратить термин «фашизм» в политический ярлык.

III. Нации, национализм, этничность
Anderson, Benedict. Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. London: Verso, 1983; rev. ed. 1991.
Barth, Fredrik, ed. Ethnic Groups and Boundaries: The Social Organization of Culture Difference. Oslo/Boston, 1969.
Billig, Michael. Banal Nationalism. London: Sage, 1995.
Breuilly, John. Nationalism and the State. Manchester University Press, 1982.
Brubaker, Rogers. Nationalism Reframed: Nationhood and the National Question in the New Europe. Cambridge University Press, 1996.
Brubaker, Rogers. Ethnicity without Groups. Harvard University Press, 2004.
Connor, Walker. Ethnonationalism: The Quest for Understanding. Princeton University Press, 1994.
Gellner, Ernest. Nations and Nationalism. Oxford: Blackwell, 1983.
Hobsbawm, Eric J. Nations and Nationalism since 1780: Programme, Myth, Reality. Cambridge University Press, 1990.
Smith, Anthony D. The Ethnic Origins of Nations. Oxford: Blackwell, 1986.
Smith, Anthony D. National Identity. Reno: University of Nevada Press, 1991.
Wimmer, Andreas. Ethnic Boundary Making: Institutions, Power, Networks. Oxford University Press, 2013.
Андерсон, Геллнер, Хобсбаум и Барт представляют фундаментальные, но различающиеся традиции понимания национальной и этнической идентичности; в частности, бартианский подход особенно важен для анализа не «содержания этноса» как фиксированной сущности, а воспроизводства границ между группами.

IV. Межгрупповые отношения, предубеждение и идентичность
Allport, Gordon W. The Nature of Prejudice. Cambridge, MA: Addison-Wesley, 1954.
Brewer, Marilynn B. “The Psychology of Prejudice: Ingroup Love or Outgroup Hate?” Journal of Social Issues, 1999.
Haslam, Nick. “Dehumanization: An Integrative Review.” Personality and Social Psychology Review, 2006.
Hewstone, Miles; Rubin, Mark; Willis, Hazel. “Intergroup Bias.” Annual Review of Psychology, 2002.
Pettigrew, Thomas F.; Tropp, Linda R. “A Meta-Analytic Test of Intergroup Contact Theory.” Journal of Personality and Social Psychology, 2006.
Tajfel, Henri; Turner, John C. “An Integrative Theory of Intergroup Conflict.” In: Austin, W. G.; Worchel, S., eds. The Social Psychology of Intergroup Relations. 1979.
Turner, John C. et al. Rediscovering the Social Group: A Self-Categorization Theory. Oxford: Blackwell, 1987.
Staub, Ervin. The Roots of Evil: The Origins of Genocide and Other Group Violence. Cambridge University Press, 1989.
Chirot, Daniel; Seligman, Martin E. P., eds. Ethnopolitical Warfare: Causes, Consequences, and Possible Solutions. APA, 2001.
Теория социальной идентичности рассматривает групповую принадлежность как существенную часть самовосприятия человека; это теоретическое основание особенно важно для анализа того, почему внешнее маркирование человека по группе способно усиливать значение самой групповой идентичности.

V. Этнический конфликт, территориализация и сепаратизм
Cederman, Lars-Erik; Wimmer, Andreas; Min, Brian. “Why Do Ethnic Groups Rebel? New Data and Analysis.” World Politics, 62(1), 2010, 87–119.
Fearon, James D.; Laitin, David D. “Ethnicity, Insurgency, and Civil War.” American Political Science Review, 97(1), 2003, 75–90.
Gurr, Ted Robert. Minorities at Risk: A Global View of Ethnopolitical Conflicts. Washington, DC: USIP Press, 1993.
Hale, Henry E. “Divided We Stand: Institutional Sources of Ethnofederal State Survival and Collapse.” World Politics, 56(2), 2004, 165–193.
Hale, Henry E. “The Makeup and Breakup of Ethnofederal States: Why Russia Survives Where the USSR Fell.” Perspectives on Politics, 3(1), 2005.
Horowitz, Donald L. Ethnic Groups in Conflict. Berkeley: University of California Press, 1985.
Lake, David A.; Rothchild, Donald, eds. The International Spread of Ethnic Conflict: Fear, Diffusion, and Escalation. Princeton University Press, 1998.
Lijphart, Arend. Democracy in Plural Societies. Yale University Press, 1977.
McGarry, John; O’Leary, Brendan, eds. The Politics of Ethnic Conflict Regulation. Routledge, 1993.
Эта литература особенно важна для глав 20–24: современные исследования не поддерживают примитивную формулу «этническое разнообразие вызывает гражданскую войну». Значение имеют политический доступ к власти, институты, территориальная организация, неравенство, возможности мобилизации и механизмы вооружённого конфликта.

