В. К. Петросян (Вадимир). КВАЗИПАТРИОТИЗМ КАК МЕХАНИЗМ САМОРАСПАДА РОССИИ. Компендиум
Аннотация
Эта книга посвящена политическому парадоксу, который редко становится самостоятельным предметом исследования:
может ли деятельность людей, искренне стремящихся сохранить, укрепить и возвеличить Россию, объективно создавать механизмы её внутреннего ослабления и распада?
Ответ книги — да.
Однако это возможно не потому, что всякий радикальный патриот является скрытым противником страны, и не потому, что патриотизм сам по себе представляет опасность.
Проблема возникает тогда, когда любовь к государству соединяется с политической моделью, которая:
сокращает круг безусловно принадлежащих государству людей;
создаёт нормативный этнический, религиозный или политический тип гражданина;
превращает культурное большинство в политического собственника государства;
коллективизирует ответственность;
увеличивает лояльностный налог для меньшинств;
порождает защитную этнизацию;
стимулирует встречный национализм;
ослабляет общегосударственную идентичность;
создаёт условия территориализации внутреннего конфликта;
и делает этот конфликт доступным для внешней инструментализации.
Так возникает квазипатриотизм — патриотизм, в котором субъективное намерение сохранения страны начинает расходиться с объективной государственной функцией.
Квазипатриот здесь не обязательно является лжепатриотом.
Напротив, наиболее интересная и опасная форма явления возникает тогда, когда человек действительно любит Россию, но защищает не столько реальную страну, сколько определённый нормативный образ России.
Отсюда центральный парадокс книги:
любовь к воображаемой России может превращаться во враждебность к России реальной.
Книга не заканчивается критикой.
Квазипатриотической модели противопоставляется интеграционный патриотизм, а в качестве более глубокой институциональной альтернативы — разработанный ранее в семитомнике нооэтнизм.
Их основной принцип:
сила сложного государства определяется не тем, сколько различий оно способно уничтожить, а тем, сколько различий оно способно сделать совместимыми.
И поэтому главная позитивная формула книги звучит так:
будущее России — расширять круг своих.
*****
I. Место книги в общей концептуальной системе
«Квазипатриотизм как механизм самораспада России» является самостоятельной книгой, а не восьмым томом семитомника «Россия будущего: Фашизм и Распад или Нооэтнизм и Суперразвитие».
Однако теоретически она продолжает его.
Особенно тесна связь с третьим томом — «Россия и механизм саморазрушения».
Из семитомника в настоящую работу переходят и развиваются такие понятия, как:
фашизация;
микрофашизация;
взаимная этнофашизация;
генотип и фенотип фашизма;
фашистогенность;
коллективизация ответственности;
территориальная гомогенизация;
совместимые идентичности;
нооэтнизм;
трансэтнизм;
метаэтнизм;
панэтнизм;
культурная проницаемость;
рекомбинация;
суперразвитие.
Но новая книга меняет масштаб анализа.
Семитомник строил большую теорию:
фашизм ; распад ; нооэтнизм ; суперразвитие ; аронтическая перспектива.
Настоящая работа берёт один узкий, но чрезвычайно важный фрагмент этого поля:
каким образом патриотическая идеология может стать механизмом внутренней дезинтеграции государства, которое она хочет защитить.
Поэтому публицистическая доступность этой книги не означает упрощения её теоретического основания.
За относительно простыми формулировками находится разработанная система понятий.
II. Главная проблема
Обычный политический спор о патриотизме строится вокруг вопроса:
кто больше любит Россию?
Этот вопрос почти не поддаётся проверке.
Невозможно измерить внутреннюю искренность человека.
Один говорит громче.
Другой жертвует больше.
Третий связывает патриотизм с культурой.
Четвёртый — с государством.
Пятый — с властью.
Шестой — с народом.
Поэтому книга предлагает изменить сам критерий.
Вместо:
«кто является настоящим патриотом?»
спрашивать:
«какой объективный политический эффект производит данная форма патриотизма для связности, устойчивости и целостности государства?»
Это переход:
от морального соревнования —
к функциональному анализу.
Человек может искренне считать себя патриотом и одновременно продвигать программу, которая:
уменьшает количество людей, воспринимающих Россию как свою страну;
усиливает национализм меньшинств;
создаёт новые линии взаимного страха;
ослабляет доверие к общегосударственным институтам;
повышает привлекательность территориального обособления.
И наоборот, политическая программа может звучать менее эмоционально, но объективно лучше удерживать большое сложное государство.
Отсюда главный методологический принцип:
субъективный патриотизм и объективная государственная функция — разные вещи.
III. Определение квазипатриотизма
В рабочем определении:
Квазипатриотизм — совокупность политических представлений, практик и форм мобилизации, которые субъективно или риторически направлены на защиту, укрепление или возвеличивание государства, народа или Родины, но объективно способны воспроизводить механизмы, уменьшающие внутреннюю связность, интеграционную способность, институциональную устойчивость или территориальную целостность государства.
Это определение принципиально отличается от понятий:
лжепатриотизма;
циничного использования патриотической риторики;
предательства;
иностранной агентуры.
Лжепатриот может не любить страну вообще.
Квазипатриот может любить её искренне.
Именно поэтому квазипатриотизм представляет особую политическую проблему.
Намерение:
спасти Россию.
Механизм:
сузить круг настоящих россиян.
Результат:
ослабить общую российскую идентичность.
В своей искренней форме квазипатриотизм является прежде всего ошибкой системного управления сложным государством.
В инструментальной форме он может становиться технологией мобилизации, способом борьбы за власть или удобным материалом для внешнего воздействия.
IV. Центральная гипотеза
Главную гипотезу книги можно сформулировать следующим образом:
одним из механизмов самораспада сложного государства может стать деятельность сил, субъективно стремящихся предотвратить его распад, но объективно сокращающих количество людей, для которых это государство является безусловно своим.
Из неё следует принципиальное различие.
Государство можно пытаться укреплять двумя способами.
Первый:
сокращать число допустимых способов принадлежности.
Второй:
увеличивать число совместимых способов принадлежности.
Квазипатриотизм чаще выбирает первое.
Интеграционный патриотизм — второе.
Отсюда ещё одна краткая формула:
первый ищет устойчивость в иерархии.
Второй — в связности.
V. Базовый механизм квазипатриотического самораспада
В предельно сжатом виде модель выглядит так:
нормативизация принадлежности
; иерархизация
; микрофашизация
; отчуждение
; защитная этнизация
; взаимная радикализация
; кризис общего «мы»
; регионализация
; территориальная политизация
; внешняя инструментализация
; дезинтеграция.
Эта цепь не является детерминистской.
Наличие первого элемента не означает неизбежности последнего.
Каждая стрелка означает лишь:
при определённых дополнительных условиях вероятность следующего состояния увеличивается.
Именно поэтому процесс можно остановить на различных стадиях.
Но чем дальше он заходит, тем выше стоимость коррекции.
VI. Часть I. Что такое квазипатриотизм
Глава 1. Что такое патриотизм?
Патриотизм рассматривается не как одна эмоция, а как сложная система отношений человека к:
стране;
народу;
государству;
культуре;
территории;
истории;
политическому сообществу.
Эти объекты не всегда совпадают.
Можно любить страну и критиковать государственную власть.
Можно любить свой народ и выступать против этнонационализма.
Можно защищать государство и одновременно считать ошибочной часть его исторической политики.
Следовательно, патриотизм необходимо отличать от конкретной политической программы.
Глава 2. Что такое квазипатриотизм?
Вводится основное понятие.
Квазипатриотизм определяется не недостатком искренности, а расхождением между намерением и системным эффектом.
Ключевая формула:
квазипатриот — не обязательно лжепатриот.
Глава 3. Функциональный критерий патриотизма
Предлагается новый тест:
увеличивает ли доктрина число людей, воспринимающих Россию как своё общее государство, или уменьшает?
Именно это становится главным критерием политической эффективности патриотизма.
Глава 4. Любовь к воображаемой России против России реальной
Любой человек обладает образом страны.
Проблема начинается, когда воображаемый образ:
русской;
православной;
имперской;
советской;
либеральной;
традиционной;
или любой другой «правильной России»
становится уже реального государства.
Тогда часть реальной страны воспринимается как помеха возвращению к правильному образцу.
VII. Часть II. «Православие — Самодержавие — Народность»
Историческая триада рассматривается не для осуждения XIX века по нормам XXI века, а как пример политической конструкции, которую современные движения пытаются переносить в совершенно иную социальную структуру.
Глава 5. Формула XIX века в России XXI века
Формула Уварова имела собственный исторический контекст.
Прямой перенос её в современную Россию требует нового анализа каждого элемента.
Глава 6. Православие: вера, культура или критерий российскости?
Православие разделяется как минимум на четыре уровня:
религиозную веру;
церковную принадлежность;
историко-культурную традицию;
политический маркер.
Главный риск появляется, когда четвёртый уровень начинает поглощать остальные.
Отсюда понятие:
конфессионализация лояльности.
То есть ситуация, когда принадлежность к одной религии начинает восприниматься как дополнительное доказательство политической и национальной полноценности.
Основная формула:
Православная Россия исторически существует внутри России. Но Россия больше православной России.
Глава 7. Самодержавие: государство, власть и персонализация лояльности
Анализируется переход:
страна ; государство ; власть ; лидер.
Если эти категории перестают различаться, критика руководителя начинает интерпретироваться как нелояльность государству.
Возникает государственно-персоналистский квазипатриотизм.
Глава 8. Народность: семантическая ловушка
Кто является «народом»?
Все граждане?
Этнические русские?
Культурное большинство?
«Триединый русский народ»?
Лояльное население?
От ответа зависит сама конструкция государства.
Если «народ» всё чаще обозначает только большинство, остальные граждане постепенно перемещаются от позиции совладельцев государства к положению тех, кто «тоже в нём живёт».
Глава 9. Триада как единая система
В современном многонациональном государстве альтернативной конструкции требуется строиться не на конфессиональной, персоналистской и этнической нормативности, а на принципах:
свобода совести ; гражданское равенство ; совместимая общероссийская идентичность.
Или ещё шире:
культурное многообразие + равное гражданство + общая государственная идентичность.
VIII. Часть III. Морфология современного квазипатриотизма
Квазипатриотизм не существует в одной форме.
Глава 10. Этнонационалистический квазипатриотизм
Главный механизм:
культурная центральность русского большинства превращается в политическую собственность на государство.
Русский народ действительно играет уникальную историческую роль.
Но из исторической центральности не следует гражданство большей степени.
Ключевой принцип:
культурное лидерство не равно политической привилегии.
Глава 11. Конфессиональный квазипатриотизм
Религиозная традиция превращается в показатель государственной нормативности.
Опасность заключается не в религии, а в политическом ранжировании граждан через отношение к религиозному центру.
Глава 12. Имперский и реваншистский квазипатриотизм
Историческая величина государства начинает измеряться главным образом территорией.
Возникает опасность подмены:
качества интеграции — количеством пространства.
Большое государство может быть слабо связано внутренне.
Глава 13. Государственно-персоналистский квазипатриотизм
Стабильность государства связывается с максимальной персонализацией власти.
Но устойчивость вертикали и устойчивость государства не тождественны.
Чем сильнее система зависит от одного центра решений, тем выше цена ошибки центра и кризиса преемственности.
Глава 14. Миграционно-ксенофобский квазипатриотизм
Реальные проблемы миграции нельзя отрицать.
Необходимы:
контроль миграции;
законность;
борьба с криминальными сетями;
языковая интеграция;
пресечение нелегальной занятости.
Квазипатриотический переход возникает, когда административная категория:
мигрант
превращается в этническую:
чужой.
Тогда граждане России сходного происхождения начинают символически становиться «мигрантами в собственной стране».
Глава 15. Цивилизационно-эксклюзивистский квазипатриотизм
Цивилизационный суверенитет необходимо отличать от цивилизационной герметизации.
Основная формула:
цивилизационная суверенность означает способность выбирать, что заимствовать и что отвергать; цивилизационный страх означает необходимость отвергать потому, что оно чужое.
IX. Часть IV. Как квазипатриотизм создаёт внутренних чужих
Глава 16. Иерархия принадлежности
Юридическое гражданство может быть единым, а символическое — иерархическим.
Возникает шкала:
естественно свой;
свой, но отличающийся;
условно свой;
подозрительно свой;
внутренний чужой.
Именно эта невидимая лестница способна постепенно изменить структуру государства.
Глава 17. Лояльностный налог
Одному гражданину достаточно быть гражданином.
Другому приходится дополнительно объяснять:
что он любит Россию;
что его народ лоялен;
что его вера совместима с государством;
что его региональная идентичность не сепаратистская.
Это и есть лояльностный налог.
Глава 18. Национализация и конфессионализация лояльности
Этничность, религия, язык, происхождение или историческая память начинают использоваться как косвенные показатели политической благонадёжности.
Ответственность перемещается:
от человека —
к категории.
Глава 19. Микрофашизация повседневности
Большая политическая иерархия начинается с миллионов малых операций:
шуток;
оскорблений;
категориальных обобщений;
этнической маркировки преступлений;
коллективизации ответственности;
презумпции чуждости;
дегуманизации.
Микрофашизация — не «маленький готовый фашизм».
Это распространение на повседневном уровне элементарных операций, из которых при определённых условиях способна складываться фашизирующая политическая система.
X. Часть V. Как большинство производит национализм меньшинства
Это одна из центральных частей книги.
Она не утверждает, что всякий национализм меньшинства создаётся большинством.
Меньшинство способно самостоятельно производить:
агрессивный национализм;
ксенофобию;
экстремизм;
сепаратизм.
Но существует и индуцированный национализм — рост политической интенсивности идентичности под воздействием внешнего давления.
Глава 20. Национализм большинства как особый политический феномен
Главная формула:
национализм большинства опаснее национализма меньшинства не потому, что большинство нравственно хуже, а потому, что только большинство способно национализировать само государство.
Большинство имеет значительно больший доступ к:
государственным символам;
языку;
образованию;
официальному канону;
медиа;
институтам.
Поэтому его групповой интерес легче представить как общий государственный интерес.
Глава 21. Индуцированный этнонационализм
Сильное внешнее давление способно изменить функцию существующей идентичности.
Культура становится защитой.
Язык — политическим символом.
Историческая память — механизмом мобилизации.
Формула:
борьба против национализма способна сама становиться национализирующей силой.
Глава 22. Самопроизводящийся враг
Возникает цикл:
страх ; давление ; ответная консолидация ; радикализация ; новое подтверждение страха ; новое давление.
После нескольких циклов обе стороны получают реальные факты для подтверждения собственной картины.
Каждая видит действия другой.
Но плохо видит собственный вклад в их производство.
Глава 23. От этнического отчуждения к территориальной политизации
Этнический конфликт сам по себе ещё не разрушает государство.
Необходим следующий переход:
кто мы? ; где наше пространство?
Особенно опасно совпадение нескольких линий:
этничность;
религия;
язык;
регион;
экономический интерес;
политическое недоверие.
Когда они накладываются друг на друга, культурная граница может получить географию.
Глава 24. Механизм самораспада
Здесь собирается вся модель.
Квазипатриотический механизм может выглядеть так:
сделать страну более правильной
; определить нормативный тип гражданина
; увеличить число условно принадлежащих
; получить их отчуждение
; усилить контроль
; получить защитную консолидацию
; принять её за доказательство угрозы
; усилить национализацию большинства
; увеличить национализацию меньшинства
; территориализировать конфликт
; открыть пространство внешней инструментализации
; приблизить дезинтеграцию.
Ключевой вывод:
государство может начать распадаться задолго до изменения своих границ.
XI. Часть VI. Внешний множитель
Эта часть принципиально отвергает две крайности.
Первая:
«все внутренние конфликты создаются иностранными спецслужбами».
Вторая:
«если конфликт имеет внутренние причины, иностранный субъект не может его использовать».
Правильная модель:
эндогенное происхождение + экзогенная инструментализация.
Глава 25. Внутренний конфликт и внешний субъект
Внешнему оператору необязательно создавать трещину.
Значительно дешевле обнаружить существующую.
Отсюда:
внутренняя уязвимость ; внешний множитель = усиленный политический эффект.
Глава 26. Что западные доктрины говорят об операциях влияния
Рассматриваются:
foreign malign influence;
FIMI;
hybrid threats;
information operations;
psychological operations;
cognitive warfare.
Особое значение имеет то, что современные западные официальные документы сами используют категории:
эксплуатации существующих социальных расколов;
усиления поляризации;
прокси;
локальных посредников;
witting и unwitting actors;
локализации внешнего сообщения.
Но чрезвычайно важно:
описание механизма противодействия иностранному влиянию не является доказательством применения того же механизма автором документа против России.
Глава 27. Сознательные и несознательные посредники
Вводится различие:
witting actor — понимает существенную часть своего участия;
unwitting actor — способствует распространению или легитимации внешнего воздействия, не понимая его происхождения.
Особенно важна категория:
полезный посредник без агентурного управления.
Человек может искренне ненавидеть государство, которое использует политический эффект его действий.
Глава 28. Технологии амплификации
Рассматриваются:
селективное усиление реальных событий;
медиагиперрепрезентация;
социальные сети;
анонимные инфраструктуры;
диаспоральные каналы;
финансирование;
организационная поддержка;
взаимное усиление крайностей.
Формула:
для политического воздействия необязательно производить экстремизм — иногда достаточно сделать экстремизм наиболее видимой частью общества.
Глава 29. Западное направление
Проводится строгое различие между:
открытой публичной дипломатией;
политическим финансированием;
работой с гражданским обществом;
информационной деятельностью;
covert action;
конкретной агентурной операцией.
Доказано существование инфраструктуры влияния.
Но управление конкретным российским квазипатриотическим движением должно доказываться отдельно.
Глава 30. Турецкое и пантюркистское направление
Турция располагает развитой системой культурной дипломатии и взаимодействия с тюркским миром.
Но необходимо различать:
тюркское культурное пространство;
официальную внешнюю политику Турции;
пантюркизм как идеологию;
скрытую политическую инструментализацию.
Формула:
идентичность — не операция; контакт — не управление; культурное влияние — не сепаратизм.
Глава 31. Ближневосточное направление
Ближний Восток нельзя рассматривать как единый субъект.
Необходимо различать:
Саудовскую Аравию;
Иран;
Катар;
ОАЭ;
другие государственные и негосударственные центры.
Исламские транснациональные сети также могут выполнять различные функции:
культурные;
образовательные;
благотворительные;
контррадикализационные;
в отдельных случаях — политико-силовые.
Глава 32. От влияния к управлению: шкала доказательности
Вводится девять уровней:
I. Совпадение интересов.
II. Амплификация.
III. Контакт.
IV. Материальная поддержка.
V. Организационное содействие.
VI. Координация.
VII. Постановка задач.
VIII. Операционное управление.
IX. Агентурная связь.
Главное правило:
совпадение интересов не является доказательством управления; отсутствие доказанного управления не является доказательством отсутствия инструментализации.
Глава 33. Конспирология как подарок реальной операции влияния
Конспирология вредна именно тогда, когда тайные операции действительно существуют.
Потому что она:
размывает стандарт доказательства;
производит ложноположительные обвинения;
дискредитирует настоящие расследования;
увеличивает внутреннее недоверие;
создаёт информационный шум, в котором реальная операция легче скрывается.
Поэтому:
серьёзное исследование иностранного вмешательства должно быть антиконспирологическим.
XII. Часть VII. Государство перед квазипатриотизмом
Глава 34. Почему репрессия не устраняет механизм
Организацию можно запретить.
Но если сохраняется социальный спрос на её идеологию, появится следующая.
Поэтому необходимо различать:
нейтрализацию угрозы
и
устранение механизма воспроизводства угрозы.
Адресное принуждение необходимо.
Коллективное наказание способно стать новым источником радикализации.
Глава 35. Когда государство само усваивает квазипатриотический язык
Наиболее опасная стадия наступает тогда, когда язык политической периферии становится языком центра.
Возникает цикл:
периферийный радикализм ; государственное заимствование ; легитимация ; массовизация ; новое государственное заимствование.
Особенно опасна государственная национализация большинства.
Государство перестаёт восприниматься как общий арбитр и начинает символически ассоциироваться с одной из сторон межгруппового конфликта.
Глава 36. Медиа, алгоритмы и экономика радикализации
Конфликт способен становиться товаром.
В цифровой экономике внимание превращается в ресурс.
Возмущение, страх и групповой конфликт часто создают больше вовлечения, чем сложное умеренное сообщение.
Появляется:
идеология + алгоритм + экономика внимания.
Квазипатриотизм может стать информационным бизнесом.
Радикалу необходим враг не только политически.
Он может быть необходим экономически:
как постоянный источник контента.
Генеративный ИИ дополнительно снижает стоимость производства:
текстов;
изображений;
аудио;
видео;
синтетических персон;
локализованных конфликтных сообщений.
XIII. Часть VIII. Как распознать квазипатриотизм
Эта часть превращает теорию в диагностический аппарат.
Глава 37. Паспорт квазипатриотизма
Анализируется десять параметров:
заявленная цель;
образ России;
нормативный гражданин;
конструкция «свой — чужой»;
иерархия принадлежности;
отношение к меньшинствам;
отношение к власти;
отношение к насилию;
отношение к внешнему миру;
объективный интеграционный или дезинтеграционный результат.
Финальный вопрос Паспорта:
какую Россию производит данная форма патриотизма?
Глава 38. Индикаторы риска
К основным ранним индикаторам относятся:
сужение политического «мы»;
рост лояльностного налога;
коллективизация ответственности;
рост этнической маркировки;
нормализация исключения;
ответная национализация меньшинств;
территориализация идентичности;
внешняя амплификация;
переход от риторики к институтам.
Особенно важен последний этап.
Пока идея живёт в публицистике, она относительно обратима.
Когда она становится процедурой, нормой, кадровой практикой или институтом, начинает воспроизводиться независимо от первоначальных авторов.
Глава 39. Как отличить патриотизм от его квазипатриотической формы
Шесть ключевых развилок:
сила государства или господство группы?
интеграция или унификация?
общая принадлежность или привилегированная принадлежность?
безопасность или производство подозрения?
культурное большинство или политический хозяин?
защита реальной России или защита воображаемой России от России реальной?
Итоговый тест:
после реализации программы становится ли больше людей, для которых Россия является безусловно своим государством?
XIV. Часть IX. Патриотизм интеграции
Конструктивная часть книги.