VI. Российская империя и национальный вопрос
Aoshima, Yoko; Stali;nas, Darius, eds. The Tsar, the Empire, and the Nation: Dilemmas of Nationalization in Russia’s Western Borderlands, 1905–1915. Central European University Press, 2021.
Kappeler, Andreas. The Russian Empire: A Multiethnic History.
Hosking, Geoffrey. Russia: People and Empire, 1552–1917. Harvard University Press, 1997.
Lieven, Dominic, ed. The Cambridge History of Russia. Vol. II: Imperial Russia, 1689–1917. Cambridge University Press.
Riasanovsky, Nicholas V. Nicholas I and Official Nationality in Russia, 1825–1855.
Stali;nas, Darius. Making Russians: Meaning and Practice of Russification in Lithuania and Belarus after 1863.
Weeks, Theodore R. Работы по национальной политике Российской империи и русификации.
Whittaker, Cynthia H. The Origins of Modern Russian Education: An Intellectual Biography of Count Sergei Uvarov, 1786–1855.
Современная литература о поздней Российской империи подчёркивает именно конкуренцию разных моделей — имперской, династической и национализирующей — что делает её особенно значимой для анализа различия между культурной центральностью и национализацией государства.

VII. СССР, этнофедерализм и распад
Brubaker, Rogers. Nationalism Reframed. Cambridge University Press, 1996.
Hirsch, Francine. Empire of Nations: Ethnographic Knowledge and the Making of the Soviet Union. Cornell University Press, 2005.
Martin, Terry. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923–1939. Cornell University Press, 2001.
Roeder, Philip G. “Soviet Federalism and Ethnic Mobilization.” World Politics, 1991.
Slezkine, Yuri. “The USSR as a Communal Apartment, or How a Socialist State Promoted Ethnic Particularism.” Slavic Review, 1994.
Suny, Ronald Grigor. The Revenge of the Past: Nationalism, Revolution, and the Collapse of the Soviet Union. Stanford University Press, 1993.
Hale, Henry E. Работы об этнофедерализме и распаде СССР.
Исследования этнофедерализма специально подчёркивают, что институты могут одновременно обеспечивать представительство идентичности и предоставлять ресурсы для её последующей территориальной мобилизации при кризисе общего государства.

VIII. Чечня, Кавказ и российский федерализм
Evangelista, Matthew. The Chechen Wars: Will Russia Go the Way of the Soviet Union? Brookings Institution Press, 2002.
Lieven, Anatol. Chechnya: Tombstone of Russian Power. Yale University Press, 1998.
Hughes, James. Chechnya: From Nationalism to Jihad. University of Pennsylvania Press, 2007.
Cornell, Svante E. “Autonomy as a Source of Conflict: Caucasian Conflicts in Theoretical Perspective.” World Politics, 2002.
Hale, Henry E. Работы о различии институциональной конструкции Российской Федерации и СССР.
IX. Миграция, ксенофобия, интеграция
Berry, John W. Работы по аккультурации и межкультурной психологии.
Esses, Victoria M. et al. Работы по психологии миграции, угрозы и отношениям к иммигрантам.
Favell, Adrian. Philosophies of Integration: Immigration and the Idea of Citizenship in France and Britain.
Joppke, Christian. Работы о гражданстве, миграции и интеграции.
Koopmans, Ruud et al. Contested Citizenship: Immigration and Cultural Diversity in Europe.
X. Федерализм, совместимость идентичностей и институциональная интеграция
Lijphart, Arend. Patterns of Democracy.
McGarry, John; O’Leary, Brendan. Работы по консоционализму и управлению этническими конфликтами.
Stepan, Alfred. “Federalism and Democracy: Beyond the U.S. Model.” Journal of Democracy, 1999.
Elazar, Daniel J. Exploring Federalism.
Watts, Ronald L. Comparing Federal Systems.
Белфастское соглашение 1998 года является важным первичным документом для модели множественной идентичности, поскольку прямо признаёт право жителей Северной Ирландии идентифицировать себя как британцев, ирландцев или одновременно как тех и других.

XI. Пропаганда, дезинформация и операции влияния
Rid, Thomas. Active Measures: The Secret History of Disinformation and Political Warfare. Farrar, Straus and Giroux, 2020.
Paul, Christopher; Matthews, Miriam. The Russian “Firehose of Falsehood” Propaganda Model. RAND, 2016.
Benkler, Yochai; Faris, Robert; Roberts, Hal. Network Propaganda. Oxford University Press, 2018.
Wardle, Claire; Derakhshan, Hossein. Information Disorder. Council of Europe, 2017.
Mueller, Robert S. Report on the Investigation into Russian Interference in the 2016 Presidential Election. 2019.
U.S. Senate Select Committee on Intelligence. Russian Active Measures Campaigns and Interference in the 2016 U.S. Election. 2020.
Доклады Мюллера и Сенатского комитета представляют особенно полезные документированные кейсы для изучения сетевой амплификации, скрытия происхождения и использования внутренних американских расколов.