Глава 40. Россия как система совместимых принадлежностей
Человек принадлежит одновременно множеству групп.
Он может быть:
русским;
сибиряком;
православным;
инженером;
европейски образованным;
россиянином —
без необходимости выбирать одну идентичность против остальных.
Устойчивость сложного государства увеличивается тогда, когда различные линии принадлежности пересекаются, а не складываются в два замкнутых блока.
Главный принцип:
не уменьшать число идентичностей, а увеличивать их совместимость.
Глава 41. Интеграционный патриотизм
Определение:
Интеграционный патриотизм — форма патриотизма, связывающая силу государства со способностью увеличивать число граждан и групп, воспринимающих его как безусловно своё, и укреплять совместимость их идентичностей внутри единого политического пространства.
Его основные принципы:
равенство принадлежности;
презумпция политической своейности;
культурное большинство без политической привилегии;
русская культура как интеграционный ресурс;
многообразие без политической фрагментации.
Особенно важно:
государствообразующая роль — это не титул собственности. Это функция интеграции.
Чем центральнее большинство, тем выше его ответственность за способность государства вместить остальных.
Глава 42. Нооэтническая альтернатива
Нооэтнизм конкретизирует интеграционный патриотизм.
Его задача — не уничтожить этносы.
А изменить качество отношений между ними.
От:
закрытости;
нулевой суммы;
конкуренции;
подозрения
к:
проницаемости;
множественной идентичности;
рекомбинации;
коэволюции;
новому качеству.
Ключевые направления:
образование;
языковая политика;
миграция;
межэтнические социальные сети;
медиация конфликтов;
цифровая среда;
искусственный интеллект;
межрегиональная мобильность;
культурная рекомбинация.
Главный принцип:
государство должно не уничтожать различия, а увеличивать количество связей, проходящих через различия.
Глава 43. Россия, которая становится больше, не расширяя границ
Государственный размер имеет не только географическое измерение.
Существует:
территориальный размер
и
интеграционный размер.
Россия внутренне становится больше, когда:
больше людей воспринимают её как безусловно свою;
регион глубже связан с общим государством;
меньшинство видит себя частью общего политического будущего;
большинство включает культуру меньшинства в собственный образ России.
Так возникает идея:
внутреннего расширения России.
XV. Итоговый смысл заключения
Заключение строится вокруг различия:
патриоты сохранения
и
патриоты распада.
Это не моральная классификация.
Патриот распада способен субъективно быть патриотом сохранения.
Различие проходит через объективный политический эффект.
Патриотизм сохранения увеличивает:
связность;
взаимную принадлежность;
институциональную устойчивость;
число безусловно своих.
Патриотизм распада создаёт:
иерархию;
лояльностный налог;
внутренних чужих;
ответную национализацию;
территориализацию конфликта.
Отсюда:
искренность освобождает человека от обвинения в сознательном обмане, но не освобождает политическую идею от проверки её последствий.
XVI. Итоговый смысл послесловия
Послесловие формулирует позитивную стратегию одной фразой:
Будущее России: расширять круг своих
У государства существует две границы.
Первая проходит по карте.
Вторая — через сознание людей.
Она отвечает на вопрос:
кто входит в «мы»?
Именно вторая граница способна в долгосрочной перспективе влиять на устойчивость первой.
Будущее большого государства зависит от его способности:
не производить лишних внутренних чужих;
не заставлять граждан выбирать между совместимыми принадлежностями;
не путать культурную центральность с политической собственностью;
не коллективизировать ответственность;
точно отделять реальную угрозу от групповой подозрительности.
Главная формула:
Будущее России — не в том, чтобы всё точнее определять, кто недостаточно свой. Будущее России — в том, чтобы расширять круг безусловно своих.
XVII. Понятийное ядро книги
1. Квазипатриотизм
Патриотическая по самоописанию политическая форма, производящая дезинтеграционный результат.
2. Функциональный критерий патриотизма
Оценка программы по тому, увеличивает или уменьшает она государственную связность.
3. Воображаемая Россия
Нормативный образ страны, способный войти в конфликт с её реальной сложностью.
4. Нормативный гражданин
Человек, чьи признаки принимаются за наиболее правильную форму принадлежности к государству.
5. Иерархия принадлежности
Распределение юридически равных граждан по символическим степеням своейности.
6. Внутренний чужой
Гражданин, символически выведенный за границу основного политического «мы».
7. Лояльностный налог
Дополнительное требование доказательства благонадёжности, предъявляемое некоторым группам.
8. Национализация лояльности
Использование этничности как косвенного сертификата политической надёжности.
9. Конфессионализация лояльности
Использование религии как подобного сертификата.
10. Микрофашизация
Повседневное распространение категориальной иерархии человеческой и гражданской ценности.
11. Национализм большинства
Национализм группы, обладающей способностью переносить собственную нормативность на государство.
12. Индуцированный этнонационализм
Политическая активизация идентичности, частично вызванная внешним давлением.
13. Защитная этнизация
Превращение культурной идентичности в механизм политической самозащиты.
14. Самопроизводящийся враг
Противник, масштаб которого частично увеличивается вследствие политики борьбы с ним.
15. Территориализация идентичности
Соединение группы с территорией и отдельной политической субъектностью.
16. Самораспад
Дезинтеграция, значительная часть причин которой воспроизводится внутри самой системы.
17. Внешний множитель
Иностранное воздействие, усиливающее уже существующую внутреннюю уязвимость.
18. Амплификация
Повышение видимости уже существующего конфликта или радикального голоса.
19. Автономная инструментализация
Использование внешним субъектом политического продукта внутреннего актора без управления самим актором.
20. Интеграционный патриотизм
Патриотизм, увеличивающий количество безусловно своих и совместимость принадлежностей.
21. Нооэтнизм
Система институционального преобразования этнических отношений от конкуренции и закрытости к проницаемости, совместимости и рекомбинации.
22. Внутреннее расширение России
Рост реального пространства принадлежности без изменения государственной границы.
XVIII. Главные формулы книги
Субъективный патриотизм и объективная государственная функция — разные вещи.
Квазипатриот — не обязательно лжепатриот.
Любовь к воображаемой России может превращаться во враждебность к России реальной.
Если символ единства разделяет граждан на более и менее соответствующих этому символу, он перестаёт быть символом единства.
Большинство имеет больше голосов. Но не больше гражданства.
Национализм большинства опаснее национализма меньшинства не потому, что большинство нравственно хуже, а потому, что только большинство способно национализировать само государство.
Борьба против национализма способна сама становиться национализирующей силой.
Чем глубже внутренняя трещина, тем дешевле её внешняя эксплуатация.
Совпадение интересов не является доказательством управления.
Отсутствие доказанного управления не является доказательством отсутствия инструментализации.
Государство может начать распадаться задолго до изменения своих границ.
Государствообразующая роль — это не титул собственности. Это функция интеграции.
Русская культура должна быть не экзаменом на российскость, а одним из главных мостов российской совместности.
Интеграция — не уничтожение различий. Это производство совместимости различий.
Квазипатриотизм пытается укреплять Россию посредством сокращения количества внутренних «своих». Интеграционный патриотизм — посредством его увеличения.
Первый ищет устойчивость в иерархии. Второй — в связности.
Не патриотизм уменьшения России до воображаемого образца, а патриотизм, способный вместить Россию целиком.
XIX. Компактная модель всей книги
Вся работа может быть сведена к четырём состояниям.
1. Различие
Общество состоит из разных:
этносов;
религий;
регионов;
культур;
политических взглядов.
Само различие нейтрально.
2. Две возможные реакции
Квазипатриотическая
различие ; подозрение ; нормативизация ; иерархия ; давление.
Интеграционная
различие ; признание ; взаимодействие ; совместимость ; связь.
3. Два контура обратной связи
Контур распада
давление
; защитная этнизация
; радикализация
; страх большинства
; новое давление
; территориализация
; внешняя инструментализация.
Контур интеграции
равная принадлежность
; взаимодействие
; поперечные связи
; доверие
; снижение группового страха
; расширение общего «мы»
; новые взаимодействия.
4. Два возможных результата
Первый
Государство становится всё более однородным в нормативном языке —
и всё менее связанным в реальности.
Второй
Государство сохраняет сложность —
но увеличивает плотность отношений, удерживающих её внутри общего политического пространства.
XX. Квазипатриотизм и фашизация
Квазипатриотизм и фашизм нельзя отождествлять.
Не всякий квазипатриот является фашистом.
Не всякий националист — фашист.
Не всякая сильная власть — фашизм.
Не всякая миграционная ограничительная политика — фашизм.
Но между квазипатриотизмом и фашизацией существует потенциальный переход.
Он начинается там, где:
групповая принадлежность определяет человеческую и гражданскую ценность;
возникает нормативная группа;
остальные располагаются по степени соответствия ей;
индивидуальная ответственность заменяется коллективной;
внутренний чужой превращается в экзистенциальную угрозу;
обычные моральные и правовые ограничения считаются неприменимыми к врагу.
Именно поэтому микрофашизация является важным промежуточным понятием.
Она позволяет увидеть опасную динамику до формирования завершённой политической системы.
XXI. Квазипатриотизм и внешний противник
Одна из важнейших идей книги состоит в том, что иностранному субъекту необязательно создавать своих сторонников внутри России.
Иногда достаточно использовать её противников Запада.
Представим искреннего русского националиста.
Он считает Запад врагом.
Никогда не сотрудничал с иностранной структурой.
Но своими словами убеждает часть нерусского населения:
«Россия в конечном счёте принадлежит не вам».
Если иностранная информационная структура начинает распространять эти слова среди соответствующей аудитории, она получает политический ресурс.
Русский националист остаётся антизападником.
Но произведённый им результат используется Западом.
Именно здесь особенно хорошо видна разница:
намерение субъекта
и
функция его политического продукта.
Поэтому один из важнейших выводов:
внешний противник может использовать не только тех, кто хочет разрушить государство, но и тех, кто хочет спасти его способом, увеличивающим количество внутренних чужих.
XXII. Квазипатриотизм и государственная безопасность
Из книги не следует политика слабости.
Наоборот.
Сильному государству необходимы:
армия;
контрразведка;
полиция;
защита границ;
миграционный контроль;
пресечение терроризма;
борьба с иностранными операциями;
пресечение сепаратистского насилия.
Но сильное государство отличается от тревожного государства точностью применения силы.
Оно должно различать:
преступника и его этнос;
террориста и его религию;
сепаратиста и регион;
иностранного агента и человека с иностранными знакомыми;
оператора и несознательного распространителя;
оппозицию власти и враждебность государству.
Главный принцип:
максимальная жёсткость к доказанной угрозе должна сочетаться с максимальной точностью определения субъекта угрозы.
Коллективизация подозрения может сама превращаться в генератор будущей угрозы.
XXIII. Русский вопрос
Книга не предлагает уменьшить русскую идентичность ради других народов.
Это было бы не интеграцией, а перевёрнутой формой той же ошибки.
Русский народ:
крупнейший народ России;
основной носитель общего языка;
главная историческая культурная сила государства.
Именно поэтому русский вопрос фундаментален.
Но существует два понимания государствообразующей роли.
Модель собственности
«Поскольку русские создали государство, Россия прежде всего принадлежит русским».
Модель ответственности
«Поскольку русские являются центральным государствообразующим народом, на них лежит особая ответственность за создание такой России, которую другие её народы также считают своей».
Вторая модель значительно сильнее государственно.
Она не требует отказа от русской идентичности.
Она повышает её историческую функцию.
Основная формула:
величие большинства определяется не количеством привилегий, которые оно способно закрепить за собой, а масштабом государства, которое оно способно интегрировать.
XXIV. Нооэтнический ответ
Нооэтнизм предлагает заменить основную логику:
A против B
на:
A + B ; новые связи ; новое качество.
Это не растворение.
Не отказ от идентичности.
Не создание бесцветного «нового человека».
Русский остаётся русским.
Татарин — татарином.
Якут — якутом.
Чеченец — чеченцем.
Но количество ситуаций, в которых идентичность одного требует политического ослабления другого, должно сокращаться.
Нооэтнизм увеличивает:
многоязычие;
культурную компетентность;
межэтнические сети;
смешанные профессиональные пространства;
межрегиональную мобильность;
рекомбинацию культур;
переводимость;
совместимость идентичностей.
Именно поэтому его конструктивная сенсограмма противоположна сенсограмме распада:
различие
; субъектность
; проницаемость
; взаимодействие
; совместимость
; рекомбинация
; коэволюция
; производство новой сложности
; суперразвитие.
XXV. Главный государственный показатель
Большинство традиционных показателей силы государства измеряют:
территорию;
ВВП;
численность населения;
военный потенциал;
ресурсы;
технологии.
Книга предлагает добавить ещё один:
интеграционную плотность
То есть степень, в которой население связано:
общими институтами;
экономическими отношениями;
профессиональными сетями;
межрегиональной мобильностью;
личными связями;
общим языком коммуникации;
общей политической идентичностью;
ожиданием совместного будущего.
Тогда возникает новый вопрос:
сколько людей на территории государства действительно считают его своим?
Это не замена другим показателям.
Это их социальный фундамент.
Потому что территория, население и ресурсы сами по себе не гарантируют связного государства.
XXVI. Вся книга в одной причинной формуле
Квазипатриотическая траектория:
любовь к нормативному образу России
; определение правильного гражданина
; иерархия принадлежности
; рост условно своих
; лояльностный налог
; микрофашизация
; групповое отчуждение
; защитная этнизация
; национализм меньшинства
; страх большинства
; новая национализация государства
; кризис общего «мы»
; территориальная политизация
; внешняя амплификация
; дезинтеграционный потенциал.
Интеграционная траектория:
любовь к реальной России
; признание её сложности
; равенство принадлежности
; индивидуализация ответственности
; совместимые идентичности
; культурная проницаемость
; межгрупповые связи
; снижение лояльностного налога
; уменьшение защитной этнизации
; укрепление общероссийской метаидентичности
; рост интеграционной плотности
; государственная устойчивость
; внутреннее расширение России.
XXVII. Главный парадокс
Обычно считается:
чем строже определены свои,
тем легче защищать государство.
Книга предлагает противоположную гипотезу применительно к большой многоэтнической стране:
чем уже политическое определение своих, тем больше людей остаётся внутри государственной границы, но психологически перемещается ближе к её внешней стороне.
Отсюда особенно важная формула:
чем более этнически эксклюзивной становится Россия, тем территориально меньше может оказаться Россия, которую эта идеология способна удержать.
Это не прогноз неизбежного распада.
Это функциональное предупреждение.
XXVIII. Главный вывод
Квазипатриотизм нельзя победить простым объявлением его носителей плохими людьми.
Очень многие из них могут быть искренними.
Следовательно, спор должен проходить не вокруг нравственного права любить страну.
А вокруг качества политической технологии её сохранения.
Можно защищать Россию через:
подозрение;
унификацию;
иерархию;
поиск внутреннего чужого.
И можно защищать её через:
принадлежность;
точность государственной силы;
совместимость;
поперечные связи;
интеграцию.
Это и есть выбор между двумя формами патриотизма.
Патриотизм уменьшения
и
патриотизм увеличения.
Первый хочет сделать страну правильнее.
Второй — прочнее.
Первый сокращает круг своих.
Второй его расширяет.
Первый стремится устранить различия между гражданами.
Второй — устранить необходимость превращать различия в политические границы.
Именно поэтому конечная формула компендиума совпадает с конечной формулой книги:
Не уменьшать Россию до образа, который легче любить.
Создавать такую Россию, которую смогут безусловно считать своей максимально разные её граждане.
И если всю работу необходимо свести к одному диагностическому вопросу, он звучит так:
После реализации этой формы патриотизма — больше или меньше людей смогут без оговорок сказать: «Россия — моя страна»?
Если больше — перед нами движение к интеграции.
Если меньше — необходимо искать механизм квазипатриотизма.
А если требуется одной фразой выразить позитивную программу всей книги:
Будущее России — расширять круг своих.
********
© В.К. Петросян (Вадимир) © Lag.ru [Large Apeironic Gateway, Большой Апейронический Портал (Шлюз), Суперпортал в Бесконечность].
При копировании данного материала и размещении его на другом сайте, ссылки на соответствующие локации порталов Lag.ru и Proza.ru обязательны
Работа написана на основе концепции и разработок В.К. Петросяна при творческом и техническом участии ChatGPT 5.6. Thinking — Демичат Сапиенс (Саппи), Солярис.
*****
В. К. Петросян (Вадимир)
КВАЗИПАТРИОТИЗМ КАК МЕХАНИЗМ САМОРАСПАДА РОССИИ
Компендиум
Краткое систематическое изложение теории квазипатриотизма, механизмов государственного самораспада и интеграционной альтернативы
ОГЛАВЛЕНИЕ
От автора
Предисловие
Зачем нужен отдельный компендиум
От семитомника к теории квазипатриотизма
Почему эта книга не является восьмым томом
Что необходимо сохранить от большой монографии
Что в компендиуме должно быть сокращено
Как пользоваться компендиумом
Термины, схемы и диагностические инструменты
Введение
Можно ли разрушать Россию из любви к России?
Парадокс патриотического саморазрушения
Искренний патриот и разрушительный политический результат
Почему понятия «лжепатриот» недостаточно
Субъективное намерение и объективная функция
Воображаемая Россия и Россия реальная
Главная гипотеза книги
Функциональный критерий патриотизма
Самораспад как особый тип государственной дезинтеграции
От диагностики к альтернативе
Часть I. Теория квазипатриотизма
Глава 1. Патриотизм как политический феномен
Что именно любит патриот
Родина, страна, государство, народ и власть
Эмоциональный патриотизм
Культурный патриотизм
Государственный патриотизм
Этнический патриотизм
Гражданский патриотизм
Когда разные объекты патриотической лояльности вступают в конфликт
Почему интенсивность чувства не доказывает правильность программы
Глава 2. Понятие квазипатриотизма
Определение
Квазипатриотизм и лжепатриотизм
Квазипатриотизм и национализм
Квазипатриотизм и фашизм
Квазипатриотизм и государственный патриотизм
Искренняя и инструментальная формы
Намерение — механизм — результат
Почему квазипатриотизм особенно опасен своей искренностью
Глава 3. Функциональный критерий патриотизма
От вопроса «кто больше любит Россию?» к вопросу о результате
Государственная связность
Интеграционная способность
Институциональная устойчивость
Территориальная целостность
Количество безусловных «своих»
Долгосрочный и краткосрочный результат
Патриотическая мобилизация и государственная эффективность
Глава 4. Воображаемая Россия и Россия реальная
Почему всякий патриот обладает образом страны
Нормативный образ России
Русская Россия
Православная Россия
Имперская Россия
Советская Россия
Цивилизационная Россия
Когда образ становится уже страны
Любовь к воображаемой России против России реальной
Часть II. От нормативного гражданина к внутреннему чужому
Глава 5. Нормативный гражданин
Кто считается наиболее «естественным» россиянином
Поведенческая и идентификационная нормативность
Этничность
Религия
Язык
Происхождение
Историческая память
Политическая позиция
Нормативный гражданин как начало иерархии
Глава 6. Политическое «мы»
Как создаётся коллективное «мы»
Гражданское «мы»
Этническое «мы»
Конфессиональное «мы»
Цивилизационное «мы»
Кто оказывается за границей
Сужение политического «мы»
Внутренний чужой
Глава 7. Иерархия принадлежности
Безусловно свой
Естественно свой
Свой, но отличающийся
Условно свой
Подозрительно свой
Внутренний чужой
Формальное равенство и символическое неравенство
Когда культурное различие становится политической дистанцией
Глава 8. Лояльностный налог
Что такое лояльностный налог
Кто обязан доказывать патриотизм
Асимметрия патриотической презумпции
Этнический лояльностный налог
Конфессиональный лояльностный налог
Региональный лояльностный налог
Международные связи как источник подозрения
Почему постоянная проверка лояльности может уменьшать лояльность
Глава 9. Национализация и конфессионализация лояльности
Поведение или происхождение?