XII. Медиа, социальные сети и цифровая поляризация
Bail, Christopher A. Breaking the Social Media Prism. Princeton University Press, 2021.
Brady, William J. et al. Работы об эмоциях и распространении морально-политического контента в социальных сетях.
Rathje, Steve; Van Bavel, Jay J.; van der Linden, Sander. Работы о межгрупповой враждебности и вовлечении в социальных сетях.
Sunstein, Cass R. #Republic: Divided Democracy in the Age of Social Media. Princeton University Press, 2017.
Tufekci, Zeynep. Twitter and Tear Gas. Yale University Press, 2017.
Brady, W. J. et al. “Redesigning Algorithms to Intervene on Social Norm Misperceptions during a National Election.” Nature, 2026.
Эксперимент 2026 года с альтернативным ранжированием ленты Bluesky особенно важен для книги, поскольку показывает, что изменение архитектуры ранжирования способно менять воздействие поляризующего контента и представления пользователей о социальных нормах.

XIII. Генеративный ИИ и синтетический контент
National Institute of Standards and Technology. Reducing Risks Posed by Synthetic Content: An Overview of Technical Approaches to Digital Content Transparency. NIST AI 100-4. 2024.
NIST. Artificial Intelligence Risk Management Framework: Generative Artificial Intelligence Profile. NIST AI 600-1. 2024.
Chesney, Robert; Citron, Danielle. Работы о deepfakes и информационной среде.
NIST рассматривает происхождение контента, маркировку, watermarking и обнаружение синтетических материалов как отдельную инфраструктуру информационной надёжности, одновременно подчёркивая ограниченность существующих методов.

XIV. Основные официальные документы США по foreign malign influence
Office of the Director of National Intelligence. Материалы Foreign Malign Influence Center.
CISA, FBI, ODNI. Securing Election Infrastructure Against the Tactics of Foreign Malign Influence Operations. 2024.
ODNI. Публичные Election Security Updates, 2024.
FBI. Foreign Malign Influence and Higher Education. 2024.
U.S. Code. 50 U.S.C. § 3093 — Presidential Approval and Reporting of Covert Actions.
U.S. Joint Chiefs of Staff. Доктринальные материалы по Information Operations.
U.S. Army. Доктринально-профессиональные материалы по Psychological Operations.
Американское законодательство по covert action прямо охватывает скрытую деятельность, направленную на влияние на политические, экономические или военные условия за рубежом; это подтверждает легитимность самого предмета исследования, но не доказательство конкретной операции против России.

XV. Основные документы ЕС по FIMI и hybrid threats
European Union. A Strategic Compass for Security and Defence. 2022.
Council of the EU. Council Conclusions on a Framework for a Coordinated EU Response to Hybrid Campaigns. 2022.
Council of the EU. Council Conclusions on Foreign Information Manipulation and Interference (FIMI). 2022.
EEAS. 1st Report on Foreign Information Manipulation and Interference Threats. 2023.
EEAS. 2nd Report on FIMI Threats. 2024.
EEAS. How to Detect & Analyse Identity-Based Disinformation/FIMI. 2024.
EEAS. 3rd Report on FIMI Threats. 2025.
EEAS. 4th Annual Report on FIMI Threats. 2026.
Council of the EU. Council Conclusions on Advancing the European Union’s Capacity to Counter Hybrid Threats. 16 March 2026.
По состоянию на август 2026 года четвёртый ежегодный доклад EEAS от 12 марта 2026 года является новейшим в серии FIMI Threat Reports; мартовские выводы Совета ЕС 2026 года продолжают встраивать FIMI в более широкий инструментарий противодействия гибридным угрозам.

XVI. НАТО: information threats, hybrid threats, cognitive warfare
NATO. NATO 2022 Strategic Concept.
NATO. NATO’s Approach to Counter Information Threats. 18 October 2024.
NATO. Countering Hybrid Threats.
NATO Allied Command Transformation. Материалы Cognitive Warfare Concept.
Публичный подход НАТО к information threats был одобрен министрами обороны стран Альянса 18 октября 2024 года и включает information operations, foreign information manipulation and interference и disinformation в общее поле намеренных, вредоносных, манипулятивных и координированных информационных действий.

При этом материалы ACT по cognitive warfare следует обозначать именно как развивающуюся концептуальную разработку, а не автоматически как окончательно утверждённую доктрину НАТО.

XVII. Системы, сети, интеллект и нооэтническая перспектива
Ashby, W. Ross. An Introduction to Cybernetics. 1956.
Beer, Stafford. Brain of the Firm. 1972.
Engelbart, Douglas C. Augmenting Human Intellect: A Conceptual Framework. 1962.
Granovetter, Mark. “The Strength of Weak Ties.” American Journal of Sociology, 1973.
Holland, John H. Hidden Order: How Adaptation Builds Complexity. 1995.
Licklider, J. C. R. “Man-Computer Symbiosis.” 1960.
Malone, Thomas W. Superminds: The Surprising Power of People and Computers Thinking Together. 2018.
Ostrom, Elinor. Governing the Commons. Cambridge University Press, 1990.
Page, Scott E. The Difference: How the Power of Diversity Creates Better Groups, Firms, Schools, and Societies. Princeton University Press, 2007.
Simon, Herbert A. The Sciences of the Artificial. MIT Press.
Этот блок не является «источником нооэтнизма» как авторской теории; он представляет смежный интеллектуальный контекст для анализа сложных адаптивных систем, распределённого знания, сетей, институционального разнообразия и человеко-машинной кооперации.

Приложение 8. Именной указатель
Техническое примечание
Ниже дан рабочий именной указатель по главам и приложениям. После окончательной верстки ссылки вида «гл. 20–24» следует преобразовать в постраничные. В окончательную версию должны войти только имена, реально оставшиеся в основном тексте, примечаниях, хронологии и содержательных комментариях; фамилии, присутствующие исключительно в библиографическом списке, обычно в именной указатель не включаются.

А
Аллпорт, Гордон — гл. 16–21, 40–42; прил. 7.
Предубеждение, категоризация, межгрупповые отношения.

Андерсон, Бенедикт — гл. 1, 4, 8, 20, 40; прил. 7.
Нация как воображаемое политическое сообщество.

Арендт, Ханна — гл. 19; прил. 1, 7.
Тоталитаризм, разрушение индивидуальной субъектности.

Б
Барт, Фредрик — гл. 8, 16, 40–42; прил. 1, 7.
Этнические границы, воспроизводство различий.

Берри, Джон — гл. 14, 40–42; прил. 7.
Аккультурация и межкультурное взаимодействие.

Биллинг, Майкл — гл. 1–4, 20; прил. 7.
Повседневное воспроизводство национальной идентичности.

Брейди, Уильям Дж. — гл. 36; прил. 7.
Цифровая поляризация, алгоритмическая селекция.

Брубейкер, Роджер — гл. 8, 20–24, 40–42; прил. 7.
Национализм, этничность, национализирующее государство.

Г
Геллнер, Эрнест — гл. 1, 4, 8, 20; прил. 7.
Теория национализма.

Гитлер, Адольф — прил. 1, 6.
Национал-социалистический фенотип фашизма.

Горбачёв, Михаил С. — прил. 6.
Позднесоветская трансформация и кризис союзной системы.

Гриффин, Роджер — прил. 1, 7.
Фашизм, палингенетический ультранационализм.

Д
Дудаев, Джохар — прил. 6.
Чеченская политическая и территориальная субъектность начала 1990-х.

Е
Ельцин, Борис Н. — прил. 6.
Постсоветский российский федерализм и чеченский конфликт.

К
Каппелер, Андреас — гл. 5–9; прил. 6–7.
Российская империя как многоэтническая система.

Л
Ленин, Владимир И. — прил. 6–7.
Национальный вопрос и раннесоветская государственная конструкция.

Ликлайдер, Джозеф Карл Робнетт — прил. 1, 7.
Человеко-машинная интеллектуальная кооперация.

М
Мандела, Нельсон — прил. 6.
Южноафриканский переход к общему гражданству.

Манн, Майкл — прил. 1, 7.
Сравнительная социология фашистских движений.

Милошевич, Слободан — гл. 20–24; прил. 6.
Националистическая мобилизация и распад Югославии.

Муссолини, Бенито — прил. 1, 6.
Итальянский исторический фенотип фашизма.

Мюллер, Роберт С. — гл. 26–33; прил. 6–7.
Расследование российского вмешательства в выборы США 2016 года.

Н
Николай I — гл. 5–9; прил. 6–7.
Официальная народность и исторический контекст уваровской триады.

О
Остром, Элинор — гл. 42–43; прил. 7.
Институциональное управление сложными системами и распределённая кооперация.

П
Пакстон, Роберт О. — прил. 1, 7.
Историко-процессуальный анализ фашизма.