Этничность как сертификат благонадёжности
Вера как сертификат благонадёжности
Язык как сертификат благонадёжности
Историческая память как сертификат благонадёжности
От равного гражданства к гражданству разных символических степеней
Политические последствия
Часть III. Исторический код: «Православие — Самодержавие — Народность»
Глава 10. Триада Уварова и современная Россия
Исторический контекст
Охранительная функция триады
Почему нельзя переносить формулу XIX века механически
Семантическое изменение её элементов
Триада как современная политическая программа
Глава 11. Православие
Вера
Церковь
Культура
Историческое наследие
Политический маркер
Конфессионализация российскости
Россия больше православной России
Свобода совести как интеграционный принцип
Глава 12. Самодержавие
Государство и власть
Сильная власть и сильное государство
Персонализация лояльности
Лидер как символ страны
Обратная связь
Ошибка как политическая нелояльность
Кризис преемственности
Институциональная альтернатива
Глава 13. Народность
Кто такой «народ»
Дemos и ethnos
Русский народ
Многонациональный народ России
Большинство и государство
Семантическая ловушка
От культурной центральности к политическому собственнику
Глава 14. Современная альтернатива триаде
Свобода совести
Гражданское равенство
Общая государственная идентичность
Культурное многообразие
Совместимые принадлежности
Российская государственность без иерархии граждан
Часть IV. Морфология квазипатриотизма
Глава 15. Этнонационалистический квазипатриотизм
Русский вопрос
Большинство как культурный центр
Большинство как политический хозяин
«Россия для русских»
Государствообразующая роль
Государствообразующая ответственность
Как национализм большинства национализирует государство
Глава 16. Конфессиональный квазипатриотизм
Религия и государственная идентичность
Правильная вера
Политическая сакрализация
Религиозная десакрализация
Равенство конфессий и различие их исторического масштаба
Религиозный внутренний чужой
Глава 17. Имперский и реваншистский квазипатриотизм
Имперская память
Географическое величие
Территория как мера силы
Историческая справедливость
Реванш
Экстенсивный и интеграционный размер государства
Когда увеличение пространства уменьшает связность
Глава 18. Государственно-персоналистский квазипатриотизм
Государство
Власть
Руководитель
Сжатие различий
Лояльность и компетентность
Патриотическая критика
Персонализация как риск устойчивости
Глава 19. Миграционно-ксенофобский квазипатриотизм
Реальность миграционных проблем
Правовой статус и этническое происхождение
Мигрант как административная категория
Мигрант как этническая категория
Гражданин как символический мигрант
Преступность и коллективизация ответственности
Интеграционная миграционная политика
Глава 20. Цивилизационно-эксклюзивистский квазипатриотизм
Цивилизационная субъектность
Цивилизационный суверенитет
Цивилизационный страх
Чужая идея и плохая идея
Международные связи
Внутренний «чужой цивилизации»
Герметизация и интеллектуальное самообеднение
Часть V. Микрофашизация и производство внутреннего чужого
Глава 21. От предубеждения к политической иерархии
Стереотип
Предубеждение
Категориальное мышление
Иерархия
Моральная асимметрия
Политическая норма
Глава 22. Микрофашизация
Определение
Почему не всякая ксенофобия есть фашизм
Элементарные операции фашизации
Шутка
Оскорбление
Этническая маркировка
Коллективная ответственность
Презумпция чуждости
Дегуманизация
От миллионов микрограниц к политической границе
Глава 23. Квазипатриотизм и фашистский генотип
Что наследуется из теории семитомника
Генотип и фенотип
Фашистогенность
Генотипическая плотность
Экзистенциальный враг
Коллективизация личности
Моральное исключение
Где заканчивается квазипатриотизм и начинается фашизация
Часть VI. Как большинство производит национализм меньшинства
Глава 24. Национализм большинства
Особый структурный статус большинства
Демография
Язык
Школа
Символическая норма
Государственные институты
Почему большинство способно национализировать государство
Глава 25. Индуцированный этнонационализм
Автономный и индуцированный национализм
Угроза идентичности
Защитная этнизация
Групповая консолидация
Политизация культуры
Радикализация
Борьба против национализма как национализирующая сила
Глава 26. Самопроизводящийся враг
Начальное подозрение
Давление
Ответная консолидация
Подтверждение первоначального страха
Новый виток давления
Положительная обратная связь
Симбиоз взаимных радикалов
Глава 27. От этнической идентичности к территориальной политике
Этнос и территория
Региональная субъектность
Историческая память
Экономическая претензия
Центр и периферия
Автономия
Сепаратизм
Условия перехода
Глава 28. Общая модель самораспада
Нормативизация
Иерархия
Микрофашизация
Отчуждение
Защитная этнизация
Взаимная радикализация
Кризис общего «мы»
Территориализация
Внешний множитель
Дезинтеграция
Часть VII. Внешний множитель
Глава 29. Эндогенный конфликт и экзогенная инструментализация
Почему конфликт необязательно создавать
Социальная трещина как ресурс
Поиск уязвимости
Усиление вместо создания
Использование чужого политического продукта
Автономная инструментализация
Внутреннее происхождение — внешнее использование
Глава 30. Современная теория операций влияния
Foreign malign influence
FIMI
Hybrid threats
Information operations
Psychological operations
Cognitive warfare
Эксплуатация расколов
Поляризация
Локализация нарратива
Пределы доктринального доказательства
Глава 31. Посредники
Witting actor
Unwitting actor
Proxy actor
Полезный посредник
Журналист
Инфлюенсер
Активист
Организация
Диаспоральная сеть
Как внешний нарратив становится внутренним
Глава 32. Технологии амплификации
Селективное усиление
Медиагиперрепрезентация
Социальные платформы
Сетевые сообщества
Анонимные инфраструктуры
Диаспоральные каналы
Финансирование
Организационная помощь
Радикализация противоположных сторон
Глава 33. Западное направление
Государственные интересы
Открытая публичная дипломатия
Стратегические коммуникации
Разведывательные возможности
Негосударственные посредники
Что документировано
Что вероятно
Что остаётся гипотезой
Глава 34. Турецкое и пантюркистское направление
Турция
Тюркский мир
Пантюркизм
Поволжье
Кавказ
Сибирь
Центральная Азия
Культурная политика
Политическая инструментализация
Границы доказуемого
Глава 35. Ближневосточное направление
Почему это не пантюркизм
Суннитские сети
Шиитские сети
Образовательные каналы
Финансирование
Религиозная дипломатия
Радикализация
Контррадикализация
Конкурирующие государственные центры
Границы доказуемого
Глава 36. От влияния к управлению
Совпадение интересов
Амплификация
Контакт
Материальная поддержка
Организационное содействие
Координация
Постановка задач
Операционное управление
Агентурная связь
Стандарт доказательства
Глава 37. Конспирология как подарок реальной операции
Почему нельзя объяснять всё спецслужбами
Ложноположительные обвинения
Кому выгодно — не значит кто управляет
Необнаруженное управление и автономная инструментализация
Альтернативные объяснения
Уровни уверенности
Антиконспирологическая контрразведывательная точность
Часть VIII. Государство и квазипатриотизм
Глава 38. Почему репрессия недостаточна
Организация и социальный механизм
Симптом и причина
Подполье
Героизация
Коллективное наказание
Адресное принуждение
Интеграционная профилактика
Глава 39. Когда государство заимствует язык радикалов
Периферия
Центр
Заимствование
Легитимация
Массовизация
Государственная национализация большинства
Государство как сторона этнического конфликта
Глава 40. Медиа и экономика радикализации
Конфликт как товар
Внимание
Возмущение
Алгоритмическая селекция
Вирусная этнизация
Информационные предприниматели конфликта
Радикалы как взаимный ресурс
Глава 41. Генеративный ИИ и новая среда квазипатриотизма
Снижение стоимости синтетического контента
Персонализированная пропаганда
Deepfake
Синтетические голоса и личности
Массовая локализация нарратива
Проблема подлинности
Генеративный ИИ и внешний множитель
Информационная устойчивость
Часть IX. Диагностика
Глава 42. Паспорт квазипатриотического движения
Идентификация объекта
Источниковая база
Заявленная цель
Образ России
Нормативный гражданин
Свой и чужой
Иерархия принадлежности
Меньшинства
Власть
Насилие
Внешний мир
Государственный результат
Глава 43. Индикаторы риска
Сужение «мы»
Лояльностный налог
Коллективная ответственность
Этническая маркировка
Нормализация исключения
Ответная национализация
Территориализация
Внешняя амплификация
Институционализация
Глава 44. Как отличить патриотизм от квазипатриотизма
Государственная сила или господство группы
Интеграция или унификация
Равенство или привилегия принадлежности
Безопасность или производство подозрения
Большинство или хозяин
Реальная или воображаемая Россия
Итоговый функциональный тест
Часть X. Интеграционный патриотизм
Глава 45. Россия как система множественных принадлежностей
Человек как система идентичностей
Этничность
Регион
Религия
Профессия
Культура
Государство
Перекрёстные связи
Почему множественность способна повышать устойчивость
Глава 46. Теория интеграционного патриотизма
Определение
Безусловная принадлежность
Равенство принадлежности
Презумпция политической своейности
Индивидуализация ответственности
Большинство без политической монополии
Общая государственная идентичность
Глава 47. Русский народ как интеграционный центр
Историческая центральность
Русский язык
Русская культура
Государствообразующая роль
Государствообразующая ответственность
Культурное лидерство
Почему интеграция не требует уменьшения русскости
Глава 48. Многообразие без политической фрагментации
Границы плюрализма
Общий закон
Общий язык коммуникации
Единая безопасность
Региональная субъектность
Религиозная свобода
Как не создавать параллельные общества
Часть XI. Нооэтническая альтернатива
Глава 49. Нооэтнизм
Определение
От конкуренции к совместимости
Субъектность этносов
Свобода личности
Этническая проницаемость
Множественная принадлежность
Глава 50. Трансэтнизм, панэтнизм и метаэтнизм
Трансэтнизм
Панэтнизм
Метаэтнизм
Многоуровневая идентичность
Общая метаидентичность без уничтожения исходных культур
Глава 51. Этническая рекомбинация
Культурный обмен
Культурная проницаемость
Панкультурная рекомбинация
Панкультурный гетерозис
Коэволюция культур
Метакультура
Производство нового качества
Глава 52. Институты нооэтнической интеграции
Образование
Языковая политика
Межрегиональная мобильность
Межэтнические социальные сети
Миграционная политика
Медиация
Культура
Городская среда
Право
Государство как производитель совместимости
Глава 53. НооЛингва, НооКоммуникатор и нооэтнический ИИ
Языковой барьер как стоимость различия
НооЛингва
НооКоммуникатор
Переводимость культур
Нооэтнический ИИ
Возможности
Опасности этнического профилирования
ИИ как инфраструктура мостов
Часть XII. Россия как интеграционная система будущего
Глава 54. Интеграционная плотность государства
Территория
Институты
Экономические связи
Социальные связи
Культурные связи
Межрегиональная мобильность
Доверие
Общая идентичность
Интеграционная плотность как новый показатель силы
Глава 55. Внутреннее расширение России
Территория и принадлежность
Политическая карта и психологическая карта
Сколько людей считают Россию своей
Интеграционный размер
Расширение общего «мы»
Как Россия становится больше без изменения границ
Глава 56. От самораспада к суперразвитию
Две сенсограммы
Сенсограмма распада
Сенсограмма интеграции
Рекомбинационный ресурс России
От устойчивости к развитию
От интеграции к суперразвитию
Связь с семитомником
Заключение
Патриоты сохранения и патриоты распада
Почему намерения недостаточно
Политическая функция как критерий
Россия как реальная сложная система
Квазипатриотизм как механизм саморазрушения
Внешний противник и внутреннее производство уязвимости
Интеграционный патриотизм
Нооэтнический ответ
Патриотизм уменьшения и патриотизм увеличения
Послесловие
Будущее России: расширять круг своих
Две границы государства
Кто входит в «мы»
Не производить лишних чужих
Государствообразующая ответственность большинства
Взаимность интеграции
Внутреннее расширение России
Расширение круга безусловно своих
Приложения
Приложение 1. Словарь основных понятий
Квазипатриотизм; фашизация; микрофашизация; нормативный гражданин; иерархия принадлежности; внутренний чужой; лояльностный налог; индуцированный этнонационализм; самопроизводящийся враг; внешняя инструментализация; интеграционный патриотизм; нооэтнизм; трансэтнизм; метаэтнизм; панэтнизм; рекомбинация; суперразвитие и др.
Приложение 2. Паспорт квазипатриотического движения
Полная диагностическая форма.
Приложение 3. Шкала доказательности внешней инструментализации
I. Совпадение интересов
II. Амплификация
III. Контакт
IV. Материальная поддержка
V. Организационное содействие
VI. Координация
VII. Постановка задач
VIII. Операционное управление
IX. Агентурная связь
Приложение 4. Матрица «намерение — механизм — политический эффект»
Компактная карта основных функциональных переворотов патриотических программ.
Приложение 5. Документы по foreign malign influence, FIMI и hybrid threats
США.
Европейский союз.
НАТО.
Information operations.
Psychological operations.
Cognitive warfare.
Covert action.
Приложение 6. Хронология исторических кейсов
Российская империя.
СССР.
Россия.
Югославия.
Пакистан и Бангладеш.
Руанда.
Северная Ирландия.
Швейцария.
Южная Африка.
Документированные операции влияния.
Приложение 7. Библиография
Приложение 8. Именной указатель
Приложение 9. Предметный указатель
Сверхкраткая логика компендиума
Всю структуру я бы свёл к пяти большим движениям:
I. Что такое квазипатриотизм?
Главы 1–14.
II. Как он превращается в механизм самораспада?
Главы 15–28.
III. Как внутренний механизм может использоваться извне и как на него реагирует государство?
Главы 29–41.
IV. Как его диагностировать?
Главы 42–44.
V. Чем его заменить?
Главы 45–56.
То есть полный компендиум движется по очень прозрачной формуле:
понятие ; механизм ; внешний множитель ; государственная реакция ; диагностика ; интеграционная альтернатива ; нооэтнизм ; внутреннее расширение России.
********
Предисловие
Зачем нужен отдельный компендиум
Большая теория имеет собственную проблему.
Чем полнее она становится, тем труднее увидеть её целиком.
Каждая новая глава уточняет понятия. Каждое новое различение делает аргументацию точнее. Исторические примеры требуют дополнительных оговорок. Исключения заставляют усложнять исходные формулы. Постепенно теория приобретает необходимую глубину — и одновременно становится всё менее обозримой.
Именно поэтому после крупной работы возникает потребность не только в продолжении, но и в сжатии.
Не в упрощении.
Не в популярном пересказе.
И не в сокращённом издании, из которого механически удалена часть страниц.
Компендиум решает другую задачу.
Он должен сохранить архитектуру теории, убрав всё то, без чего эту архитектуру всё ещё можно понять.
Настоящий компендиум посвящён теории квазипатриотизма — политическому механизму, при котором деятельность, субъективно или риторически направленная на сохранение, укрепление и возвеличивание России, способна объективно уменьшать её внутреннюю связность.
В центре исследования находится парадокс:
можно ли разрушать Россию из любви к России?
Полная книга отвечает на этот вопрос последовательно, проходя путь от определения патриотизма и квазипатриотизма через этнические, конфессиональные, государственно-персоналистские, миграционные и цивилизационные формы последнего к механизму производства внутренних чужих, взаимной национализации, территориализации конфликта и внешней инструментализации.
Компендиум должен сделать этот путь видимым сразу.
Читатель должен получить возможность увидеть не только отдельные аргументы, но машину целиком.
Как возникает нормативный гражданин.
Как из него появляется иерархия принадлежности.
Как возникает лояльностный налог.
Как культурное различие превращается в политическое подозрение.
Как давление большинства способно усиливать национализм меньшинства.
Как появляется самопроизводящийся враг.
Как этническая идентичность приобретает территориальное измерение.
Как внутреннюю трещину способен использовать внешний субъект.
Как государство может либо остановить этот механизм, либо, напротив, само стать его частью.
И наконец — какая альтернативная модель патриотизма способна не уменьшать, а увеличивать государственную связность.
Компендиум поэтому необходимо читать не как ещё одну книгу рядом с основной монографией.
Это карта основной книги.
Но карта особого рода.
На хорошей карте нет каждого дерева, каждого дома и каждого камня.
Однако именно поэтому на ней можно увидеть дороги, расстояния, границы и устройство пространства.
Такова задача и этого текста.
1. От семитомника к теории квазипатриотизма
Теория квазипатриотизма возникла не изолированно.
Ей предшествовал семитомный цикл:
«Россия будущего: Фашизм и Распад или Нооэтнизм и Суперразвитие».
Его внутренняя логика была значительно шире.
Первый том создавал общую теорию фашизма и исследовал его исторические предпосылки.
Второй проверял разработанную модель на сравнительном материале различных стран и эпох.
Третий переносил анализ на российскую историю и проблематику механизмов внутреннего саморазрушения.
Четвёртый формулировал нооэтнизм как альтернативную модель организации этнического многообразия.
Пятый переходил к институциональному уровню — эконооэтнизму.
Шестой исследовал возможность перехода от государственной устойчивости к нооэтническому суперразвитию.
Седьмой выводил проблематику за пределы собственно этнической и государственной организации — к аронтизации, новым формам человеческой субъектности и более далёкой цивилизационной перспективе.
Получалась большая траектория:
фашизация ; распад ; нооэтнизм ; институциональная совместимость ; суперразвитие ; расширение человеческой субъектности.
Внутри этой системы теория квазипатриотизма занимает особое место.
Она возникает на пересечении нескольких ранее разработанных направлений.
От теории фашизма она наследует внимание к:
иерархии человеческой и гражданской ценности;
конструированию своего и чужого;
коллективизации ответственности;
микрофашизации;
взаимной радикализации;
абсолютизации коллективного субъекта.
От анализа российского саморазрушения — внимание к:
отношениям центра и периферии;
этнической политизации;
региональной субъектности;
историческим механизмам распада больших государств;
взаимодействию внутренних и внешних факторов.
От нооэтнизма — противоположный конструктивный принцип:
различие не обязательно должно быть устранено; оно может быть сделано совместимым.
Но теория квазипатриотизма добавляет к этому собственную проблему.
Она ставит вопрос о том, что происходит, когда сам механизм дезинтеграции запускается под знаменем борьбы против дезинтеграции.
Именно это делает проблему особенно сложной.
Здесь недостаточно привычной бинарной модели:
патриот — антипатриот;
лояльный — нелояльный;
свой — предатель.
Напротив.
Квазипатриот способен быть субъективно совершенно лояльным.
Он может искренне опасаться распада России.
Искренне выступать против сепаратизма.
Искренне считать своей обязанностью сохранение русского народа.
Искренне защищать русскую культуру, православие, государственный суверенитет или историческое наследие.
Проблема появляется не в его внутренней мотивации.
Она появляется в механизме, который он выбирает для достижения своей цели.
Если ради сохранения России предлагается уменьшить количество людей, признаваемых полноценными носителями российской принадлежности, возникает функциональное противоречие.
Поэтому семитомник привёл к новому вопросу.
Не только:
какие силы хотят разрушения государства?
Но:
какие силы могут способствовать его распаду именно потому, что неправильно понимают механизм его сохранения?
Так появилась теория квазипатриотизма.
Она является продолжением семитомника, но одновременно меняет исследовательский фокус.
Семитомник изучал большую морфологию разрушения и развития.
Настоящая теория концентрируется на одной из наиболее парадоксальных её форм:
саморазрушении через ошибочную технологию самосохранения.
2. Почему эта книга не является восьмым томом
Было бы естественно формально продолжить семитомник и назвать исследование восьмым томом.
Но это было бы концептуально неверно.
Семитомник обладает собственной завершённой архитектурой.
Он начинается общей теорией фашизма и заканчивается переходом от нооэтнизма к более широкой модели будущего человечества.
Это законченная траектория.
Добавление восьмого тома означало бы, что новый материал является следующей ступенью того же движения.
В действительности теория квазипатриотизма устроена иначе.
Она не продолжает движение семитомника вперёд.
Она возвращается внутрь уже исследованного пространства и увеличивает масштаб изображения.
Если представить семитомник как большую карту, то настоящая работа берёт один участок этой карты — прежде всего проблематику российского саморазрушения — и рассматривает его с существенно более высоким разрешением.
Ранее вопрос мог звучать:
какие механизмы способны разрушать многонациональное государство?
Теперь:
каким образом патриотическая борьба против такого разрушения сама способна стать одним из этих механизмов?
Это уже самостоятельный предмет.
У него есть собственное центральное понятие.
Собственная морфология.
Собственная диагностическая система.
Собственная теория внешней инструментализации.
Собственная шкала доказательности.
Собственная конструктивная альтернатива.
Поэтому книга существует после семитомника, но не внутри его нумерации.
Это существенно и для читателя.
Для понимания теории квазипатриотизма не требуется предварительно прочесть несколько тысяч страниц семитомника.
Все необходимые понятия вводятся заново.
Там, где используется более ранний теоретический аппарат — например, микрофашизация, совместимые идентичности или нооэтнизм, — он должен быть изложен в объёме, достаточном для самостоятельного понимания.
Следовательно, связь двух проектов можно выразить формулой:
семитомник — теоретический фундамент;
книга о квазипатриотизме — самостоятельное здание на части этого фундамента.
Компендиум же представляет уменьшенную, но конструктивно целостную модель этого здания.
3. Что необходимо сохранить от большой монографии
Сжатие теории создаёт опасность.
Можно сохранить выводы и потерять доказательство.
Можно оставить яркие формулы и удалить причинные механизмы.
Можно получить текст, который легко читать, но невозможно проверять.
Такой компендиум был бы бесполезен.
Поэтому существуют элементы, которые сокращать нельзя.
Прежде всего необходимо сохранить главное различение всей работы:
намерение не равно функции.
Без него теория квазипатриотизма исчезает.
Если политическое действие оценивается только по заявленной цели, квазипатриотизма вообще не существует: патриот, заявляющий спасение России, автоматически оказывается политически полезным России.
Если же оценивать только результат и совершенно игнорировать намерение, исчезает другое важное различие — между:
ошибкой;
манипуляцией;
инструментализацией;
сознательной подрывной деятельностью.
Поэтому необходимо удерживать оба уровня.
Второе, что должно быть сохранено, — причинность.
Недостаточно написать:
национализм большинства опасен.
Нужно объяснить почему.
Не потому, что большинство нравственно хуже.
А потому, что оно обладает существенно большей способностью превращать групповую норму в государственную.
Недостаточно сказать:
дискриминация меньшинства способна усиливать его национализм.
Необходимо показать механизм:
подозрение ; давление ; защитная консолидация ; повышение значения групповой идентичности ; политизация ; ответный страх большинства.
Недостаточно утверждать:
иностранный субъект может использовать внутренние противоречия.
Необходимо показать уровни:
наблюдение;
амплификация;
контакт;
финансирование;
организационное содействие;
координация;
постановка задач;
операционное управление;
агентурная связь.
То есть компендиум должен сохранять стрелки между понятиями.
Третье — необходимо сохранить оговорки против детерминизма.
Не всякий национализм большинства ведёт к распаду.
Не всякое этническое недовольство меньшинства превращается в сепаратизм.
Не всякая региональная идентичность является предсепаратистской.
Не всякий иностранный контакт является операцией влияния.
Не всякое иностранное финансирование означает управление.
Не всякая ксенофобия является фашизмом.
Не всякое государственное принуждение является квазипатриотизмом.
Именно эти различия делают теорию исследовательской, а не обвинительной.
Четвёртое — необходимо сохранить конструктивную часть.
Если оставить только анализ опасностей, компендиум превратится в каталог политических патологий.
Но вся теория строится вокруг противопоставления двух способов обращения с многообразием.
Разрушительный:
различие ; страх ; закрытие ; иерархия ; враг ; конфликт.
Конструктивный:
различие ; субъектность ; взаимодействие ; совместимость ; рекомбинация ; развитие.
Поэтому интеграционный патриотизм и нооэтнизм — не приложение к критике.
Они являются второй половиной самой теории.
Наконец, необходимо сохранить системный критерий.
В конечном счёте все главы возвращаются к одному вопросу:
увеличивает ли рассматриваемая политика число людей, для которых Россия является безусловно своим государством, или уменьшает его?
Этот критерий и должен удерживать весь компендиум в единой логике.
4. Что в компендиуме должно быть сокращено
Если ничего не сокращать, получится не компендиум, а ещё одно издание монографии.
Поэтому часть материала должна сознательно перейти в фоновый слой.
Прежде всего сокращается число повторений.
В большой книге повтор имеет функцию.
Одно и то же понятие рассматривается:
исторически;
социологически;
политически;
психологически;
институционально.
Это позволяет постепенно наращивать доказательство.
В компендиуме после введения понятия можно чаще использовать его как уже известный инструмент.
Второе — сокращаются развёрнутые исторические экскурсы.