Пейн, Стэнли Дж. — прил. 1, 7.
Сравнительная история фашизма.

Петросян, В. К. (Вадимир) — предисловие; гл. 1–43; заключение; послесловие; прил. 1–9.
Автор концепций семитомника, нооэтнизма, эконооэтнизма и настоящей теории квазипатриотизма.

С
Слезкин, Юрий — гл. 23–24; прил. 7.
Советская национальная институционализация.

Смит, Энтони Д. — гл. 1, 8, 20; прил. 7.
Этничность, нация, национальная идентичность.

Сталин, Иосиф В. — прил. 6–7.
Сталинская национальная политика и коллективные депортации.

Суни, Рональд Григор — гл. 23–24; прил. 7.
Национализм и распад СССР.

Т
Таджфел, Анри — гл. 16–22, 40–42; прил. 7.
Социальная идентичность, ingroup/outgroup.

Тёрнер, Джон К. — гл. 16–22, 40–42; прил. 7.
Самокатегоризация и групповая идентичность.

Тито, Иосип Броз — прил. 6.
Югославский федерализм и управление межнациональными противоречиями.

У
Уваров, Сергей Семёнович — гл. 5–9; прил. 1, 6–7.
«Православие — Самодержавие — Народность».

Х
Хейл, Генри Э. — гл. 23–24; прил. 6–7.
Этнофедерализм, выживание и распад федеративных государств.

Хобсбаум, Эрик — гл. 1, 4, 8; прил. 7.
Нации и национализм.

Хоровиц, Дональд — гл. 20–24; прил. 7.
Этнический конфликт.

Ч
Черчилль, Уинстон — при наличии в окончательном сравнительно-историческом тексте; проверить после верстки.

Ш
Шмитт, Карл — при сохранении ссылок на понятие экзистенциального политического врага; прил. 7.

Э
Энгельбарт, Дуглас — прил. 1, 7.
Усиление человеческого интеллекта и технологическая кооперация.

Правило окончательной редакции именного указателя
После завершения сносок необходимо провести автоматический поиск по рукописи всех фамилий и:

исключить фамилии, присутствующие только в библиографии;
добавить исторических лиц из примеров и сносок;
объединить варианты написания;
проверить транслитерацию;
заменить главные ссылки на страницы.
Приложение 9. Предметный указатель
А
Агентурная связь — гл. 27, 29–33; прил. 1, 3.
Алгоритмическая радикализация — гл. 28, 36; прил. 1.
Алгоритмическая селекция — гл. 36; прил. 1, 7.
Амплификация — гл. 25–33, 36; прил. 1, 3, 5.
Ассимиляция — гл. 10, 14, 21, 40–42; прил. 1.
Асимметрия патриотической презумпции — гл. 3, 16–18, 38; прил. 1–2.
Аронт — прил. 1, 7.
Аронтизация — прил. 1, 7.
Автономизм — гл. 23; прил. 1, 6.

Б
Безусловная принадлежность — гл. 3–4, 16–18, 37–43; заключение; послесловие.
Безусловно свой — гл. 16–18, 37–43; прил. 1–2.
Большинство, культурное — гл. 8, 10, 20, 39–43.
Большинство, политическая привилегия — гл. 20, 35, 39, 41.

В
Взаимная радикализация — гл. 21–24, 28; прил. 1, 4.
Взаимная этнофашизация — гл. 19–24; прил. 1.
Вирусная этнизация — гл. 14, 19, 36, 38; прил. 1.
Внешнее влияние — гл. 25–33; прил. 3, 5–7.
Внешняя амплификация — гл. 25, 28–33, 38; прил. 1, 3.
Внешняя инструментализация — гл. 24–33; прил. 1, 3–6.
Внешний множитель — часть VI; гл. 24–33.
Внутреннее расширение России — гл. 43; заключение; послесловие.
Внутренний чужой — гл. 4, 9–19, 35, 37–39; прил. 1–2.
Воображаемая Россия — гл. 4, 9, 39; заключение; послесловие.

Г
Гармонический этнизм — гл. 42; прил. 1.
Генотип фашизма — прил. 1, 7; связь с семитомником.
Генотипическая плотность — прил. 1.
Государственная интеграция — гл. 3, 34–43.
Государственная национализация большинства — гл. 20, 35; прил. 1–2.
Государственная сила — гл. 7, 13, 20, 35, 39, 43.
Государственный результат — гл. 2–3, 24, 37–39; заключение.
Государственно-персоналистский квазипатриотизм — гл. 7, 13, 35; прил. 1–2.