Исторический материал сохраняется только там, где он:
показывает механизм;
проверяет его;
показывает исключение;
или предотвращает ошибочную универсализацию.
Вместо длинной истории конкретного конфликта читателю часто достаточно:
контекста;
механизма;
результата;
ограничений сравнения.
Третье — сокращается объём эмпирической документации, но не её качество.
В полной монографии можно приводить несколько исследований, официальных документов и альтернативных интерпретаций одного вопроса.
В компендиуме достаточно наиболее репрезентативных источников с указанием, где именно вывод остаётся спорным или вероятностным.
Четвёртое — сокращаются побочные теоретические ветви.
Например, полная теория фашизма, разработанная в семитомнике, сама по себе требует отдельного многотомного пространства.
В компендиуме она появляется только в той части, которая необходима для понимания:
микрофашизации;
иерархии принадлежности;
коллективизации личности;
конструирования абсолютного чужого.
То же относится к аронтизации, нооформациям и дальнейшей футурологической перспективе.
Они составляют важную часть общей авторской системы, но не должны поглощать основной предмет компендиума.
Пятое — необходимо сократить риторическую плотность.
Большая публицистическая книга может возвращаться к основному тезису через различные образы.
Компендиум должен быть ближе к архитектурному чертежу.
Каждое понятие должно иметь:
определение;
место в общей модели;
причинную связь;
границу применимости.
Именно поэтому компендиум должен быть короче основной книги, но в некотором смысле плотнее неё.
На одной странице здесь может находиться теоретический результат десятков страниц основной монографии.
5. Как пользоваться компендиумом
Компендиум допускает несколько способов чтения.
Первый — последовательный.
Это основной режим.
Теория устроена накопительно.
Понятие нормативного гражданина необходимо для понимания иерархии принадлежности.
Иерархия — для лояльностного налога.
Лояльностный налог — для защитной этнизации.
Защитная этнизация — для самопроизводящегося врага.
Самопроизводящийся враг — для территориализации.
Только после этого внешняя инструментализация становится понятной как усиление уже работающей внутренней системы.
Поэтому при первом чтении желательно двигаться от начала к концу.
Второй способ — диагностический.
Если читателя интересует конкретное современное движение, политическая программа или общественный конфликт, можно начать с:
Паспорта квазипатриотического движения;
индикаторов риска;
матрицы «намерение — механизм — эффект».
После предварительной диагностики соответствующие главы теории можно использовать для углубления анализа.
Третий — доказательный.
Если предметом является иностранное влияние, необходимо прежде всего обращаться к:
шкале доказательности;
разделу о внешнем множителе;
корпусу официальных документов;
главе о конспирологии.
Это особенно важно потому, что внешнее вмешательство — область с высокой вероятностью двух противоположных ошибок:
не заметить реальную операцию;
увидеть операцию там, где существует лишь совпадение интересов.
Четвёртый способ — конструктивный.
Читатель, которого интересует не столько диагностика квазипатриотизма, сколько государственная альтернатива, может начать с частей об:
интеграционном патриотизме;
совместимых принадлежностях;
нооэтнизме;
институтах интеграции;
внутреннем расширении России.
Однако и здесь полезно знать, против какого именно механизма предлагается альтернатива.
Наконец, пятый способ — справочный.
Словарь, хронология, библиография, именной и предметный указатели позволяют использовать компендиум как рабочий справочник.
Таким образом, текст предназначен не только для линейного чтения.
Он должен работать как система входов в теорию.
6. Термины, схемы и диагностические инструменты
У этой работы есть одна особенность.
Значительная часть её содержания заключена не в отдельных фактах, а в отношениях между понятиями.
Поэтому терминологическая точность имеет здесь принципиальное значение.
Нельзя смешивать:
патриотизм и государственную лояльность;
государство и власть;
этничность и национализм;
национализм и фашизм;
регионализм и сепаратизм;
иностранное влияние и иностранное управление;
амплификацию и финансирование;
финансирование и агентурную связь;
интеграцию и унификацию.
Каждое смешение создаёт ложную причинность.
Именно поэтому в компендиуме сохраняется развитый понятийный аппарат.
Особенно важны следующие категории:
квазипатриотизм;
нормативный гражданин;
иерархия принадлежности;
внутренний чужой;
лояльностный налог;
национализация лояльности;
конфессионализация лояльности;
микрофашизация;
национализм большинства;
защитная этнизация;
индуцированный этнонационализм;
самопроизводящийся враг;
территориализация идентичности;
внешняя инструментализация;
интеграционный патриотизм;
совместимые идентичности;
нооэтнизм;
внутреннее расширение России.
Но одних определений недостаточно.
Поэтому теория организована также через схемы.
Основная разрушительная схема:
нормативизация принадлежности
; иерархизация
; микрофашизация
; отчуждение
; защитная этнизация
; взаимная радикализация
; кризис общего «мы»
; территориальная политизация
; внешняя инструментализация
; дезинтеграция.
Основная конструктивная:
различие
; субъектность
; проницаемость
; взаимодействие
; совместимость
; рекомбинация
; коэволюция
; производство новой сложности
; развитие.
Существует и более локальная схема самопроизводящегося врага:
подозрение
; давление
; защитная консолидация
; усиление групповой идентичности
; обнаружение этой консолидации противоположной стороной
; новое подтверждение первоначального страха
; новое давление.
А также схема внешней инструментализации:
внутренняя уязвимость
; обнаружение внешним субъектом
; селективная амплификация
; изменение информационного масштаба
; изменение поведения внутренних субъектов
; автономное воспроизводство усиленного конфликта.
Схемы не являются историческими законами.
Это аналитические модели.
Они показывают возможную последовательность и позволяют задавать исследовательские вопросы.
Для проверки этих моделей используются несколько специальных инструментов.
Паспорт квазипатриотического движения
Он заставляет анализировать объект последовательно:
заявленная цель;
образ России;
нормативный гражданин;
конструкция «свой — чужой»;
иерархия принадлежности;
представление о меньшинствах;
отношение к власти;
отношение к насилию;
отношение к внешнему миру;
объективный государственный эффект.
Его главное назначение — препятствовать ярлыку.
Сначала структура.
Потом квалификация.
Шкала доказательности внешней инструментализации
Она разделяет девять уровней:
совпадение интересов;
амплификация;
контакт;
материальная поддержка;
организационное содействие;
координация;
постановка задач;
операционное управление;
агентурная связь.
Это один из важнейших антиконспирологических инструментов всей теории.
Он запрещает превращать вопрос:
«кому выгодно?»
в готовый ответ:
«кто управляет?»
Матрица «намерение — механизм — политический эффект»
Матрица показывает, где происходит функциональный переворот.
Например:
намерение: укрепить русский народ;
механизм: превратить его культурную центральность в политическое преимущественное право на государство;
реакция: повышение условности принадлежности других народов;
эффект: защитная этнизация и ослабление общегосударственной идентичности.
Или:
намерение: бороться с иностранным вмешательством;
механизм: объявлять подозрительным сам факт международного контакта;
реакция: рост ложноположительных обвинений и лояльностного налога;
эффект: снижение доверия и ухудшение способности обнаруживать реальные операции.
Именно эта матрица позволяет увидеть главное:
квазипатриотический результат возникает не из патриотического намерения самого по себе, а из способа, которым намерение переводится в действие.
В конечном счёте все термины, модели и диагностические инструменты служат одному вопросу.
Он значительно проще всей построенной вокруг него теории:
что делает эту страну более связной?
Или, применительно непосредственно к России:
увеличивает ли рассматриваемая политика количество людей, способных без дополнительных условий сказать: «Россия — моя страна»?
Если увеличивает, мы имеем основание говорить об интеграционной функции.
Если уменьшает — необходимо исследовать квазипатриотический механизм.
Именно поэтому отдельный компендиум нужен не только для сокращения большой книги.
Он нужен для концентрации её метода.
Большая монография показывает явление во всей сложности.
Компендиум должен оставить читателю компактный интеллектуальный аппарат, с помощью которого он сможет самостоятельно анализировать новые политические движения, конфликты, лозунги и государственные решения.
Не спрашивать прежде всего:
кто громче говорит о любви к России?
А спрашивать:
какую структуру отношений между людьми создаёт предлагаемый патриотизм?
Не:
кто объявлен врагом?
А:
по какому механизму человек становится чужим?
Не:
кто выиграл политический спор?
А:
что произошло с общим государственным «мы» после этой победы?
Потому что в конечном счёте судьба сложного государства определяется не только тем, насколько хорошо оно умеет защищать свои внешние границы.
Она определяется ещё и тем, где его граждане проводят внутреннюю границу между «нами» и «ими».
И задача патриотизма сохранения состоит не в том, чтобы проводить эту границу всё точнее.
А в том, чтобы делать её внутри России всё менее необходимой.
****
Введение
Можно ли разрушать Россию из любви к России?
Есть политические противоречия, которые трудно увидеть именно потому, что их участники убеждены в собственной правоте.
Человек может ошибаться в экономике.
Может неправильно оценивать военную угрозу.
Может заблуждаться относительно последствий закона.
Во всех этих случаях мы легко допускаем различие между намерением и результатом.
Но когда речь идёт о патриотизме, такое различие воспринимается значительно болезненнее.
Если человек искренне любит страну, защищает её историю, народ, государство и культуру, кажется почти самоочевидным, что его политическая деятельность должна работать на сохранение этой страны.
Именно это предположение настоящая книга ставит под сомнение.
Не сам патриотизм.
Не любовь к России.
Не право русского народа защищать собственную культуру.
Не необходимость сильного государства.
Не борьбу с сепаратизмом, терроризмом, преступностью или иностранным вмешательством.
Предмет исследования находится в другом месте.
Всегда ли способы, которыми патриот стремится сохранить государство, действительно его сохраняют?
Можно ли усиливать одну часть системы и одновременно ослаблять целое?
Можно ли защищать большинство так, что меньшинства начинают политически отдаляться?
Можно ли бороться с сепаратизмом средствами, увеличивающими социальную базу сепаратистских настроений?
Можно ли укреплять государственную власть, одновременно разрушая институты обратной связи, без которых государство перестаёт исправлять собственные ошибки?
Можно ли бороться с иностранным влиянием так, что само общество становится более подозрительным, фрагментированным и удобным для внешней эксплуатации?
И наконец:
может ли патриотизм стать механизмом самораспада той страны, которую он хочет спасти?
Ответ на этот вопрос требует отказа от привычной моральной бинарности.
Проблема не сводится к противопоставлению:
патриот — предатель;
свой — чужой;
искренний — лицемерный;
русофил — русофоб.
Нас будет интересовать другой разрыв:
между субъективным намерением и объективной политической функцией.
Именно внутри этого разрыва возникает феномен, который в настоящей работе называется квазипатриотизмом.
1. Парадокс патриотического саморазрушения
Представим политическое движение, которое искренне считает своей целью спасение России.
Оно говорит:
Россия слабеет;
русский народ теряет положение;
традиционные ценности размываются;
государство недостаточно жёстко;
миграция плохо контролируется;
национальные меньшинства становятся слишком самостоятельными;
внешние силы воздействуют на общество;
необходима мобилизация.
Каждое из этих утверждений может содержать реальную проблему.
Наличие проблемы ещё не делает политическую реакцию ошибочной.
Но далее движение предлагает решение.
Для укрепления России необходимо точнее определить, кто является её историческим хозяином.
Для национального единства — усилить культурную однородность.
Для борьбы с сепаратизмом — ограничить проявления групповой субъектности.
Для сохранения духовного единства — превратить исторически доминирующую религиозную традицию в один из признаков нормативной российскости.
Для укрепления государства — максимально сблизить страну, власть и конкретного политического лидера.
Для борьбы с миграционными проблемами — распространить подозрение с правового статуса мигранта на более широкую этнокультурную категорию.
Каждый отдельный шаг может сопровождаться патриотической аргументацией.
Но в совокупности начинает происходить нечто другое.
Часть граждан обнаруживает, что их принадлежность к России стала условной.
Они остаются гражданами юридически.
Но символически оказываются дальше от центра политического «мы».
Одним не нужно объяснять, почему они свои.
Другим всё чаще требуется доказывать:
свою лояльность;
свою культурную совместимость;
своё отношение к государству;
отношение своей группы к России.
Возникает иерархия принадлежности.
А вместе с ней — то, что далее будет названо лояльностным налогом.
Чем дольше действует такая система, тем вероятнее ответная реакция.
Группа, которая ощущает себя политически подозреваемой, начинает сильнее подчеркивать собственную идентичность.
Сначала культурно.
Потом организационно.
Иногда политически.
Большинство видит эту консолидацию и получает подтверждение первоначального опасения:
«Мы были правы. Они действительно отделяются».
Следует новое давление.
Ответная консолидация становится сильнее.
Так возникает контур, внутри которого обе стороны получают реальные основания опасаться друг друга.
Каждая считает себя обороняющейся.
Каждая видит агрессию преимущественно с противоположной стороны.
Каждая собственным поведением увеличивает вероятность именно того результата, которого боится.
Вот этот процесс и составляет парадокс патриотического саморазрушения.
Субъективная цель:
сохранить страну.
Механизм:
сократить круг безусловно принадлежащих ей людей.
Возможный результат:
ослабить саму систему принадлежности, удерживающую страну вместе.
2. Искренний патриот и разрушительный политический результат
Для понимания квазипатриотизма необходимо признать неудобную возможность:
политическая искренность не гарантирует политической эффективности.
Это правило кажется очевидным применительно почти к любой другой сфере.
Врач может искренне хотеть спасти больного и выбрать неправильное лечение.
Инженер может стремиться укрепить конструкцию и ошибиться в расчётах.
Экономист может хотеть остановить инфляцию и предложить политику, которая её усилит.
Но в политическом патриотизме нравственная оценка часто смешивается с функциональной.
Если человек действительно любит Родину, ему как будто заранее выдаётся презумпция правильности политического рецепта.
В этом и заключается ошибка.
Любовь определяет мотивацию.
Но не устанавливает причинные законы социальной системы.
Человек может искренне считать, что:
более жёсткая этническая иерархия укрепляет страну;
ассимиляция уменьшает сепаратизм;
религиозная однородность увеличивает лояльность;
максимальная централизация укрепляет государство;
ограничение политической критики повышает устойчивость;
коллективная подозрительность улучшает безопасность.
Но каждое из этих утверждений является не моральным, а эмпирическим и причинным.
Оно требует проверки.
Если последствия оказываются противоположными, сила патриотического чувства не отменяет результата.
Это позволяет провести принципиальное различие между человеком и программой.
Человек может заслуживать уважения за мотив.
Программа — провалиться по результату.
И наоборот.
Человек может иметь смешанные, циничные или карьерные мотивы, а определённая мера объективно укреплять государственную систему.
Следовательно, политическая теория должна отказаться от логики:
хороший человек ; хорошая политика.
Для сложного государства этого недостаточно.
Необходимо анализировать:
что именно предлагает человек;
на какие социальные механизмы это воздействует;
как отвечают другие группы;
какие обратные связи запускаются;
что происходит со связностью государства после нескольких циклов реакции.
Именно поэтому настоящая работа будет гораздо меньше интересоваться вопросом:
«искренне ли он патриот?»
и гораздо больше:
«какой государственный эффект производит его патриотическая программа?»
3. Почему понятия «лжепатриот» недостаточно
Можно было бы избежать нового понятия и назвать рассматриваемых людей лжепатриотами.
Но это было бы неточно.
Лжепатриот — тот, кто использует патриотическую риторику, не разделяя её внутренне.
Он может:
добиваться власти;
зарабатывать;
манипулировать аудиторией;
обслуживать чужой политический интерес;
прикрываться патриотизмом ради личной выгоды.
Такое явление существует.
Но оно не объясняет наиболее интересную проблему.
Что делать с человеком, который:
действительно любит Россию;
действительно готов ради неё жертвовать;
искренне считает национальное единство высшей ценностью;
искренне боится распада;
искренне ненавидит внешнего противника;
и при этом поддерживает такую политическую модель, которая объективно уменьшает внутреннюю связность страны?
Назвать его лжепатриотом — значит просто не увидеть явление.
Проблема не в том, что он врёт.
Проблема в том, что его причинная модель государства может быть ошибочной.
Именно поэтому необходим термин «квазипатриотизм».
Приставка «квази-» здесь обозначает не обязательно подделку чувства.
Она обозначает функциональное несоответствие.
Политическая форма выглядит как патриотизм.
Может субъективно переживаться как патриотизм.
Использует патриотические символы.
Стремится к патриотическим целям.
Но производит такой способ организации общества, который ослабляет способность государства удерживать собственное многообразие.
Это различие защищает исследование сразу от двух ошибок.
Первая:
объявить всякого квазипатриота сознательным врагом.
Вторая:
считать искреннего патриота неспособным причинить государству системный вред.
Обе одинаково примитивны.
4. Субъективное намерение и объективная функция
Центральное различение всей книги можно записать одной формулой:
субъективное намерение ; объективная государственная функция.
Под субъективным намерением понимается то, чего человек или движение хотят добиться.
Под объективной функцией — то, какую роль их деятельность фактически играет в работе социальной и государственной системы.
Эти уровни могут совпадать.
Патриот хочет укрепить государство — и действительно его укрепляет.
Но могут расходиться.
Например:
намерение: остановить национализм меньшинства;
действие: распространить подозрение на всю группу;
механизм: защитная этнизация;
эффект: увеличение социальной базы национализма меньшинства.
Или:
намерение: укрепить русскую культуру;
действие: представить нерусские культуры как угрозу государственной норме;
механизм: иерархизация принадлежности;
эффект: снижение способности части нерусского населения отождествлять себя с общим государством.
Или:
намерение: защитить государство от внешней операции;
действие: объявить подозрительным любой иностранный контакт;
механизм: массовые ложноположительные обвинения;
эффект: рост недоверия, отчуждения и информационного шума, в котором настоящую операцию обнаруживать труднее.
Именно механизм соединяет намерение и результат.
Поэтому основная единица анализа настоящей работы выглядит не так:
идея ; оценка.
А так:
намерение ; механизм ; социальная реакция ; политический эффект.
Это чрезвычайно важно.
Потому что две одинаково патриотические цели могут реализовываться совершенно разными способами.
Например, укрепление русского языка возможно:
через повышение качества образования, культурную привлекательность, медиасреду и его роль общего языка коммуникации;
или через политическое обесценивание других языков.
Цель внешне похожа.
Механизм различен.
Следовательно, различен и результат.
Именно поэтому теория квазипатриотизма является прежде всего теорией механизмов, а не классификацией людей.
5. Воображаемая Россия и Россия реальная
Человек никогда не любит государство как абстрактную совокупность юридических норм и демографических показателей.
Он любит образ.
Родной город.
Язык.
Пейзаж.
Историю семьи.
Военные победы.
Литературу.
Религиозную традицию.
Память детства.
Символы.
Представление о народе.
Представление о будущем.
Поэтому воображаемая Россия существует неизбежно.
У каждого она своя.
Для одного Россия прежде всего русская.
Для другого советская.
Для третьего православная.
Для четвёртого имперская.
Для пятого европейская.
Для шестого евразийская.
Для седьмого федеративная и многонациональная.
Наличие этих образов само по себе не проблема.
Проблема начинается тогда, когда человек перестаёт воспринимать свой образ как одну из интерпретаций страны и начинает считать его нормативным шаблоном, которому реальная Россия обязана соответствовать.
Тогда возникает неизбежный вопрос:
что делать с той частью реальности, которая в шаблон не помещается?
Россия реальная:
многоэтнична;
многоконфессиональна;
регионально различна;
исторически противоречива;
социально неоднородна;
политически сложна.
Она никогда полностью не совпадёт ни с одним простым образом.
Следовательно, возможны две стратегии.
Первая:
расширить образ так, чтобы он вместил реальность.
Вторая:
сократить или переделать реальность так, чтобы она соответствовала образу.
Именно вторая стратегия особенно легко становится квазипатриотической.
Если правильная Россия должна быть:
этнически более однородной;
конфессионально более однозначной;
идеологически менее разнообразной;
регионально менее самостоятельной,
то часть реального населения начинает выглядеть как препятствие для возвращения к «настоящей России».
Возникает политическая формула:
Россия должна быть спасена от части самой России.
Это одна из глубочайших логических структур квазипатриотизма.
Поэтому различие между воображаемой и реальной Россией необходимо не для отказа от идеала.
Государство без идеала не развивается.
Оно необходимо для другого:
идеал должен служить развитию реального государства, а не превращать реальное население в помеху соответствию идеалу.
6. Главная гипотеза книги
Теперь центральную гипотезу можно сформулировать полностью:
одним из механизмов самораспада сложного государства может стать деятельность сил, субъективно стремящихся предотвратить его распад, но объективно сокращающих количество людей, для которых это государство является безусловно своим.
В этой формуле важны четыре элемента.
Первый: сложное государство
Речь идёт не о любом государстве в одинаковой степени.
Чем выше внутреннее разнообразие:
этническое;
религиозное;
региональное;
историческое;
языковое,
тем больше значение имеет способность системы создавать совместимую принадлежность.
Однородное малое государство и большая многоэтническая федерация требуют различных политических технологий.
Второй: безусловность принадлежности
Гражданин может быть недоволен властью.
Может критиковать политический курс.
Может иметь сильную региональную или этническую идентичность.
Но если он воспринимает само государство как своё, конфликт остаётся внутригосударственным.
Когда общая принадлежность становится условной, появляется возможность перейти к другой логике:
не «как изменить наше государство?»,
а:
«почему это государство вообще должно оставаться нашим?»
Это качественный переход.
Третий: сокращение круга своих
Квазипатриотическая система может считать такое сокращение усилением.
Меньше неопределённости.
Более ясная идентичность.
Более жёсткая норма.
Но для сложного государства уменьшение числа безусловных своих может означать уменьшение собственной интеграционной базы.
Четвёртый: самопроизводящийся характер процесса
После запуска система может продолжать усиливаться.
Давление создаёт ответ.
Ответ используется для оправдания следующего давления.
Внешний противник может позже войти в этот контур.
Но он не обязательно нужен для его первоначального возникновения.
Поэтому самораспад отличается от простой внешней агрессии.
Система начинает производить часть собственного дезинтеграционного потенциала сама.
7. Функциональный критерий патриотизма
Если субъективное чувство нельзя сделать главным критерием, необходим другой.
Таким критерием в настоящей работе является государственный результат.
В компактной форме:
увеличивает ли конкретная разновидность патриотизма число людей, воспринимающих Россию как своё общее государство, или уменьшает его?