Д
Дегуманизация — гл. 19, 37–38; прил. 1–2, 6.
Дезидентификация — гл. 23–24; прил. 1.
Демультипликация конфликта — гл. 36, 42; прил. 1.
Демиургизм — прил. 1, 7.
Дефашизация — прил. 1.
Диаспоральные каналы — гл. 28, 30–31.
Дизинформация — гл. 25–33, 36; прил. 5–7.

Е
Естественно свой — гл. 16–18; прил. 1–2.

З
Защитная консолидация — гл. 17, 21–24.
Защитная этнизация — гл. 21–24, 38; прил. 1, 4.
Замкнутый контур взаимного страха — гл. 22, 24; прил. 1.

И
Идентичность — гл. 1–4, 8–11, 16–24, 37–43.
Идентичность, общероссийская — гл. 8, 23–24, 40–43.
Идентичность, региональная — гл. 23, 40, 42.
Идентичность, религиозная — гл. 6, 11, 18, 31, 40–42.
Идентичность, этническая — гл. 8, 10, 16–24, 40–42.
Идентичность, множественная — гл. 40–42; прил. 1, 6.
Иерархизация принадлежности — гл. 4, 9, 16–19, 24, 37–39.
Иерархия принадлежности — гл. 9, 16–19, 37–39; прил. 1–2.
Империя — гл. 5, 8, 12, 39, 43; прил. 6–7.
Имперский квазипатриотизм — гл. 12; прил. 1–2.
Индуцированный этнонационализм — гл. 21–24; прил. 1, 4.
Инженерия совместимости — гл. 40–43; прил. 1.
Интеграционная ёмкость — гл. 40–43; прил. 1.
Интеграционная плотность — гл. 43; прил. 1.
Интеграционный патриотизм — гл. 3, 39–43; заключение; послесловие.
Интеграционный размер — гл. 43; прил. 1.
Инструментализация — гл. 25–33; прил. 1, 3, 5.

К
Квазипатриот — гл. 2; заключение; прил. 1.
Квазипатриотизм — гл. 2–43; заключение; послесловие; прил. 1–4.
Квазипатриотизм, государственно-персоналистский — гл. 13.
Квазипатриотизм, имперский — гл. 12.
Квазипатриотизм, конфессиональный — гл. 11.
Квазипатриотизм, миграционно-ксенофобский — гл. 14.
Квазипатриотизм, реваншистский — гл. 12.
Квазипатриотизм, цивилизационно-эксклюзивистский — гл. 15.
Квазипатриотизм, этнонационалистический — гл. 10.
Квазипатриотический эффект — гл. 2–3, 24, 37–39; прил. 1, 4.
Когнитивная поляризация — гл. 22, 26, 28, 36.
Когнитивная война / cognitive warfare — гл. 26; прил. 1, 5.
Коллективизация личности — гл. 19; прил. 1.
Коллективизация ответственности — гл. 14, 17–19, 24, 33, 38; прил. 1–4.
Конфессионализация лояльности — гл. 6, 11, 18; прил. 1–2.
Контакт межгрупповой — гл. 40–42; прил. 7.
Контакт с иностранным субъектом — гл. 27, 32–33; прил. 3.
Координация внешняя — гл. 27–32; прил. 3.
Коренизация — прил. 6–7.
Культурная проницаемость — гл. 15, 40, 42; прил. 1.
Культурное лидерство — гл. 10, 20, 39, 41.
Культурная унификация — гл. 10, 39–42.

Л
Локализация внешнего нарратива — гл. 26–28; прил. 1, 5.
Лояльность государственная — гл. 7, 13, 16–18, 35, 41.
Лояльностный налог — гл. 4, 11, 16–18, 24, 33, 38–41; прил. 1–2.
Ложноположительное обвинение — гл. 33; прил. 1, 3.

М
Медиа — гл. 14, 19, 26–28, 36, 42.
Медиагиперрепрезентация — гл. 28, 36; прил. 1.
Метакультура — гл. 42; прил. 1, 7.
Метафашизм — прил. 1.
Метаэтнизм — гл. 40–42; прил. 1.
Метапаспорт фашизма — прил. 1.
Метасубъект — прил. 1.
Мигрант — гл. 14, 36, 42.
Миграционная политика — гл. 14, 42; прил. 4, 6.
Микрофашизация — гл. 2, 10–11, 16–19, 24, 37–38; прил. 1, 6.
Многообразие — гл. 1, 3, 8–10, 39–43.
Многоуровневая идентичность — гл. 40–42; прил. 1.
Моральное исключение — гл. 19, 37; прил. 1.

Н
Народ — гл. 1, 5, 8–10.
Народность — гл. 5, 8–9; прил. 6.
Национализация государства — гл. 8, 10, 20, 35; прил. 1.
Национализация лояльности — гл. 10, 18; прил. 1–2.
Национализм большинства — гл. 10, 20–24; прил. 1, 4.
Национализм меньшинства — гл. 20–24; прил. 1, 4.
НооКоммуникатор — гл. 42; прил. 1, 7.
НооЛингва — гл. 42; прил. 1, 7.
Нооцентризм — прил. 1, 7.
Нооэтнизм — гл. 8, 39–43; прил. 1, 7.
Нооэтнический ИИ — гл. 42; прил. 1, 7.
Нооэтнический Метапаспорт — прил. 1.
Нооэтнический патриотизм — гл. 42–43; заключение.
Нооформация — прил. 1, 7.
Ноотеизм — прил. 1.
Нормативный гражданин — гл. 4, 9, 16, 37–39; прил. 1–2.
Нормативизация принадлежности — гл. 4, 9, 16, 24; прил. 1.

О
Обратная связь, положительная — гл. 21–24, 28, 35–36.
Обратная связь, государственная — гл. 7, 13, 34–35.
Общероссийская идентичность — гл. 8, 24, 40–43.
Операционное управление — гл. 27, 29, 32; прил. 1, 3.
Операции влияния — гл. 25–33; прил. 3, 5–7.
Официальная народность — гл. 5–9; прил. 6–7.

П
Панэтнизм — прил. 1.
Панкультурная рекомбинация — гл. 42; прил. 1.
Панкультурный гетерозис — прил. 1.
Пантюркизм — гл. 30.
Паспорт квазипатриотизма — гл. 37; прил. 1–2.
Паспорт фашизма — прил. 1.
Патриотизм — гл. 1–4, 37–43; заключение; послесловие.
Патриотизм большинства — гл. 20, 39, 41.
Патриотизм интеграции — см. Интеграционный патриотизм.
Патриотическая презумпция — гл. 3, 17, 41; прил. 1.
Персонализация власти — гл. 7, 13, 35.
Полезный посредник — гл. 27; прил. 1, 3.
Политизация идентичности — гл. 21–24; прил. 1.
Политическая привилегия большинства — гл. 20, 35, 39, 41.
Политическая территориализация — гл. 23–24; прил. 1, 6.
Положительная обратная связь — гл. 22, 24; прил. 1.
Предтеоретический фашизм — прил. 1.
Презумпция чуждости — гл. 16–19; прил. 1.
Привилегированная принадлежность — гл. 20, 39; прил. 1.
Прокси — гл. 26–32; прил. 1, 3, 5.
Протофашизм — прил. 1.
Психологические операции / PSYOP — гл. 26; прил. 1, 5.

Р
Равенство гражданское — гл. 6, 8–9, 16, 35, 40–42.
Равенство принадлежности — гл. 16, 39–42; прил. 1.
Реальная Россия — гл. 4, 15, 39; заключение; послесловие.
Регионализация — гл. 23–24.
Региональная субъектность — гл. 12, 23, 40, 42.
Рекомбинация — гл. 42; прил. 1.
Реваншизм — гл. 12.
Репрессия — гл. 24, 34; прил. 1, 4.
Русская культура — гл. 8, 10, 20, 39, 41–43.
Русский народ — гл. 8, 10, 20, 39–43; заключение; послесловие.
Русский язык — гл. 8, 10, 18, 39, 41–42.
Русификация — гл. 10, 21, 23; прил. 6–7.

С
Самодержавие — гл. 5, 7, 9; прил. 6.
Самопроизводящийся враг — гл. 21–24; прил. 1.
Самораспад — гл. 2–4, 19–24; заключение; прил. 1.
Свой — чужой — гл. 4, 9, 16–19, 37; прил. 2.
Свой, но… — гл. 16; прил. 1–2.
Сепаратизм — гл. 10–12, 21–24, 34, 38, 42; прил. 1, 4, 6–7.
Сепаратистский потенциал — гл. 23–24; прил. 1.
Сетевые сообщества — гл. 28, 36.
Символическая граница — гл. 16–19, 23–24, 43.
Символическая принадлежность — гл. 16–18, 37–43.
Символическое неравенство — гл. 16–18.
Символический хозяин государства — гл. 8, 10, 20, 39–41.
Система совместимых принадлежностей — гл. 40–43; прил. 1.
Сложное государство — гл. 1–4, 20–24, 39–43.
Совместимые идентичности — гл. 8, 40–43; прил. 1.
Совместимость — гл. 39–43.
Социальная трещина — гл. 25, 28; прил. 1.
Социальные сети, межэтнические — гл. 40, 42–43.
Сознательный посредник / witting actor — гл. 27; прил. 1, 3, 5.
Субъективный патриотизм — гл. 1–3; заключение; прил. 1.
Субъектность — гл. 8, 21, 23, 40–42; прил. 1.
Суперразвитие — гл. 42–43; прил. 1, 7.
Сужение политического «мы» — гл. 16–24, 38–39; прил. 1.