Это не единственный показатель.
Но он концентрирует главный механизм.
Более развёрнутая функциональная проверка включает вопросы:
увеличивается ли доверие между группами;
укрепляется ли общая государственная идентичность;
снижается ли лояльностный налог;
индивидуализируется ли ответственность;
увеличивается ли количество поперечных связей;
становятся ли этнические и религиозные идентичности более совместимыми с общероссийской;
уменьшается ли вероятность территориализации конфликта;
сохраняется ли способность государства получать обратную связь;
снижается ли стоимость внешней эксплуатации внутренних противоречий?
При этом функциональный критерий не должен превращаться в примитивный утилитаризм.
Нельзя сказать:
если определённая несправедливость временно увеличивает стабильность, она автоматически полезна.
Нас интересует долгосрочная системная устойчивость, которая включает:
право;
институциональную легитимность;
предсказуемость;
способность к самокоррекции;
равную принадлежность.
Патриотическая политика может давать сильный краткосрочный мобилизационный эффект и одновременно создавать долгосрочный интеграционный долг.
Именно поэтому необходимо различать:
мобилизационную силу
и
государственную устойчивость.
Квазипатриотизм часто чрезвычайно силён в первой.
Но вопрос книги — что происходит со второй.
8. Самораспад как особый тип государственной дезинтеграции
Государства распадаются по множеству причин.
Военное поражение.
Оккупация.
Экономический коллапс.
Революция.
Гражданская война.
Сепаратизм.
Разрушение институтов.
Внешняя операция.
Конфликт элит.
Но понятие самораспада обращает внимание на особую конфигурацию:
значительная часть условий дезинтеграции воспроизводится действиями самой системы и её внутренних субъектов.
Это не означает отсутствия внешнего врага.
Напротив, внешние субъекты могут активно использовать происходящее.
Но существует фундаментальное различие между ситуациями:
внешний субъект создаёт разлом
и
внешний субъект обнаруживает уже существующий разлом и увеличивает его глубину.
Вторая ситуация часто значительно дешевле и эффективнее.
Если две группы уже:
не доверяют друг другу;
видят друг в друге угрозу;
живут в разных информационных пространствах;
имеют конкурирующую историческую память;
обладают территориальной концентрацией,
внешнему актору не требуется конструировать конфликт с нуля.
Достаточно:
усиливать крайности;
увеличивать видимость наиболее конфликтного контента;
адаптировать нарратив к каждой стороне;
поощрять взаимное подозрение.
Поэтому формула:
«внешний враг разрушает страну»
может быть одновременно истинной и недостаточной.
Нужно добавить:
какую внутреннюю социальную инфраструктуру он использует?
Это и есть вопрос самораспада.
Особенно опасно, когда сама борьба против внешней угрозы увеличивает эту инфраструктуру.
Например, если подозрение распространяется на целые этнические или религиозные категории, государство создаёт дополнительное отчуждение, которое затем может быть использовано тем же внешним субъектом.
Возникает парадокс:
неправильно организованная защита от внешней операции способна создавать новые условия для внешней операции.
Именно поэтому самораспад следует анализировать не как альтернативу внешнему вмешательству.
Это два уровня одной системы:
внутренняя уязвимость + внешний множитель.
9. От диагностики к альтернативе
Однако книга о квазипатриотизме была бы неполной, если бы завершалась выводом:
национализм опасен;
ксенофобия плоха;
необходимо быть терпимее.
Это было бы слишком мало.
Проблема России не решается моральным призывом к доброте.
Большому государству действительно необходимо решать сложнейшие вопросы:
какова роль русского народа;
как сохранить русский язык;
как поддерживать другие языки;
как регулировать миграцию;
как предотвращать этническую преступность;
как бороться с радикализмом;
как реагировать на сепаратизм;
как обеспечивать государственную лояльность;
как защищаться от иностранного вмешательства;
как совместить региональную субъектность с единством государства.
Игнорировать эти вопросы — значит передать их радикалам.
Поэтому альтернативой квазипатриотизму не может быть безразличие к национальному вопросу.
Необходима другая технология.
Так появляется понятие интеграционного патриотизма.
Его исходный принцип:
сильное сложное государство должно стремиться не к минимальному числу различий, а к максимальному числу различий, совместимых внутри общей государственности.
Это не мультикультурализм в простом смысле:
«пусть все живут отдельно как хотят».
Параллельные общества также могут быть слабо интегрированы.
Интеграционный патриотизм требует:
общего закона;
общих институтов;
общего пространства безопасности;
общего языка межгрупповой коммуникации;
общей политической идентичности;
и большого количества реальных социальных связей между различными группами.
Но одновременно он не требует уничтожения:
этнической идентичности;
региональной идентичности;
религии;
культурных различий.
Его центральная задача:
не устранить различие, а не позволить различию стать политической границей.
На более глубоком уровне эта логика переходит к нооэтнизму.
Нооэтническая модель предлагает перейти:
от этнической конкуренции —
к этнической совместимости;
от закрытых групп —
к проницаемым культурным системам;
от идентичности как выбора «или — или» —
к множественной принадлежности «и — и»;
от культурной изоляции —
к рекомбинации;
от простого сосуществования —
к коэволюции.
Если разрушительный контур выглядит:
различие ; страх ; закрытие ; иерархия ; враг ; конфликт ; распад,
то конструктивный:
различие ; субъектность ; проницаемость ; взаимодействие ; совместимость ; рекомбинация ; новое качество.
Именно поэтому настоящая книга начинается вопросом о разрушении, но должна закончиться вопросом о построении.
Не только:
как не дать квазипатриотизму уменьшить Россию?
Но:
как сделать Россию внутренне больше?
Не увеличивая границы.
А увеличивая количество людей, для которых эти границы очерчивают их собственное государство.
Не заставляя меньшинства становиться менее собой.
А делая их идентичность более совместимой с общероссийской.
Не уменьшая значение русского народа.
А превращая его историческую центральность в более высокую государствообразующую функцию — способность быть интеграционным центром большого многонационального государства.
Именно здесь возникает противопоставление, вокруг которого будет построен весь компендиум.
Квазипатриотизм пытается укреплять Россию посредством сокращения круга безусловных своих.
Интеграционный патриотизм — посредством его расширения.
Первый видит в сложности риск, который необходимо уменьшить.
Второй — реальность, которой необходимо научиться управлять.
Первый ищет устойчивость в иерархии.
Второй — в связности.
И поэтому исходный вопрос:
«Можно ли разрушать Россию из любви к России?»
получает предварительный ответ уже во введении.
Да.
Если любовь не сопровождается пониманием устройства объекта любви.
Если воображаемая страна становится важнее реальной.
Если нормативная чистота оказывается важнее внутренней связности.
Если количество правильных своих становится важнее количества граждан, считающих государство своим.
Но отсюда следует и обратное.
Патриотизм способен стать одной из главных сил сохранения России, если его критерием становится не уменьшение различий, а увеличение совместимости; не иерархия принадлежности, а прочность общей принадлежности; не производство внутренних чужих, а расширение круга своих.
****
Часть I. Теория квазипатриотизма
Глава 1. Патриотизм как политический феномен
Патриотизм обычно воспринимается как нечто самоочевидное.
Патриот любит Родину.
Но уже первое уточнение разрушает эту простоту.
Что именно называется Родиной?
Территория?
Государство?
Народ?
Культура?
Язык?
История?
Современное общество?
Политический режим?
Конкретная власть?
Будущее страны?
Все эти объекты могут быть связаны друг с другом, но они не тождественны.
Человек способен любить русскую культуру и критиковать российское государство. Считать Россию своей Родиной и одновременно выступать против действующего правительства. Защищать государственную целостность и резко критиковать отдельные государственные институты. Испытывать глубокую привязанность к русскому народу и одновременно считать этнонационализм разрушительным для России.
Поэтому патриотизм представляет собой не одно чувство, а сложную систему лояльностей, направленных на различные объекты.
Это различение необходимо провести в самом начале.
Без него практически любой политический спор о патриотизме превращается в соревнование деклараций:
кто сильнее любит;
кто громче говорит;
кто готов больше жертвовать;
кто соответствует правильному историческому образу.
Теория квазипатриотизма предлагает другую постановку проблемы.
Прежде чем оценивать патриотизм политически, необходимо понять:
что именно человек любит, что именно он хочет сохранить и что происходит с реальным государством в результате предложенного им способа сохранения.
1. Что именно любит патриот
Слово «патриотизм» объединяет несколько различных отношений.
Человек может любить место, где родился.
Это пространственная и биографическая привязанность.
Может любить культуру.
Язык.
Литературу.
Музыку.
Исторические символы.
Может ощущать принадлежность к народу.
Может считать своим государство как политическую систему.
Может быть привязан к определённой форме власти.
Наконец, может любить не столько существующую страну, сколько образ того, какой она должна стать.
Все эти формы способны сосуществовать.
Но способны и конфликтовать.
Для одного Россия прежде всего:
русский язык;
русская культура;
русская история.
Для другого — государственная территория и суверенитет.
Для третьего — многонациональное политическое пространство.
Для четвёртого — православная цивилизация.
Для пятого — наследница Советского Союза.
Для шестого — будущая высокоразвитая цивилизация.
Человек может одинаково искренне называть патриотизмом совершенно различные программы.
Поэтому политический анализ патриотизма должен начинаться с вопроса:
каков объект патриотической лояльности?
И затем:
что происходит, если этот объект вступает в конфликт с другими объектами, тоже составляющими Россию?
Например, если представление о сохранении русского народа требует политики, уменьшающей государственную идентификацию других народов России, возникает конфликт между этническим и государственным объектами патриотизма.
Если сохранение конкретной власти начинает восприниматься как условие сохранения России, возникает конфликт между институциональной устойчивостью государства и персонализированной лояльностью.
Если защита православия превращается в создание конфессиональной иерархии граждан, возникает конфликт между религиозно-культурным и общегосударственным патриотизмом.
Таким образом, политическая проблема начинается не с любви.
Она начинается с иерархии объектов любви.
2. Родина, страна, государство, народ и власть
В политической речи эти слова постоянно используются как взаимозаменяемые.
Но именно такое смешение создаёт множество квазипатриотических конструкций.
Родина — прежде всего символическая и эмоциональная категория. Она может включать землю, семью, культуру, язык, память, историческое пространство.
Страна — более широкая социально-географическая реальность: территория, население, культура, экономика, историческая жизнь.
Государство — институциональная организация политического сообщества: право, суверенитет, органы власти, система управления, границы.
Народ — ещё более сложная категория. Под ним могут понимать всех граждан, этническую группу, историко-культурное сообщество или политический demos.
Власть — конкретная система принятия и исполнения политических решений в определённый исторический момент.
Эти категории пересекаются, но одна не исчерпывает другую.
Россия существовала при разных властях.
Меняла политический строй.
Меняла территориальные границы.
Меняла институты.
Менялся состав населения.
Менялись представления о народе и государственности.
Следовательно:
Россия не тождественна никакой отдельной исторической власти.
Это принципиальное положение.
Патриот способен считать власть ошибочной, не переставая любить страну.
Более того, иногда именно патриотическое отношение к государству требует критиковать решения власти, если человек считает их вредными для страны.
Но возможна противоположная конструкция:
государство = власть;
власть = лидер;
критика лидера = критика государства;
критика государства = нелюбовь к Родине.
Так возникает одна из форм государственно-персоналистского квазипатриотизма.
Подобное смешение возможно и между народом и государством.
Если Россия определяется как государство исключительно одного этноса, возникает вопрос:
каково политическое положение остальных граждан?
Они являются совладельцами общей государственности?
Или населением, живущим внутри государства другого народа?
От ответа зависит структура принадлежности.
Поэтому различение понятий — не терминологическая роскошь.
Это один из способов увидеть скрытые политические иерархии.
3. Эмоциональный патриотизм
Наиболее первичная форма патриотизма — эмоциональная.
Человек любит страну потому, что:
здесь его дом;
здесь его семья;
здесь язык детства;
здесь находятся места, связанные с личной памятью;
здесь жили его предки;
здесь располагается привычный культурный мир.
Такой патриотизм часто существует до политической теории.
Он может быть противоречив.
Человек способен одновременно:
гордиться страной;
стыдиться отдельных страниц её истории;
любить народ;
не доверять государственным институтам;
критиковать власть;
не желать эмигрировать.
Эмоциональный патриотизм не обязан быть логически последовательным.
И это нормально.
Проблема начинается, когда эмоциональная интенсивность используется как аргумент политической истины.
Например:
«Я люблю Россию сильнее, следовательно, моя программа лучше для России».
Но из интенсивности переживания не выводится качество государственного решения.
Любовь может мотивировать.
Она не заменяет причинного анализа.
Именно поэтому эмоциональный патриотизм следует отличать от патриотической политической доктрины.
Первый отвечает на вопрос:
что человек чувствует?
Вторая:
что он предлагает делать?
Теория квазипатриотизма анализирует прежде всего второе.
4. Культурный патриотизм
Культурный патриотизм связан с языком, историей, литературой, искусством, обычаями, памятью и другими формами культурного существования.
Для России его значение особенно велико.
Русский язык и русская культура являются одной из главных инфраструктур, связывающих огромное пространство страны.
Но культурный патриотизм может развиваться по двум траекториям.
Первая:
«Моя культура представляет огромную ценность, поэтому я хочу развивать её, распространять, делать привлекательной и способной включать новые элементы».
Вторая:
«Моя культура является центральной, следовательно, другие культуры должны занимать подчинённое положение».
В первом случае культурная сила повышается через производство ценности.
Во втором — через производство иерархии.
Именно здесь необходимо различать:
культурное лидерство
и
культурно-политическую привилегию.
Русский язык способен объединять страну, не уничтожая татарский, якутский, чеченский или другие языки.
Русская литература может становиться общей культурой различных народов, не требуя отказа от их литературных традиций.
Чем более сильна культура, тем меньше она нуждается в политическом запрете конкуренции.
Поэтому культурный патриотизм становится квазипатриотическим не тогда, когда он активно защищает свою культуру, а тогда, когда усиление собственной культуры связывается с необходимостью политического уменьшения других культур.
5. Государственный патриотизм
Государственный патриотизм направлен на сохранение:
суверенитета;
территориальной целостности;
институтов;
безопасности;
управляемости;
политической субъектности.
Для большого государства такая форма патриотизма необходима.
Без неё государство легко превращается в чисто административную оболочку, не вызывающую у граждан политической лояльности.
Но здесь также существует потенциальное смещение.
Государство можно понимать как:
систему институтов, существующих дольше конкретных руководителей
или как:
текущую политическую власть.
В первом случае государственный патриотизм способен включать критику власти.
Во втором она становится подозрительной.
Тогда возникает формула:
если государство находится под угрозой, любое ослабление власти ослабляет государство; следовательно, любое серьёзное политическое несогласие непатриотично.
Однако государственная теория требует различать:
единство государства;
силу институтов;
и отсутствие политического несогласия.
Институт, который не получает обратную связь, может выглядеть сильным и одновременно становиться менее способным обнаруживать ошибки.
Поэтому государственный патриотизм становится квазипатриотическим, когда сохранение управленческого центра начинает подменять сохранение способности всей государственной системы к адаптации.
6. Этнический патриотизм
Человек способен испытывать глубокую привязанность к собственному народу.
Русский — к русскому.
Татарин — к татарскому.
Якут — к якутскому.
Чеченец — к чеченскому.
Это само по себе не является ни квазипатриотизмом, ни национализмом в негативном смысле.
Этнический патриотизм может включать:
заботу о языке;
культурной памяти;
демографии;
историческом наследии;
традициях;
образовании.
Проблема возникает при переходе от формулы:
«мой народ имеет право развиваться»
к:
«поскольку мой народ является главным, другие народы обладают меньшим политическим правом на общее государство».
Именно здесь любовь к собственному народу превращается в политическую иерархию народов.
Для этнического большинства этот переход особенно значим.
Потому что большинство имеет значительно большую способность преобразовать собственную культурную норму в государственную норму.
Поэтому русский национальный патриотизм может быть мощным интеграционным ресурсом России.
Но он же способен стать квазипатриотическим, если русская культурная центральность превращается в идею преимущественной собственности на государство.
7. Гражданский патриотизм
Гражданский патриотизм строится вокруг принадлежности к общему политическому сообществу.
Его базовая формула:
«Мы различны, но принадлежим одному государству и совместно отвечаем за его существование».
Такой патриотизм особенно важен в многоэтнических государствах.
Но гражданский патриотизм также не должен превращаться в абстрактную идеологию, требующую от людей забыть культурные корни.
Если гражданская идентичность строится по принципу:
«этничность не должна иметь никакого значения»,
она может вступить в конфликт с реальной социальной жизнью, где язык, культура и происхождение для миллионов людей действительно имеют значение.
Поэтому интеграционная гражданская модель должна не отменять этничность, а обеспечивать её совместимость с общей политической принадлежностью.
Именно здесь гражданский патриотизм соединяется с нооэтнической перспективой.
Не:
«перестаньте быть разными и станьте только гражданами».
А:
«оставаясь различными, становитесь полными соучастниками одной государственности».
8. Когда разные объекты патриотической лояльности вступают в конфликт
Наиболее интересные политические ситуации возникают именно здесь.
Человек может одновременно любить:
русский народ;
Российское государство;
православную традицию;
свой регион;
конкретную власть.
Но что происходит, если интересы этих объектов расходятся?
Допустим, политика, которая кажется полезной русскому этническому большинству, снижает государственную лояльность части меньшинств.
Что выше:
этнический или государственный интерес?
Или усиление религиозной символики повышает мобилизацию большинства, но отчуждает часть граждан других конфессий.
Что в данном случае является более патриотичным?
Или власть требует безусловной поддержки решения, которое часть граждан считает стратегически вредным для России.
Что патриотичнее:
поддержать власть;
или критиковать её ради предполагаемого интереса государства?
Никакого универсального ответа заранее нет.
Именно поэтому необходимо функциональное исследование последствий.
Патриотизм становится политической теорией только тогда, когда способен ответить не только:
«кого я люблю?»
но и:
«как сосуществуют разные объекты моей лояльности?»
9. Почему интенсивность чувства не доказывает правильность программы
Это итоговый вывод главы.
Патриотическая эмоция способна быть:
сильной;
искренней;
самоотверженной;
героической.
Но политическая программа всё равно может быть ошибочной.
Потому что государство является сложной системой.
А сложная система реагирует не на нравственное качество намерения.
Она реагирует на реальные действия.
Если патриотическая политика:
увеличивает отчуждение;
снижает доверие;
создаёт символическое гражданство разных степеней;
стимулирует встречный национализм;
ослабляет обратную связь;
повышает территориальную политизацию,
то эти процессы происходят независимо от того, насколько искренне автор программы хотел противоположного.
Поэтому патриотическое чувство заслуживает уважения как человеческая мотивация.
Но политический проект должен проходить отдельную проверку.
Именно из этого различия возникает понятие, которому посвящена следующая глава.
Глава 2. Понятие квазипатриотизма
Квазипатриотизм необходимо вводить осторожно.
Это слово легко превратить в ругательство.
Можно начать называть квазипатриотами всех, чьё представление о России нам не нравится.
Тогда термин потеряет аналитический смысл.
Поэтому он должен определяться не политической симпатией исследователя, а структурой отношения между целью, механизмом и результатом.
1. Определение
Рабочее определение:
Квазипатриотизм — это совокупность политических представлений, практик и форм мобилизации, которые субъективно или риторически направлены на защиту, укрепление или возвеличивание государства, народа или Родины, но объективно способны воспроизводить механизмы, уменьшающие внутреннюю связность, интеграционную способность, институциональную устойчивость или территориальную целостность государства.
В более короткой форме:
квазипатриотизм — патриотическая форма с потенциально антипатриотическим государственным эффектом.
Но последнюю формулу необходимо понимать осторожно.
«Антипатриотический эффект» не означает сознательного желания навредить стране.
Речь идёт именно о расхождении функции и намерения.
Квазипатриотизм может быть:
искренним;
манипулятивным;
коммерческим;
карьерным;
инструментальным.
Но его аналитическая сущность находится не в психологии субъекта.
Она находится в системном результате.
2. Квазипатриотизм и лжепатриотизм
Лжепатриот сознательно имитирует чувство, которого не испытывает.
Он говорит о Родине ради:
денег;
власти;
статуса;
мобилизации аудитории;
защиты личного интереса.
Квазипатриот может быть полной противоположностью.
Он действительно верит.
Готов жертвовать.
Боится распада.
Хочет великой России.
Но предполагает, например, что для сохранения страны необходимо:
сделать государство максимально этнически нормативным;
повысить политическую роль одной религиозной традиции;
минимизировать региональную субъектность;
объявить международную включённость потенциально подозрительной.
Если эти меры производят дезинтеграционную обратную связь, возникает квазипатриотический результат.
Таким образом:
лжепатриотизм определяется неискренностью намерения.
Квазипатриотизм — расхождением намерения и функции.
Одно может сочетаться с другим.
Но не обязано.
3. Квазипатриотизм и национализм
Квазипатриотизм нельзя использовать как синоним национализма.
Национализм — значительно более широкая категория.
Он может означать:
принцип национального самоопределения;
идею культурного развития нации;
доктрину национального государства;
политическую мобилизацию этноса;
агрессивный этнический эксклюзивизм.
Следовательно, национализм способен иметь различные политические функции.
Он может быть:
интеграционным;
освободительным;
государствообразующим;
сепаратистским;
ксенофобским.
Квазипатриотическим он становится тогда, когда патриотически обоснованный националистический проект ослабляет реальное государство, которое намерен укрепить.
Особенно важен национализм большинства.
Не потому, что большинство хуже.
А потому, что оно способно сделать собственную групповую норму государственной.
Именно поэтому одна из центральных формул книги:
национализм большинства опаснее национализма меньшинства не потому, что большинство нравственно хуже, а потому, что только большинство способно национализировать само государство.
4. Квазипатриотизм и фашизм
Эти понятия также нельзя отождествлять.
Квазипатриотизм значительно шире.
Человек может поддерживать ошибочную этнонациональную или государственно-персоналистскую программу и при этом не быть фашистом.
Фашизация начинается при накоплении более специфических элементов:
иерархии человеческой ценности;
абсолютизации коллективного субъекта;
дегуманизации;
конструирования экзистенциального врага;
коллективизации ответственности;
легитимации исключительного насилия;
подавления самостоятельной субъектности человека.
Квазипатриотизм способен существовать без всего комплекса.