Т
Территориализация — гл. 23–24, 38; прил. 1, 6.
Территориальная целостность — гл. 1–3, 10, 12, 23–24, 39–43.
Трансэтнизм — гл. 42; прил. 1.
Транснациональная идентичность — гл. 30–31, 40; прил. 1.
Третья нооформация — прил. 1, 7.
Тюркский мир — гл. 30.

У
Унификация — гл. 10, 39–42; прил. 1, 4.
Условная принадлежность — гл. 16–18, 37–39; прил. 1.

Ф
Фашизм — гл. 2, 19; прил. 1, 6–7.
Фашизация — гл. 2, 19; прил. 1.
Фашизм большинства — гл. 19–20; прил. 1.
Фашизм меньшинства — гл. 19–24; прил. 1.
Фашизм замыкания — прил. 1.
Фашизм экспансии — прил. 1.
Фашистогенность — гл. 19; прил. 1.
Фашистогенный комплекс — прил. 1.
Фенотип фашизма — прил. 1, 6–7.
FIMI — Foreign Information Manipulation and Interference — гл. 26–29, 32–33; прил. 1, 3, 5, 7.
Foreign malign influence — гл. 26–29; прил. 1, 3, 5, 7.
Функциональный критерий патриотизма — гл. 3, 37–39, 43; заключение; прил. 1.

Х
Hybrid threats / гибридные угрозы — гл. 26, 29; прил. 5, 7.

Ц
Цивилизационная герметизация — гл. 15, 39; прил. 1.
Цивилизационная идентичность — гл. 15, 30–31, 40; прил. 1.
Цивилизационная суверенность — гл. 15, 39; прил. 1.
Цивилизационно-эксклюзивистский квазипатриотизм — гл. 15; прил. 1–2.

Ч
Чужой — гл. 4, 9, 16–19, 37–39.
Чужой внутренний — см. Внутренний чужой.

Э
Экзогенная инструментализация — гл. 25–33; прил. 1, 3.
Экзистенциальный враг — гл. 19, 22; прил. 1.
Эконооэтнизм — гл. 42; прил. 1, 7.
Эндогенный конфликт — гл. 25, 29–33; прил. 1.
Этническая дистанция — гл. 10, 16, 21, 40–42; прил. 1.
Этническая интеграция — гл. 40–43; заключение; прил. 1.
Этническая маркировка преступления — гл. 14, 19, 36, 38; прил. 1, 4, 6.
Этническая нормативность — гл. 8–10, 16–18; прил. 1.
Этническая проницаемость — гл. 40–42; прил. 1.
Этническая рекомбинация — гл. 42; прил. 1.
Этнонационализм — гл. 10, 20–24, 30; прил. 1, 4, 6–7.
Этнофедерализм — гл. 23–24; прил. 6–7.

Я
Язык — гл. 8, 10, 18, 23, 30, 40–42.
Язык как тест на принадлежность — гл. 18; прил. 1.
Языковая политика — гл. 18, 40–42; прил. 4, 6–7.
Языковая совместимость — гл. 40–42; прил. 1.

Финальная редакционная формула для указателей
После верстки рекомендую сохранить в каждом указателе двухуровневую систему ссылок:

Квазипатриотизм — 37–52, 78–91, 144–173; см. также: интеграционный патриотизм; лояльностный налог; самораспад; внутренний чужой.

То есть основными станут страницы, а перекрёстные ссылки «см.» и «см. также» сохранят концептуальную архитектуру.

Особенно полезны такие пары:

патриотизм — см. также квазипатриотизм; интеграционный патриотизм;

национализм — см. также национализм большинства; национализм меньшинства; индуцированный этнонационализм;

лояльность — см. также национализация лояльности; конфессионализация лояльности; лояльностный налог;

идентичность — см. также совместимые идентичности; защитная этнизация; территориализация идентичности;

внешнее влияние — см. также амплификация; инструментализация; прокси; операционное управление; агентурная связь;

фашизм — см. также микрофашизация; фашистогенность; фашизация; генотип фашизма; фенотип фашизма;

нооэтнизм — см. также трансэтнизм; панэтнизм; метаэтнизм; культурная проницаемость; рекомбинация; суперразвитие.

В таком виде приложения 1–9 уже образуют единый научно-справочный аппарат книги: словарь ; диагностический паспорт ; доказательная шкала ; причинная матрица ; документальный корпус ; историческая проверка ; библиография ; именной указатель ; предметный указатель.

*******