Но некоторые его формы создают фашистогенную среду.
Особенно через микрофашизацию.
То есть повседневное привыкание к идеям:
есть граждане большей и меньшей полноценности;
группа отвечает за преступника;
чужому полагается меньше моральной защиты;
происхождение определяет степень доверия.
Поэтому отношение понятий выглядит так:
квазипатриотизм ; фашизм;
но определённые формы квазипатриотизма способны создавать условия фашизации.
5. Квазипатриотизм и государственный патриотизм
Сильный государственный патриотизм также нельзя считать квазипатриотизмом по определению.
Государство действительно нуждается в:
суверенитете;
границах;
правопорядке;
армии;
спецслужбах;
общих институтах;
государственной лояльности.
Квазипатриотическая деформация появляется тогда, когда средство начинает подменять цель.
Например:
сильная власть объявляется важнее способности государства корректировать ошибки;
централизация — важнее сохранения продуктивной региональной обратной связи;
политическая лояльность — важнее профессиональной компетентности;
публичное единодушие — важнее реальной связности.
В результате государство может становиться внешне более монолитным и внутренне более хрупким.
Поэтому государственный патриотизм оценивается не по степени жёсткости.
А по тому, увеличивает ли он долгосрочную государственную способность к сохранению и развитию.
6. Искренняя и инструментальная формы
Необходимо различать как минимум две большие формы квазипатриотизма.
Искренний квазипатриотизм
Субъект действительно верит, что предлагаемый способ спасает государство.
Это может быть:
русский националист;
религиозный традиционалист;
имперский реваншист;
сторонник максимальной централизации.
Он может ошибаться в понимании социальной системы, но не обязательно кого-то обманывает.
Инструментальный квазипатриотизм
Патриотическая риторика используется как средство:
мобилизации;
политической конкуренции;
получения власти;
экономического заработка;
медиа-бизнеса;
внешней операции.
Для анализа конкретного движения различие чрезвычайно важно.
Но для государственного результата оно вторично.
Потому что два актора с совершенно разными мотивами могут производить одинаковую социальную динамику.
7. Намерение — механизм — результат
Это центральная формула всей теории.
Недостаточно знать намерение.
Необходимо реконструировать механизм.
Например:
Намерение: укрепить национальное единство.
Механизм: повысить нормативность этнического большинства.
Ответ системы: часть меньшинств ощущает вторичность принадлежности.
Политический результат: защитная этнизация.
Или:
Намерение: бороться с сепаратизмом.
Механизм: считать сильную региональную идентичность подозрительной.
Ответ системы: региональная культура приобретает защитную политическую функцию.
Результат: увеличение именно той региональной субъектности, против которой велась борьба.
Таким образом, квазипатриотическая причинность нельзя представить как:
добрая цель ; плохой результат.
Между ними всегда находится ошибочный или дезинтеграционный механизм.
И именно механизм должен быть предметом исследования.
8. Почему квазипатриотизм особенно опасен своей искренностью
Ложь относительно легко разоблачать.
Искреннее убеждение значительно устойчивее.
Если человек получает материальную выгоду от патриотической риторики, его интерес можно обнаружить.
Но если человек искренне верит, что:
каждое культурное отличие ослабляет единство;
меньшинство должно постоянно доказывать лояльность;
любая критика власти опасна;
любая международная связь подозрительна,
он будет воспринимать отрицательные последствия собственной политики не как сигнал ошибки, а как подтверждение первоначальной угрозы.
Именно здесь возникает самоподдерживающаяся система.
Например:
давление вызывает радикализацию;
радикализация воспринимается как доказательство необходимости давления;
следует новое давление.
Искренность начинает блокировать корректировку.
Человек не видит себя частью причинной цепи.
Он видит только реакцию другой стороны.
Поэтому квазипатриотизм особенно опасен не тогда, когда является маской.
А когда становится убеждением, обладающим механизмом самоподтверждения.
Глава 3. Функциональный критерий патриотизма
Если нельзя надёжно измерить глубину любви к стране, политической теории необходим другой критерий.
Таким критерием становится результат.
Но слово «результат» также требует уточнения.
Что считать успехом?
Массовый митинг?
Высокий рейтинг?
Усиление власти?
Территориальное приобретение?
Снижение протестов?
Этническую однородность?
Все эти показатели могут быть значимыми.
Но главный предмет настоящей работы — способность государства сохранять устойчивую общую субъектность.
1. От вопроса «кто больше любит Россию?» к вопросу о результате
Спор:
«Кто настоящий патриот?»
плохо поддаётся рациональному разрешению.
Каждая сторона способна предъявлять:
собственные жертвы;
исторические заслуги;
символы;
эмоции.
Значительно продуктивнее вопрос:
«Что происходит с государством после реализации вашей программы?»
Это не отменяет нравственной оценки.
Но отделяет её от функциональной.
Патриотическая политика должна проверяться примерно так же, как инженерный проект.
Если мост строят из любви к городу, мост всё равно должен выдерживать нагрузку.
Если государственную программу предлагают из любви к России, она всё равно должна выдерживать проверку социальной причинностью.
2. Государственная связность
Первый критерий — связность.
Под ней понимается не отсутствие конфликтов.
Конфликт существует в любом обществе.
Связность означает, что конфликтующие стороны продолжают воспринимать себя частями одной системы.
Граждане могут спорить о:
налогах;
религии;
истории;
языке;
миграции;
политическом режиме.
Но если обе стороны считают:
«мы спорим о том, как должна быть устроена наша общая страна»,
связность сохраняется.
Опасный переход начинается с формулы:
«это уже не наше общее государство».
Следовательно, патриотическая политика должна оцениваться по тому, укрепляет ли она ощущение совместного политического пространства.
3. Интеграционная способность
Связность описывает состояние.
Интеграционная способность — способность государства включать различия без их политического превращения во взаимно исключающие блоки.
Она особенно важна для России.
Потому что Россия не может стать устойчивой путём полного устранения:
этнических;
региональных;
конфессиональных;
культурных различий.
Следовательно, политическая система должна уметь превращать их в совместимые принадлежности.
Интеграционно сильное государство не то, в котором различий мало.
А то, где различие редко означает:
«мы не можем принадлежать одному государству».
4. Институциональная устойчивость
Политическая система должна не только мобилизовать, но и исправлять собственные ошибки.
Для этого нужны:
обратная связь;
правила;
профессиональная компетентность;
передача власти;
институциональная память.
Квазипатриотическая логика иногда рассматривает сомнение и критику как угрозу единству.
Но государство без обратной связи рискует превратить ошибку центра в ошибку всей системы.
Поэтому институциональная устойчивость не тождественна отсутствию публичного конфликта.
Иногда способность выдерживать конфликт является признаком большей устойчивости, чем искусственное единодушие.
5. Территориальная целостность
Территориальная целостность — важнейший критерий.
Но её нельзя рассматривать отдельно от принадлежности населения.
Территория удерживается:
правом;
силой;
экономикой;
инфраструктурой;
но также идентичностью.
Чем меньше население региона считает государство своим, тем дороже становится поддержание политической связности.
Поэтому политика, которая формально выступает против сепаратизма, но увеличивает дезидентификацию региона с общим государством, может иметь квазипатриотическую функцию.
Здесь появляется важный принцип:
территориальная целостность начинается не на границе отделения, а значительно раньше — в структуре политической принадлежности.
6. Количество безусловных «своих»
Это один из центральных критериев всей книги.
Сколько граждан воспринимают Россию как безусловно своё государство?
И сколько окружающих признают за ними это право без дополнительной оговорки?
Условная принадлежность звучит так:
«Он, конечно, гражданин России, но…»
После «но» появляется:
этничность;
религия;
регион;
происхождение;
политическая позиция.
Чем больше таких оговорок, тем выше символическая фрагментация.
Поэтому можно сформулировать главный функциональный тест:
увеличивает ли политика число людей, которым не требуется доказывать право быть своими?
Если да — она имеет интеграционный потенциал.
Если нет — необходимо искать квазипатриотический механизм.
7. Долгосрочный и краткосрочный результат
Квазипатриотическая политика часто эффективна краткосрочно.
Образ врага мобилизует.
Централизация ускоряет принятие решений.
Подавление разногласий создаёт внешний образ единства.
Коллективная идентичность повышает эмоциональную солидарность большинства.
Но долгосрочный результат может быть противоположным.
Мобилизация истощается.
Подавленная обратная связь ухудшает решения.
Меньшинства радикализируются.
Групповое подозрение становится хроническим.
Поэтому функциональный анализ должен всегда задавать два вопроса:
что политика даёт сейчас?
и:
какую систему она производит после нескольких циклов обратной связи?
8. Патриотическая мобилизация и государственная эффективность
Это различие особенно важно.
Мобилизационно эффективная политика способна быстро собрать людей вокруг:
флага;
врага;
угрозы;
исторической травмы.
Но государственная эффективность измеряется иначе.
Способно ли государство после мобилизации:
управлять;
развиваться;
включать различия;
корректировать ошибки;
сохранять доверие;
предотвращать внутреннюю фрагментацию?
Поэтому патриотическая мобилизация является только одним инструментом.
Она не может служить окончательным доказательством патриотической эффективности.
Финальный критерий остаётся прежним:
становится ли Россия в результате более связной системой?
Глава 4. Воображаемая Россия и Россия реальная
Все политические идеологии работают не только с существующим миром.
Они создают образ желаемого.
Это относится и к патриотизму.
Человек любит не только Россию, которая существует.
Он любит Россию, какой она должна быть.
Без этого политический идеал невозможен.
Но именно здесь появляется одна из главных ловушек.
Если идеальная Россия значительно уже реальной, возникает соблазн начать защищать образ страны от самой страны.
1. Почему всякий патриот обладает образом страны
Патриотическая идентичность неизбежно избирательна.
Невозможно эмоционально одинаково воспринимать все века, регионы, народы, правительства и культурные формы.
Человек выбирает символы.
Для одного важнейшим образом России является:
Пушкин;
для другого — православный храм;
для третьего — Победа 1945 года;
для четвёртого — имперская государственность;
для пятого — советская модернизация;
для шестого — многонациональная федерация.
Никакой из этих образов не является Россией целиком.
Но человеческое сознание неизбежно создаёт подобные концентраты.
Проблема появляется при переходе:
«для меня Россия прежде всего…»
к:
«только такая Россия является настоящей».
2. Нормативный образ России
Нормативный образ отвечает на вопрос:
какой Россия должна быть, чтобы оставаться самой собой?
Любая политическая программа имеет такой ответ.
Но нормативный образ может быть:
открытым;
или закрытым.
Открытый способен корректироваться реальностью.
Закрытый требует корректировки реальности под себя.
Чем уже образ, тем больше частей страны начинают выглядеть отклонением.
Отсюда появляется нормативный гражданин.
А затем — иерархия принадлежности.
3. Русская Россия
Россия исторически немыслима без русского народа.
Русский язык, культура, политическая история и демографический масштаб русских имеют фундаментальное значение.
Но существуют два существенно разных понятия русской России.
Первое:
Россия как государство, имеющее мощное русское историко-культурное ядро и объединяющее другие народы.
Второе:
Россия как государство, политически принадлежащее прежде всего русским, где остальные народы находятся внутри русской государственной оболочки.
Различие огромно.
В первом случае русская центральность способна выполнять интеграционную функцию.
Во втором она создаёт символическую категорию политического собственника.
Для многонационального государства именно переход от центральности к собственности является критическим.
4. Православная Россия
Православие — огромный пласт русской истории и культуры.
Без него невозможно понять:
архитектуру;
литературу;
исторические представления;
праздники;
моральную традицию;
государственную символику разных эпох.
Но православная Россия также может пониматься по-разному.
Как:
историко-культурное ядро
или как:
нормативная политическая идентичность гражданина.
Во втором случае возникает вопрос:
каково положение мусульманина, буддиста, иудея, атеиста?
Если он полностью свой, православие не может служить критерием полноты политической принадлежности.
Если его принадлежность менее нормативна, появляется иерархия.
Поэтому формула:
Православная Россия исторически существует внутри России. Но Россия больше православной России
фиксирует не отрицание православия, а различение культурного ядра и полного политического объёма страны.
5. Имперская Россия
Имперский образ связан с:
масштабом;
пространством;
влиянием;
исторической мощью;
способностью объединять различные территории и народы.
В нём есть реальный исторический материал.
Но имперский патриотизм способен стать квазипатриотическим, если величие начинает измеряться преимущественно количеством территории.
Тогда возникает парадокс:
государство может стать географически больше и одновременно интеграционно слабее.
Отсюда необходимость различать:
экстенсивный размер
и
интеграционный размер.
Не только сколько территории находится внутри границы.
Но насколько глубоко население связано с общим государством.
6. Советская Россия
Советская эпоха также обладает огромной символической силой.
Индустриализация.
Победа в войне.
Наука.
Космос.
Социальная мобильность.
Сверхдержавный статус.
Для миллионов людей СССР остаётся важнейшей частью исторической идентичности.
Но советский образ также может превращаться в закрытую норму.
Например, если весь последующий исторический опыт оценивается только как отклонение от правильной советской модели.
Тогда реальная Россия воспринимается преимущественно как ухудшенная версия прошлого.
Такой образ также способен затруднять понимание страны как живой системы, изменившейся демографически, экономически, культурно и институционально.
7. Цивилизационная Россия
Цивилизационный подход стремится увидеть Россию как самостоятельное историческое пространство, не сводимое полностью ни к Европе, ни к Азии.
Он способен усиливать субъектность.
Но может перейти в эксклюзивизм.
Тогда возникает логика:
если идея пришла извне, она подозрительна;
если человек культурно ориентирован на внешнюю среду, его российскость менее надёжна;
если ценность не является традиционной, она цивилизационно чужда.
Так суверенность превращается в герметизацию.
Но суверенный субъект силён именно потому, что способен выбирать.
Он может заимствовать.
Отвергать.
Перерабатывать.
Создавать своё.
Цивилизационный страх начинается тогда, когда само происхождение идеи становится важнее её качества.
8. Когда образ становится уже страны
Это центральный момент.
Нормативный образ превращается в квазипатриотическую проблему тогда, когда количество людей, естественно помещающихся внутрь него, оказывается существенно меньше населения реальной страны.
Например:
правильная Россия — православная;
но миллионы граждан не православны.
Правильная Россия — этнически русская;
но государство включает десятки коренных народов.
Правильная Россия — полностью унифицированная;
но исторически и регионально она крайне разнообразна.
Тогда идеология вынуждена решить:
что делать с несоответствием?
Существует два ответа.
Первый:
расширить представление о России.
Второй:
уменьшить политическую полноту тех, кто в представление не помещается.
Именно второй ответ производит квазипатриотическую динамику.
9. Любовь к воображаемой России против России реальной
Теперь главный парадокс можно сформулировать окончательно.
Человек может настолько сильно любить определённый образ России, что реальная Россия начинает казаться ему недостаточно российской.
Слишком много нерусских.
Слишком много религий.
Слишком много региональных различий.
Слишком много политических взглядов.
Слишком много внешних культурных связей.
И тогда возникает программа:
сделать Россию более похожей на Россию.
На первый взгляд это звучит логично.
Но в действительности речь идёт:
сделать реальную страну более похожей на воображаемый нормативный образ страны.
Цена такого преобразования может оказаться очень высокой.
Потому что те элементы реальности, которые не соответствуют образу, не исчезают.
Это живые люди.
Граждане.
Народы.
Регионы.
Конфессии.
Культурные среды.
Если им сообщают, что они являются отклонением от настоящей России, они получают стимул искать собственный политический центр идентичности.
Именно поэтому:
любовь к воображаемой России способна превращаться во враждебность к России реальной.
Интеграционная альтернатива требует обратного.
Не отказаться от идеалов.
Не перестать развивать русскую культуру.
Не отрицать православное наследие.
Не забывать имперскую и советскую историю.
А включить эти элементы в более широкое представление:
Россия больше каждого отдельного образа России.
И именно способность патриотизма вместить эту сложность является одним из главных условий того, чтобы любовь к стране действительно работала на её сохранение.
*******
Часть II. От нормативного гражданина к внутреннему чужому
Глава 5. Нормативный гражданин
Любое государство обладает представлением о желательном гражданине.
Он должен соблюдать закон.
Выполнять гражданские обязанности.
Не участвовать в насилии.
Не работать против безопасности страны.
Обладать минимальными компетенциями, необходимыми для жизни в обществе.
Подобная нормативность неизбежна.
Без неё политическое сообщество невозможно.
Но существует принципиально другой тип нормативности.
Государство или общество начинают ожидать от человека не только определённого поведения, но и определённого происхождения, языка, религии, исторической памяти или культурного типа.
Именно здесь возникает фигура нормативного гражданина.
Нормативный гражданин — это не обязательно юридически привилегированный человек.
В законе все могут оставаться равными.
Но в политическом воображении один тип гражданина оказывается более естественным воплощением страны, чем другой.
Один как будто совпадает с Россией без дополнительных объяснений.
Другому требуется пояснить, почему его различие совместимо с российскостью.
На этом уровне ещё может не быть дискриминационного закона.
Но уже появляется символическая асимметрия.
А из неё впоследствии может вырасти политическая иерархия.
1. Кто считается наиболее «естественным» россиянином
Попробуем мысленный эксперимент.
Необходимо представить человека, который в массовом политическом воображении воспринимается как наиболее «типичный» россиянин.
Как его зовут?
Какой у него родной язык?
Какой он национальности?
Какой религии?
Из какого региона?
Как выглядит?
Какие исторические события считает главными?
Какие символы воспринимает как свои?
Ответы на эти вопросы могут многое рассказать о реальной структуре политического «мы».
Сам по себе факт существования культурного большинства нормален.
В России русские составляют крупнейший народ, русский язык выполняет центральную общегосударственную коммуникативную функцию, а русская культура обладает огромным историческим масштабом.
Проблема возникает не там.
Она появляется в момент перехода:
типичный ; правильный;
распространённый ; нормативный;
центральный ; более принадлежащий.
Если человек, не совпадающий с этнокультурным большинством, начинает восприниматься как менее естественный россиянин, возникает символическая дистанция между гражданством и полной принадлежностью.
Именно поэтому политически чрезвычайно важно различать:
социологическое большинство
и
нормативную монополию большинства на образ гражданина.
Первое является фактом.
Второе — политической конструкцией.
2. Поведенческая и идентификационная нормативность
Это одно из основных различений всей части.
Поведенческая нормативность отвечает на вопрос:
что должен делать гражданин?
Например:
соблюдать закон;
платить налоги;
уважать права других;
не участвовать в преступной деятельности;
не помогать иностранному противнику;
выполнять установленные государством обязанности.
Такие требования в принципе могут быть одинаковыми для всех.
Идентификационная нормативность отвечает на другой вопрос:
каким должен быть гражданин?
Русским?
Православным?
Русскоязычным по происхождению?
Носителем определённой исторической памяти?
Сторонником определённого политического курса?
Именно здесь возникает риск.
Потому что поведение человек способен изменить.
Этническое происхождение — нет.
Политическую практику можно оценивать индивидуально.
Принадлежность к группе — категориально.
Поэтому чем больше государственная лояльность измеряется идентичностью, тем выше вероятность перехода:
от индивидуальной ответственности —
к групповой презумпции.
Интеграционная модель говорит:
«Покажи своими действиями, что ты нарушил или не нарушил общие правила».
Квазипатриотическая:
«Твоя категория уже сообщает нам, насколько тебе можно доверять».
Это принципиально разные типы государственности.
3. Этничность
Этничность является одним из наиболее мощных источников коллективной идентичности.
Она связывает:
происхождение;
язык;
историческую память;
культурные практики;
представление о родстве поколений.
Поэтому этническая идентичность может быть чрезвычайно устойчивой.
Проблема возникает, когда этничность начинает использоваться как политический сокращённый код.
Например:
русский — естественно государственный;
нерусский — государственный при условии доказанной совместимости.
Такая система может никогда не быть записана в законе.
Она существует в:
лексике;
медиа;
шутках;
политических выступлениях;
неформальных кадровых ожиданиях;
интерпретации конфликтов.
Особенно опасна логика:
«этот человек русский, поэтому его патриотизм естествен; этот человек принадлежит к другой группе, поэтому его патриотизм требует подтверждения».
Это уже не просто культурная классификация.
Это этнизация политической надёжности.
Чем сильнее она распространяется, тем больше этничность начинает определять символическое расстояние до государства.
4. Религия
Религия способна быть:
личной верой;
культурной принадлежностью;
исторической традицией;
источником нравственной системы;
формой коллективной идентичности.
Но она также может превратиться в политический маркер.
В России особенно важен вопрос о православии.
Его огромная историческая роль не вызывает необходимости отрицать его политическую ограниченность как универсального критерия принадлежности.
Православный русский может воплощать один из наиболее исторически узнаваемых культурных типов России.
Но из этого не следует, что:
мусульманин;
буддист;
иудей;
атеист
являются менее полными гражданами.
Если религиозная принадлежность начинает добавлять символические баллы к политической своейности, появляется конфессиональная нормативность.
Она не обязательно провозглашает:
«неправославные — чужие».
Достаточно гораздо более мягкой конструкции:
«Православные выражают духовную основу России более полно».
После этого неизбежно возникает вопрос:
а остальные являются столь же полным выражением России или только уважаемыми участниками государства, центр которого символически принадлежит другой традиции?
Именно поэтому политическая сакрализация религии может вести к неожиданному результату:
чем больше вера используется как государственный маркер, тем сильнее она превращается из религиозной реальности в инструмент социальной классификации.
5. Язык
Язык имеет двойственную функцию.
С одной стороны, большое государство нуждается в общем языке коммуникации.
Без него затрудняются:
образование;
государственное управление;
наука;
экономика;
армия;
межрегиональная мобильность.
Для России эту функцию выполняет русский язык.
Но язык может быть:
инфраструктурой совместности
или
тестом на культурную правильность.
Различие появляется в вопросе:
зачем человек должен знать русский?
Если ответ:
чтобы полноценно участвовать в общей жизни государства, —
мы имеем функциональное требование.
Если:
чтобы доказать меньшую значимость собственной языковой идентичности, —
возникает иерархизация.
Русский язык как общий язык способен усиливаться одновременно с сохранением других языков.
Конфликт нулевой суммы:
чем больше татарского, тем меньше русского;
чем больше якутского, тем меньше российского единства
возникает не автоматически.
Он является определённой политической моделью.
В интеграционной логике задача выглядит иначе:
максимально высокий русский + максимально жизнеспособные дополнительные языковые принадлежности там, где для них существует реальная социальная база.
Тогда русский язык становится мостом.
Не фильтром.
6. Происхождение
Происхождение является особенно опасным критерием политической нормативности потому, что оно практически не зависит от человека.
Человек может:
выучить язык;
изменить религию;
изменить политические взгляды;
переехать;
встроиться в новую культуру.
Но он не может изменить своих предков.
Поэтому политическая система, связывающая полноту принадлежности с генеалогией, создаёт категории граждан, которые не способны полностью выполнить условие своейности в принципе.
Возникает наследуемая символическая дистанция.
Например:
«коренной»;
«понаехавший»;
«настоящий»;
«не совсем наш»;
«лица такого-то происхождения».
В определённых ситуациях происхождение действительно может быть важным фактом биографии.
Но оно становится квазипатриотическим критерием тогда, когда используется как предсказатель:
лояльности;
моральных качеств;
политической благонадёжности.
Здесь индивидуальный гражданин исчезает.
Остаётся представитель происхождения.
7. Историческая память
История является мощнейшим источником политической идентичности.
Общему государству необходима общая историческая рамка.
Но большое государство почти неизбежно содержит множественные памяти.
Одно событие может восприниматься различными группами:
как победа;
как трагедия;
как освобождение;
как утрата;
как модернизация;
как репрессия.
Проблема начинается тогда, когда государственная лояльность измеряется не знанием общих исторических фактов, а обязательной идентичностью исторического чувства.
То есть гражданину предлагается не только знать:
что произошло,
но и испытывать:
единственно допустимое отношение к произошедшему.
Тогда групповая память может вытесняться из общегосударственного пространства и становиться оппозиционной.
Интеграционная историческая политика должна решать более трудную задачу:
не заставить всех помнить одинаково, а научить разные памяти существовать внутри общей государственной истории.
Иначе конфликт памяти превращается в конфликт принадлежности.
8. Политическая позиция
Особенно быстро нормативный гражданин возникает при смешении государства и текущей политики.
Гражданин может быть:
лоялен стране;
готов защищать государство;
соблюдать закон;
но критиковать:
правительство;
парламент;
региональную власть;
военную операцию;
экономическую политику;
конкретного руководителя.
Если политическая система не различает эти уровни, появляется новая нормативность:
правильный гражданин должен правильно относиться к текущей власти.
Тогда политическое несогласие постепенно перестаёт быть вариантом внутреннего спора и становится доказательством недостаточной принадлежности.
Это опасный переход.
Потому что государство начинает терять возможность использовать собственных критиков как источник информации об ошибках.
Система получает больше лояльности в видимой форме —
и меньше обратной связи по существу.
9. Нормативный гражданин как начало иерархии
Само наличие культурного образца ещё не создаёт политическую иерархию.
Она начинается тогда, когда расстояние до этого образца влияет на воспринимаемую полноту гражданства.
Можно сформулировать последовательность:
культурно типичный гражданин
; нормативный гражданин
; эталон принадлежности
; измерение других граждан относительно эталона
; иерархия своих.
Именно здесь появляется следующий вопрос:
кто входит в политическое «мы» одинаково, а кто — с оговоркой?
Это тема следующей главы.
Глава 6. Политическое «мы»
Ни одно государство невозможно только как юридическая конструкция.
Оно существует ещё и как представление:
«мы составляем одно политическое сообщество».
Без такого представления законы и институты становятся внешней административной оболочкой.
Поэтому политическое «мы» — один из фундаментальных ресурсов государства.
Но одновременно это граница.
Если существует «мы», всегда потенциально возникает:
«они».
Следовательно, главный вопрос состоит не в том, нужна ли граница принадлежности вообще.
А в том:
где она проходит и что требуется, чтобы оказаться внутри неё?
1. Как создаётся коллективное «мы»
Коллективное «мы» возникает через:
общий язык;
символы;
память;
институты;
общее участие в кризисах;
войнах;
победах;
экономике;
образовании;
совместной повседневности.
Оно никогда не является только рациональным контрактом.
Люди должны ощущать:
«судьба этой системы касается меня, потому что она моя».
Именно поэтому государственная идентичность чрезвычайно важна.
Но коллективное «мы» можно строить двумя способами.
Первый:
через максимально широкую совместимость различных принадлежностей.
Второй:
через максимально точное определение нормативной принадлежности.
Первый увеличивает вместимость.
Второй усиливает границу.
Для сложного государства выбор между этими моделями имеет стратегическое значение.
2. Гражданское «мы»
Гражданское «мы» строится вокруг принадлежности к общему политическому порядку.
Его основная формула:
«Мы — граждане одной страны».
Этничность при этом не исчезает.
Но она не определяет степень гражданской полноценности.
Человек принадлежит государству не потому, что совпадает с культурным большинством, а потому что:
является его гражданином;
участвует в общей системе;
соблюдает закон;
принимает взаимность прав и обязанностей.
Слабость чисто гражданской модели возникает тогда, когда она пытается игнорировать реальную силу культурных идентичностей.
Но её преимущество фундаментально:
гражданское «мы» потенциально способно включить всё население государства.
3. Этническое «мы»
Этническое «мы» отвечает на другой вопрос:
«кто принадлежит нашему народу?»
Оно естественно ограничено.
Русский этнос не обязан включать всех граждан России.
Татарский — тоже.
Чеченский — тоже.
Проблема появляется не в существовании этнического «мы», а в попытке сделать его границы совпадающими с границами государства.
Если политическое «мы» определяется преимущественно как этническое, граждане других этносов оказываются перед выбором:
ассимилироваться;
принять вторичное положение;
или создавать собственную политизированную групповую идентичность.
Таким образом, этническое «мы» может быть сильным и одновременно совместимым с общегосударственным —
если оно не претендует на монополию на политическую принадлежность.
4. Конфессиональное «мы»
Религия создаёт чрезвычайно мощное чувство сообщества.
Верующие могут ощущать связь, пересекающую:
регионы;
этносы;
государственные границы.
Это способно обогащать общество.
Но конфессиональное «мы» также не совпадает автоматически с политическим.
Если государство принимает религиозное сообщество большинства за символический образ всей страны, гражданин другой веры оказывается в сложной позиции:
юридически внутри;
символически рядом с центром, но не в центре.
Отсюда возникает опасность конфессионализации политической принадлежности.
5. Цивилизационное «мы»
Цивилизационное «мы» значительно шире этнического и религиозного.
Оно может включать:
множество народов;
несколько религий;
общую историческую систему;
определённый комплекс институтов и ценностей.
Поэтому цивилизационная идентичность потенциально обладает высокой интеграционной ёмкостью.
Но и она способна стать эксклюзивной.
Если цивилизация определяется через жёсткий набор «правильных» убеждений, внутри государства появляется категория людей:
«формально наши, но цивилизационно чужие».
Так политическая граница снова перемещается внутрь страны.
6. Кто оказывается за границей
Граница «мы» может проходить:
по гражданству;
по этничности;
по вере;
по языку;
по политической позиции;
по исторической памяти;
по происхождению.
Чем больше признаков требуется одновременно, тем уже политическое «мы».
Например:
гражданин;
русский;
православный;
говорящий по-русски;
разделяющий определённую историческую память;
поддерживающий определённое понимание государства.
Каждое дополнительное условие уменьшает количество людей, полностью совпадающих с нормой.
Именно поэтому квазипатриотизм может парадоксальным образом укреплять символическую ясность государства —
и одновременно уменьшать его социальную базу.
7. Сужение политического «мы»
Сужение начинается не обязательно с юридической дискриминации.
Сначала меняется язык.
Например, слово «наш» всё чаще относится только к одной категории.
«Народ» — к большинству.
«Коренные» — к определённым группам.
«Настоящие россияне» — к носителям определённого культурного кода.
Постепенно это влияет на восприятие событий.
Преступление одного человека становится преступлением группы.
Политическая позиция отдельного активиста интерпретируется как скрытая позиция народа.
Региональное культурное движение начинает рассматриваться как потенциальная политическая нелояльность.
Сужение политического «мы» — один из наиболее ранних индикаторов будущей дезинтеграции.
Потому что оно изменяет не границы государства на карте, а границы воображаемого государства в сознании граждан.
8. Внутренний чужой
Именно здесь возникает одна из ключевых категорий книги.
Внутренний чужой — человек или группа, которые юридически находятся внутри государства, но символически выводятся за пределы основного политического «мы».
Он ещё гражданин.
Но его принадлежность воспринимается как:
условная;
подозрительная;
неполная;
внешняя по происхождению;
исторически проблемная.
Фигура внутреннего чужого особенно опасна потому, что она способна становиться самореализующейся.
Если человеку долго объясняют:
«ты здесь не совсем свой»,
он может постепенно начать отвечать:
«если я не совсем свой для вас, почему ваше государство должно быть полностью моим?»
Это не автоматическая реакция.
Но это политически понятный механизм.
Производство внутреннего чужого поэтому является не только моральной проблемой.
Это рисковая технология государственного управления.
Глава 7. Иерархия принадлежности
Гражданство юридически обычно бинарно.
Человек либо гражданин, либо нет.
Но символическая принадлежность способна иметь множество степеней.
И именно эта неофициальная градация иногда оказывает большее политическое воздействие, чем формальное право.
Для анализа полезно представить условную шкалу.
1. Безусловно свой
Безусловно свой — гражданин, политическое право которого считать страну своей не связывается с его этничностью, религией, происхождением или культурным типом.
Это не означает презумпции безусловной нравственной правоты.
Безусловно свой может:
совершить преступление;
предать государство;
работать на иностранную разведку.
Но тогда его оценивают по действию.
Его групповой тип сам по себе не делает его менее своим.
Безусловная принадлежность — фундамент гражданского равенства.
2. Естественно свой
«Естественно свой» — более тонкая категория.
Это человек, который настолько совпадает с доминирующим культурным образом государства, что его принадлежность практически никогда не требует объяснения.
В России в массовом воображении таким типом часто оказывается русский русскоязычный человек, принадлежащий к исторически доминирующей культурной традиции.
Само существование такого типичного образа нормально.
Проблема возникает тогда, когда:
естественно свой
начинает восприниматься как:
более свой.
То есть типичность превращается в привилегированную принадлежность.
3. Свой, но отличающийся
Следующий уровень:
«он свой, но…»
Но:
татарин;
мусульманин;
якут;
буддист;
чеченец;
атеист;
слишком западный;
из национальной республики.
На этом уровне различие ещё не вызывает подозрения.
Но уже маркируется.
Гражданин воспринимается не просто как россиянин, а как россиянин с пояснением.
Если подобных пояснений мало, они могут не иметь большого политического значения.
Если становятся систематическими, возникает символическая дистанция.
4. Условно свой
Следующий переход:
«они свои, если…»
Если лояльны.
Если не требуют слишком многого.
Если не слишком подчёркивают собственную идентичность.
Если дистанцируются от радикалов своей группы.
Если доказывают правильное отношение к России.
Здесь принадлежность становится условной.
Возникает асимметрия:
представителю большинства принадлежность предоставляется по умолчанию;
представителю другой группы — при соблюдении дополнительных символических условий.
5. Подозрительно свой
Ещё ниже располагается гражданин, формально включённый в государство, но воспринимаемый как потенциальная проблема.
Его действия интерпретируются через подозрение.
Если он создаёт культурную организацию — возможно, это национализм.
Если поддерживает связи с соплеменниками за границей — возможно, внешнее влияние.
Если говорит о региональных проблемах — возможно, сепаратизм.
При этом аналогичные действия представителя большинства могут интерпретироваться значительно мягче.
Так формируется асимметрия объяснения.
Свой объясняется индивидуально.
Подозрительно свой — категориально.
6. Внутренний чужой
На нижнем уровне человек уже воспринимается не как особая разновидность своего, а как чужой, случайно находящийся внутри государства.
Ему могут приписывать:
неизменяемую нелояльность;
культурную несовместимость;
чужую цивилизационную принадлежность;
опасное происхождение.
Это критический переход.
Потому что политическая культура фактически начинает создавать население двух типов:
тех, кому государство принадлежит естественно;
и тех, кто находится внутри него при условии приемлемого поведения.
7. Формальное равенство и символическое неравенство
Можно возразить:
если закон одинаков, в чём проблема?
Но политическая принадлежность определяется не только законом.
Имеют значение:
общественные ожидания;
медиариторика;
отношение институтов;
повседневный язык;
презумпции доверия.
Два человека могут обладать одинаковым паспортом.
Но один никогда не слышит вопроса:
«а ты вообще считаешь Россию своей?»
Другому его задают регулярно.
Формально они равны.
Символически — нет.
Именно это различие способно постепенно перейти в институциональное.
Сначала язык создаёт категорию.
Потом категория начинает влиять на практику.
8. Когда культурное различие становится политической дистанцией
Не всякая культурная дистанция опасна.
Люди могут:
говорить на разных языках;
исповедовать разные религии;
иметь разные традиции.
И при этом считать государство одинаково своим.
Политическая проблема возникает при переходе:
«мы разные»
к:
«поэтому мы принадлежим государству в разной степени».
Это и есть ключевой порог.
Когда он преодолён, культурная граница начинает превращаться в политическую.
А политическая — при дополнительных условиях — в территориальную.
Глава 8. Лояльностный налог
Если принадлежность неодинаково безусловна, возникает необходимость её подтверждать.
Эта необходимость распределена неравномерно.
Одному гражданину достаточно не нарушать закон.
Другой регулярно должен доказывать, что:
он не сепаратист;
не религиозный радикал;
не иностранный агент;
не сторонник своего народа против России.
Так появляется лояльностный налог.
1. Что такое лояльностный налог
Лояльностный налог — это дополнительное символическое бремя доказательства принадлежности, которое общество или политическая система предъявляют человеку из-за его групповой идентичности.
Это не юридический налог.
Он оплачивается:
словами;
жестами;
публичными дистанцированиями;
молчанием;
необходимостью постоянно объяснять собственную позицию.
Например, после преступления представителя определённой группы другие представители этой группы могут чувствовать необходимость публично заявлять:
«мы осуждаем».
Но представители большинства редко воспринимают преступление человека своей национальности как событие, требующее коллективного самооправдания.
Именно в этой асимметрии проявляется налог.
2. Кто обязан доказывать патриотизм
Лояльностный налог чаще возникает у групп, которые общественное воображение связывает с:
внешней границей;
конкурирующим государством;
транснациональной религией;
историческим сепаратизмом;
миграцией;
региональной автономией.
Но важно понимать:
само наличие подобного исторического контекста не делает коллективное подозрение рациональным.
Конкретные риски должны оцениваться конкретно.
Государство имеет право расследовать сепаратистскую, террористическую или агентурную деятельность.
Но если принадлежность к группе сама превращается в постоянный косвенный индикатор угрозы, возникает категориальная политика безопасности.
3. Асимметрия патриотической презумпции
Это понятие можно сформулировать предельно просто.
Для одного гражданина действует:
«Он свой, пока не доказано обратное».
Для другого:
«Пусть сначала докажет, что он свой».
Именно это и есть асимметрия патриотической презумпции.
Она особенно опасна тем, что часто не осознаётся большинством.
Человек, никогда не сдававший такой экзамен, может не замечать существования самого экзамена.
Для человека, вынужденного сдавать его постоянно, он становится частью ежедневного опыта государства.
4. Этнический лояльностный налог
Этнический налог проявляется, когда действия отдельных представителей группы систематически требуют реакции от всей группы.
Например:
преступление;
радикальное заявление;
сепаратистский лозунг
становятся поводом спрашивать:
«а почему ваш народ это допускает?»
Так группа превращается в коллективного субъекта ответственности.
Это способно иметь противоположный эффект.
Человек, ранее воспринимавший этничность как вторичную часть себя, начинает чаще сталкиваться с ней извне.
Общество постоянно напоминает ему:
«ты представитель группы».
И тем самым усиливает значение именно той групповой идентичности, которую считает потенциально опасной.
5. Конфессиональный лояльностный налог
Аналогичная логика существует в религиозной сфере.
После террористического акта, совершённого радикальным исламистом, мусульман могут ожидать коллективного осуждения.
Но преступление православного, атеиста или представителя другой массовой категории обычно значительно реже вызывает вопрос:
«что об этом думает вся ваша группа?»
Возникает асимметрия.
Само требование осуждать терроризм нормально.
Проблема — в различной презумпции коллективной ответственности.
Когда религия регулярно становится дополнительным объектом проверки, конфессиональная идентичность начинает политизироваться.
6. Региональный лояльностный налог
Особенно сложна ситуация национальных республик и других регионов с сильной собственной идентичностью.
Региональная гордость может быть обычной частью принадлежности.
Но если каждое усиление региональной культуры интерпретируется через вопрос:
«не ведёт ли это к сепаратизму?»
регион получает постоянный налог подозрения.
Возникает политический парадокс.
Чем сильнее центр боится региональной идентичности, тем больше оснований у региональной идентичности превращаться в защитную.
Поэтому федеративная государственность требует различать:
региональную субъектность;
автономизм;
сепаратизм.
Это разные уровни.
7. Международные связи как источник подозрения
В современном мире миллионы людей обладают:
родственниками за границей;
иностранными партнёрами;
образованием;
религиозными связями;
профессиональными контактами;
диаспоральными сетями.
Подобные связи действительно могут использоваться иностранными субъектами.
Но сам факт связи не является доказательством управления.
Если любое международное взаимодействие автоматически повышает подозрение, появляется ещё одна разновидность лояльностного налога.
Человек начинает доказывать:
что иностранное образование не сделало его нелояльным;
что религиозная связь не означает иностранного контроля;
что культурное родство не означает сепаратизма.
Так борьба за безопасность способна сама увеличивать символическую дистанцию части граждан от государства.
8. Почему постоянная проверка лояльности может уменьшать лояльность
Это один из важнейших парадоксов.
Предполагается:
чем чаще проверять лояльность, тем надёжнее система.
Но постоянная проверка отправляет человеку сообщение:
«мы заранее не уверены, что ты наш».
Если такое сообщение повторяется годами, может возникнуть ответ:
«почему я должен чувствовать безусловную принадлежность к системе, которая считает мою принадлежность условной?»
Снова:
реакция не является неизбежной.
Многие люди сохраняют глубокий патриотизм несмотря на несправедливое подозрение.
Но государственная политика должна оцениваться не по моральной стойкости граждан.
А по тому, какие вероятности она создаёт.
Поэтому интеграционная альтернатива — симметричная патриотическая презумпция:
этничность, религия и происхождение не являются основанием предполагать меньшую лояльность.
Лояльность оценивается по действиям.
Глава 9. Национализация и конфессионализация лояльности
Иерархия принадлежности и лояльностный налог достигают институционально наиболее опасной формы тогда, когда политическая надёжность начинает измеряться идентичностью.
Можно назвать это национализацией лояльности.
А её религиозный вариант — конфессионализацией лояльности.
Это переход от принципа:
«оценивай человека по его действиям»
к:
«используй его принадлежность как показатель вероятного поведения».
Такая логика может казаться удобной.
Она уменьшает сложность.
Но именно поэтому она опасна.
1. Поведение или происхождение?
Для государства естественно классифицировать поведение.
Есть:
законное;
незаконное;
насильственное;
сепаратистское;
террористическое;
разведывательное.
Но происхождение — другая переменная.
Из того, что человек принадлежит к определённой группе, нельзя автоматически вывести:
совершит ли он преступление;
будет ли лоялен;
поддержит ли иностранное государство.
Когда политическая система начинает использовать происхождение как сокращённую замену индивидуальной информации, возникает ложная экономия анализа.
Она проще.
Но менее точна.
И способна производить именно те групповые реакции, которые затем воспринимаются как подтверждение первоначального подозрения.
2. Этничность как сертификат благонадёжности
Национализация лояльности означает, что этничность начинает работать как неофициальный коэффициент доверия.
Одним группам выдаётся повышенная презумпция своейности.
Другим — пониженная.
Это особенно опасно для многонационального государства.
Потому что политическое значение этничности резко возрастает.
Если человек понимает, что его этническая категория влияет на отношение государства, этничность перестаёт быть только культурной.
Она становится политическим ресурсом.
Именно так политика, направленная на снижение национализма, способна невольно повышать политическое значение этнической принадлежности.
3. Вера как сертификат благонадёжности
Конфессионализация действует сходно.
Религиозная традиция большинства начинает рассматриваться как дополнительный знак:
укоренённости;
традиционности;
принадлежности к историческому ядру.
Другие религии формально признаются.
Но символическая структура остаётся асимметричной.
Возникает:
традиция-основа
и
традиции, присутствующие внутри государства.
Если эта конструкция переносится с истории на политическую принадлежность современного гражданина, возникает конфессиональное неравенство своейности.
И именно поэтому политическая защита исторического значения православия должна быть отделена от использования православия как теста на полноценность гражданства.
4. Язык как сертификат благонадёжности
Язык особенно легко превращается в показатель принадлежности.
Существует рациональное требование:
гражданин должен обладать достаточной компетенцией в общем языке страны.
Но далее возможен переход:
акцент;
родной язык;
использование регионального языка;
желание обучать детей этому языку
начинают восприниматься как индикаторы культурной дистанции.
Это уже другое.
Государство вправе требовать общей коммуникационной компетентности.
Но не должно превращать дополнительную языковую идентичность в политический минус.
Формула интеграционной модели:
общий русский язык плюс дополнительные языковые принадлежности.
А не:
русский язык вместо всех остальных.
5. Историческая память как сертификат благонадёжности
Ещё более тонкий механизм возникает вокруг прошлого.
Историческая память действительно создаёт политическое сообщество.
Но если гражданин обязан эмоционально одинаково воспринимать всё прошлое, его принадлежность становится зависимой от интерпретации истории.
Для сложного государства это рискованно.
Потому что различные группы обладают собственными травмами.
Например, событие может одновременно быть частью:
общегосударственной победы;
и групповой трагедии.
Отрицание второй памяти не укрепляет первую.
Оно может вытолкнуть групповую память за пределы общего исторического пространства.
Поэтому зрелая государственная идентичность должна уметь вместить сложную формулу:
«мы имеем общее государство, но не обязаны помнить каждую страницу истории одинаковым чувством».
6. От равного гражданства к гражданству разных символических степеней
Теперь механизм можно собрать.
Юридически:
гражданин A = гражданин B.
Но политически начинают действовать дополнительные коэффициенты:
этничность;
вера;
язык;
происхождение;
историческая память;
политическая ориентация.
Тогда гражданство перестаёт быть единственной единицей принадлежности.
Появляются неофициальные категории:
гражданин первого символического порядка;
гражданин с дополнительным условием;
гражданин, требующий наблюдения;
формальный гражданин, воспринимаемый как внутренний чужой.
Именно это особенно важно.
Потому что политическая иерархия может существовать долго до того, как она будет записана в праве.
Сначала она живёт в языке.
Потом — в повседневных практиках.
Затем — в институциональных ожиданиях.
И только иногда становится формальным законодательством.
Поэтому анализировать необходимо ранние стадии.
7. Политические последствия
Национализация и конфессионализация лояльности производят несколько взаимосвязанных эффектов.
Первый — рост политического значения идентичности.
Если государство классифицирует человека по этничности, человек получает дополнительную причину мыслить себя этнически.
Второй — снижение доверия.
Гражданин ощущает, что политическая система оценивает его не только по поведению.
Третий — защитная групповая консолидация.
Люди начинают искать поддержку внутри группы.
Четвёртый — усиление радикальных предпринимателей идентичности.
Радикал получает аргумент:
«я же говорил, вас никогда не будут считать полностью своими».
Пятый — ответная радикализация большинства.
Групповая консолидация меньшинства интерпретируется как доказательство его первоначальной нелояльности.
Так замыкается контур.
На этой стадии мы можем увидеть всю траекторию Части II:
нормативный гражданин
; политическое «мы» с узкой границей
; иерархия принадлежности
; лояльностный налог
; национализация и конфессионализация лояльности
; усиление групповых идентичностей
; подготовка взаимной радикализации.
Пока ещё государство может сохранять полную территориальную целостность.
Может не существовать массового сепаратизма.
Не обязательно существует организованное насилие.
Но важнейшее изменение уже произошло.
Различие стало не просто культурным.
Оно стало ответом на вопрос:
«в какой степени ты свой?»
Именно здесь начинается следующий уровень анализа.
Потому что если политическая система распределяет граждан по степени своейности, эти граждане начинают отвечать на распределение.
Они адаптируются.
Консолидируются.
Создают собственные защитные нарративы.
И тогда внутренний чужой перестаёт быть только объектом чужой классификации.
Он может начать формировать собственную политическую субъектность.
С этого момента теория квазипатриотизма переходит от структуры принадлежности к динамике конфликта.
****
Часть III. Исторический код: «Православие — Самодержавие — Народность»
Триада «Православие — Самодержавие — Народность» принадлежит определённой исторической эпохе.
Именно поэтому анализировать её необходимо прежде всего исторически.
Было бы ошибкой обвинять политическую формулу XIX века в том, что она не соответствует требованиям России XXI века. Она создавалась для другого государства, другого общества, другой структуры власти, другой международной системы и другого понимания самого гражданина.
Проблема возникает не в XIX веке.
Она возникает тогда, когда формула, созданная для Российской империи николаевской эпохи, начинает предлагаться в качестве нормативной модели современной России.
В таком случае три слова внешне сохраняются.
Но их политическая функция меняется.
«Православие» из исторической религиозной основы монархической империи может превратиться в критерий культурной нормативности гражданина.
«Самодержавие» — из конкретного принципа монархической власти в идеологию максимальной персонализации государства.
«Народность» — из чрезвычайно многозначного представления об исторической самобытности в механизм ответа на вопрос: кто является подлинным народом государства?
Именно поэтому современная реинтерпретация триады представляет особый интерес для теории квазипатриотизма.
Все три её элемента первоначально могут мотивироваться задачей сохранения России.
Но каждый при определённом прочтении способен сокращать пространство безусловной принадлежности.
А в соединении они могут образовывать единую систему:
правильная вера ; правильная власть ; правильный народ ; нормативный гражданин ; иерархия принадлежности.
В этом и состоит предмет настоящей части.
Глава 10. Триада Уварова и современная Россия
1. Исторический контекст
Формула, позднее получившая устойчивое название «Православие — Самодержавие — Народность», связана прежде всего с именем министра народного просвещения Сергея Семёновича Уварова и политической атмосферой царствования Николая I.
Это была эпоха, находившаяся под сильнейшим впечатлением от:
Французской революции;
Наполеоновских войн;
революционных движений в Европе;
восстания декабристов;
распространения либеральных и национальных идей;
кризиса традиционной монархической легитимности.
Российская власть решала совершенно конкретную проблему:
как сохранить государственный и общественный порядок в мире, где традиционные формы легитимности подвергаются всё более сильному сомнению?
Поэтому триада была прежде всего охранительной.
Православие связывало государственную систему с сакральной и исторической традицией.
Самодержавие — с монархическим центром политического единства.
Народность — с представлением о собственной исторической природе России, отличающей её от революционной Европы.
В такой конструкции существовала внутренняя логика.
Это была попытка ответить на фундаментальный вопрос эпохи:
почему российский государственный порядок должен сохраняться именно таким, каким он является?
Современный исследователь может критиковать этот ответ.
Но сначала необходимо понять вопрос.
Именно историческое понимание позволяет избежать двух противоположных ошибок.
Первой — идеализации триады как вневременной формулы России.
Второй — анахронического осуждения людей XIX века за то, что они не строили государство по политическим нормам XXI столетия.
Для теории квазипатриотизма важнее другое:
что происходит, когда исторически обусловленная охранительная конструкция извлекается из своего времени и превращается в современную политическую программу?
2. Охранительная функция триады
Каждый элемент триады должен был выполнять стабилизирующую функцию.
Православие обеспечивало вертикаль сакральной легитимации.
Государственный порядок оказывался не только политическим устройством, но частью более широкой нравственно-религиозной картины мира.
Самодержавие обеспечивало персонализированный центр государственного единства.
В условиях империи, огромных расстояний, слабой политической институционализации и отсутствия современной массовой демократии монарх выполнял роль точки сборки системы.
Народность должна была соединить государственную форму с историческим ощущением собственной культурной самобытности.
Тем самым триада отвечала сразу на три вопроса:
во что верим?
кто правит?
кто мы?
Именно в этом её исключительная политическая сила.
Она не была просто набором трёх ценностей.
Она представляла целостную модель легитимации.
Православие объясняло сакральное основание порядка.
Самодержавие — архитектуру власти.
Народность — коллективного субъекта этого порядка.
То есть фактически:
смысл ; власть ; принадлежность.
Для теории квазипатриотизма это чрезвычайно важная структура.
Потому что современная квазипатриотическая идеология также часто стремится дать единый ответ на три вопроса:
какова правильная духовная основа России;
какова правильная форма государственной власти;
кто является подлинным народом России.
Проблема появляется тогда, когда ответы становятся настолько узкими, что значительная часть реального населения начинает хуже соответствовать нормативной модели государства.
3. Почему нельзя переносить формулу XIX века механически
За почти два столетия изменилось практически всё.
Россия больше не является сословной монархической империей.
Современный гражданин обладает другим правовым статусом.
Изменились представления:
о государстве;
о политическом участии;
о свободе совести;
об этнической идентичности;
о нации;
о правах человека;
о федерализме;
о массовой коммуникации.
Изменилась и сама социальная структура России.
Современная страна включает большое количество граждан, для которых:
православие не является личной верой;
монархическая модель власти не является политической нормой;
понятие «народность» может быть понято совершенно иначе, чем в XIX веке.
Поэтому механическое воспроизведение триады создаёт методологическую ошибку.
Исторический символ принимается за готовый политический механизм.
Но политические механизмы функционируют внутри конкретных социальных систем.
То, что выполняло интеграционную или стабилизирующую функцию в одной системе, может в другой выполнять противоположную.
Например, государственная конфессиональная нормативность в обществе, где политическая принадлежность исторически почти не отделялась от господствующей религиозной традиции, действует иначе, чем в современном многонациональном и многоконфессиональном государстве.
Персонализированная монархическая лояльность также функционирует иначе, чем персонализация власти в современном государстве, обладающем развитой бюрократической, правовой и информационной инфраструктурой.
Поэтому историческое наследование должно отличаться от институционального копирования.
Можно уважать историческую формулу.
Изучать её.
Рассматривать как часть политической традиции.
Но из этого не следует необходимость делать её современной государственной программой.
4. Семантическое изменение её элементов
Особенность политических слов состоит в том, что они способны сохраняться дольше их первоначального содержания.
Слово остаётся.
Общество меняется.
Поэтому перед современным использованием каждого элемента триады необходимо задать вопрос:
что именно он означает сегодня?
Православие
В XIX веке это:
религия имперского большинства;
церковная система;
важнейший элемент монархической легитимации;
историческая и культурная традиция.
Сегодня православие может означать:
личную веру;
принадлежность к Церкви;
культурное самоописание;
цивилизационный символ;
политический маркер традиционности.
Это уже несколько различных феноменов.
Самодержавие
Исторически понятие означает монархический принцип верховной власти.
Сегодня буквальное самодержавие и современная политическая централизация — не одно и то же.
Но термин может использоваться символически как обозначение:
сильной вертикали;
персональной власти;
антипарламентаризма;
недоверия к разделению властей;
представления о лидере как главном носителе государственной субъектности.
Следовательно, современное политическое содержание необходимо анализировать отдельно от исторического слова.
Народность
Это самый семантически неустойчивый элемент.
Сегодня под «народностью» можно понимать:
самобытность культуры;
русский народ;
весь народ России;
многонациональный народ Российской Федерации;
народную традицию;
цивилизационную специфику;
противопоставление элиты и народа.
То есть одно слово может скрывать радикально разные модели государства.
И именно поэтому «народность» представляет особый риск.
Чем сильнее слово мобилизует и чем менее точно определён его субъект, тем легче различные политические силы вкладывают в него разные смыслы.
5. Триада как современная политическая программа
Если современная триада используется не исторически, а нормативно, её необходимо переводить с символического языка на институциональный.
Что означает:
«Православие» — для права неверующего или мусульманина быть столь же полным носителем российской государственности?
Что означает:
«Самодержавие» — для институтов, обратной связи и способности государства исправлять ошибки?
Что означает:
«Народность» — для якутов, татар, чеченцев, бурят, других народов России?
Именно после такого перевода становится видна потенциальная структура.
Если:
православие становится мерой духовной нормативности;
самодержавие — мерой политической лояльности;
народность — мерой этнокультурной нормативности,
возникает многомерный нормативный гражданин.
Он:
культурно соответствует большинству;
конфессионально близок к историческому центру;
политически ориентирован на персонализированную власть.
Все остальные могут формально оставаться равными.
Но расстояние до нормы становится различным.
Именно поэтому современный анализ триады должен задавать не вопрос:
«Хороши или плохи православие, сильная власть и народная культура?»
Это слишком примитивно.
Правильный вопрос:
«Что происходит с полнотой принадлежности разных граждан, когда эти три категории превращаются в единый нормативный код государства?»
Глава 11. Православие
Критика политической православизации не является критикой православия.
Это различение принципиально.
Православие представляет один из крупнейших пластов русской истории и культуры.
Именно поэтому его необходимо защищать от политического упрощения не меньше, чем государство необходимо защищать от конфессиональной иерархии.
Чтобы понять проблему, нужно развести несколько различных значений одного слова.
1. Вера
Православие прежде всего является верой.
То есть отношением человека:
к Богу;
к спасению;
к нравственности;
к церковному таинству;
к духовной жизни.
На этом уровне оно не является государственной технологией.
Человек верит не потому, что государству требуется политическая интеграция.
Именно поэтому религиозная вера принципиально глубже любого политического использования религии.
Когда государство или движение превращает веру в политический символ, оно неизбежно выделяет из неё лишь часть содержания.
Сложное богословие превращается в знак.
«Православный» начинает означать не только:
верующий определённой Церкви,
но:
традиционный;
патриотический;
укоренённый;
цивилизационно свой.
Именно здесь религиозная категория начинает менять функцию.
2. Церковь
Православная Церковь является самостоятельным религиозным институтом.
У неё есть:
собственное вероучение;
иерархия;
богослужение;
внутренняя жизнь;
социальная деятельность;
историческая память.
Отношения Церкви и государства могут быть:
союзными;
конфликтными;
дистанцированными;
взаимозависимыми.
Но политическая проблема начинается тогда, когда различие между:
Церковью как религиозным институтом
и
православием как знаком политической благонадёжности
стирается.
В этом случае государственное возвышение символа православия может даже сопровождаться религиозной десакрализацией.
Потому что вера превращается из отношения человека с Богом в знак гражданской правильности.
Чем больше религия используется как политический пароль, тем больше людей могут идентифицироваться с ней не религиозно, а инструментально.
Поэтому:
политическая сакрализация православия способна сопровождаться его религиозной десакрализацией.
Это парадокс, но логически он вполне понятен.
3. Культура
Православие является частью культуры даже для людей, которые не являются религиозно практикующими православными.
Архитектура.
Живопись.
Литература.
Календарь.
Музыка.
Язык.
Историческая символика.
Моральные представления.
Всё это невозможно полностью понять без православного наследия.
Поэтому культурное присутствие православия значительно шире церковной принадлежности.
Но именно это создаёт политическую двусмысленность.
Человек может говорить:
«Россия — православная страна»
и иметь в виду:
православие глубоко сформировало русскую культуру.
Это одно утверждение.
А может иметь в виду:
православие должно быть нормативной духовной основой политического сообщества.
Это уже другое.
Без различения этих двух смыслов спор становится бессодержательным.
4. Историческое наследие
Историческая центральность традиции не требует отрицания.
Она требует правильной политической квалификации.
Можно признать православие фундаментальной частью русской истории.
Но из этого не следует, что современный мусульманин из Татарстана, буддист из Бурятии или неверующий из Москвы обладает меньшей политической принадлежностью к России.
Исторический вклад и современное гражданское равенство отвечают на разные вопросы.
Первое:
что сформировало Россию исторически?
Второе:
кому Россия принадлежит политически сегодня?
Смешение этих вопросов создаёт конфессиональную иерархию.
5. Политический маркер
Именно здесь возникает квазипатриотическая трансформация.
Православие начинает использоваться не только как:
вера;
церковь;
культура;
история,
но как знак:
правильности;
традиционности;
надёжности;
цивилизационной принадлежности.
Человек, далёкий от религиозной жизни, может политически идентифицировать себя как православный, потому что это обозначает:
«я принадлежу к правильной исторической России».
И наоборот, человек другой веры может быть поставлен перед необходимостью доказывать, что его религия совместима с Россией.
Так религиозное различие превращается в политическую асимметрию.
6. Конфессионализация российскости
Можно дать точное определение:
Конфессионализация российскости — процесс, при котором принадлежность к определённой религиозной традиции начинает повышать воспринимаемую полноту принадлежности человека к российскому государству и цивилизационному «мы».
Она может быть мягкой.
Никто не запрещает другие религии.
Никто не лишает гражданства.
Но существует символическая лестница:
православие — естественная духовная норма;
остальные — признанные и уважаемые формы отличия.
Однако равенство принадлежности означает не просто право меньшинства существовать.
Оно означает:
отсутствие политически высшей конфессиональной категории гражданства.
Именно поэтому вопрос должен ставиться предельно ясно:
если православие является политическим основанием принадлежности к России, на каком основании мусульманин, буддист, иудей или атеист принадлежит ей в той же степени?
Если ответ:
«полностью в той же»,
православие не может выполнять функцию критерия политической принадлежности.
Если:
«формально в той же, но духовно православие ближе к сущности России»,
возникает символическая иерархия.
7. Россия больше православной России
Это ключевая формула главы.
Православная Россия исторически существует внутри России. Но Россия больше православной России.
Здесь нет противоречия.
Москва больше Кремля.
Русская культура больше любой одной своей эпохи.
Государство больше одной конфессиональной традиции.
Политическая ошибка начинается тогда, когда часть, даже огромная и исторически центральная, объявляется исчерпывающим определением целого.
Россия включает православие.
Но также ислам.
Буддизм.
Иудаизм.
Нерелигиозную культуру.
Различные региональные и этнические традиции.
Поэтому большой исторической традиции не требуется превращаться в гражданский фильтр, чтобы сохранять своё значение.
Напротив.
Чем увереннее культура в собственном масштабе, тем меньше ей необходимо политическое преимущество для доказательства величия.
8. Свобода совести как интеграционный принцип
Современной альтернативой политической конфессионализации является не борьба с религией.
А свобода совести.
Она означает:
человек вправе верить;
не верить;
менять убеждения;
участвовать в религиозной жизни;
не участвовать;
и при этом полнота его гражданской принадлежности не изменяется.
Это не вытеснение религии из общества.
Напротив.
Свобода совести позволяет религии оставаться религией, а не превращаться в государственный сертификат правильности.
В интеграционной системе православный может быть глубоко православным.
Мусульманин — глубоко мусульманином.
Буддист — буддистом.
Неверующий — неверующим.
Но политический вопрос:
«кому принадлежит Россия?»
не решается сравнением их конфессиональной близости к историческому большинству.
Глава 12. Самодержавие
Современный анализ самодержавия требует особенно строгого различения.
Потому что буквальное историческое самодержавие и современная дискуссия о сильной власти — разные явления.
Настоящую книгу интересует не реставрация монархического института сама по себе, а политическая логика:
чем сильнее персонализирован центр власти, тем сильнее государство.
Именно эту зависимость необходимо проверить.
1. Государство и власть
Государство долговременнее любой власти.
Меняются:
руководители;
правительства;
парламенты;
политические курсы.
Но государство продолжает существовать.
Следовательно, интерес государства нельзя автоматически сводить к интересу действующей власти.
Это не означает неизбежного конфликта между ними.
В нормальной ситуации власть должна действовать в интересах государства.
Но возможность ошибки принципиальна.
Если власть и государство объявляются тождественными, исчезает пространство для патриотической критики.
Тогда любой спор с властью легче квалифицировать как конфликт с государством.
Именно отсюда начинается персонализация лояльности.
2. Сильная власть и сильное государство
Эти понятия также не тождественны.
Сильная власть способна:
быстро принимать решения;
мобилизовать ресурсы;
подавлять сопротивление;
проводить единый курс.
Это реальные преимущества в определённых условиях.
Но сильное государство требует дополнительно:
устойчивых институтов;
профессиональной бюрократии;
точной информации;
обратной связи;
корректируемости решений;
предсказуемого правопреемства;
способности функционировать независимо от конкретного человека.
Таким образом:
сила центра является одним из параметров государства, но не исчерпывает государственную силу.
Парадокс возникает тогда, когда усиление одного параметра начинает разрушать остальные.
3. Персонализация лояльности
Персонализация начинается с понятной политической логики.
Лидер становится символом:
порядка;
суверенитета;
победы;
стабильности.
Постепенно переход осуществляется по цепи:
страна ; государство ; власть ; лидер.
После этого отношение к последнему становится косвенным измерителем отношения ко всем предыдущим категориям.
Но такая конструкция опасна.
Потому что политический руководитель — человек.
Он может:
ошибаться;
получать неверную информацию;
принимать неудачные решения;
стареть;
терять эффективность.
Если государственная идентичность слишком сильно персонализирована, признание ошибки лидера становится психологически трудно совместимым с патриотизмом.
И система начинает защищать ошибку вместе с государством.
4. Лидер как символ страны
У крупных политических лидеров неизбежно возникает символическая функция.
Это нормально.
Проблема не в символе.
Проблема в степени его монополии.
Если страна обладает:
множеством институтов;
устойчивой правовой системой;
сильными профессиональными сообществами;
разнообразной политической культурой,
символическая роль лидера встроена в более широкую структуру.
Если же практически вся государственная субъектность связывается с одним человеком, система получает:
высокую мобилизационную концентрацию
и одновременно
высокую зависимость от одной точки.
С точки зрения теории сложных систем это не всегда сила.
Иногда это концентрация риска.
5. Обратная связь
Любое управление нуждается в информации о собственных ошибках.
Чем крупнее государство, тем сложнее получить такую информацию.
Нижестоящие уровни способны:
скрывать проблемы;
приукрашивать отчётность;
говорить руководству то, что оно хочет услышать.
Если политическая система дополнительно связывает критику с нелояльностью, качество информации ухудшается ещё сильнее.
Возникает парадокс:
чем выше политическая цена плохой новости, тем меньше плохих новостей получает центр — и тем хуже его реальные решения.
Поэтому обратная связь — не слабость власти.
Это один из механизмов её интеллектуальной силы.
6. Ошибка как политическая нелояльность
Самая опасная стадия начинается тогда, когда сомнение в правильности решения интерпретируется как сомнение в праве власти управлять, а затем — как сомнение в государстве.
Получается:
критика решения ; критика власти ; критика государства ; нелояльность России.
Так уничтожается различие между политической ошибкой и политическим противником.
Но патриотическая система должна допускать другую цепь:
критика решения ; получение информации ; проверка ; корректировка ; усиление государства.
Это существенно более зрелая форма лояльности.
Она допускает, что человек способен возражать не вопреки любви к стране, а из-за неё.
7. Кризис преемственности
Персонализированные системы особенно уязвимы в моменты:
ухода лидера;
болезни;
внутриэлитного конфликта;
кризиса легитимности;
смены поколений.
Если институты обладают собственной легитимностью, система продолжает функционировать.
Если значительная часть легитимности была персональной, возникает вопрос:
кому переходит не только власть, но и символическая государственность?
Поэтому устойчивость власти необходимо оценивать не только при сильном лидере.
Настоящий тест системы:
как она функционирует, когда такого лидера больше нет?
8. Институциональная альтернатива
Альтернатива персонализации — не слабое государство.
Не хаос.
Не отсутствие лидерства.
А институционально сильное государство.
То есть государство, в котором:
руководитель обладает реальной властью;
но институты не перестают быть субъектами;
критическая информация способна достигать центра;
профессиональная компетентность не подменяется демонстративной лояльностью;
преемственность не разрушает систему;
страна не сжимается до политической судьбы одного человека.
Формула интеграционного государственного патриотизма:
сильная власть должна создавать сильные институты, а не институты, сильные только своей зависимостью от власти.
Глава 13. Народность
Третий элемент триады — наиболее сложный.
Православие имеет институционально различимую религиозную традицию.
Самодержавие — исторически определённую форму власти.
А «народность» практически сразу вызывает вопрос:
что такое народ?
Именно поэтому современное использование этого понятия требует максимальной семантической дисциплины.
1. Кто такой «народ»
В русском языке слово «народ» может означать:
всё население страны;
граждан государства;
этнический народ;
простых людей в противопоставлении элите;
историко-культурную общность;
политическую нацию;
носителей традиционной культуры.
Все эти значения легитимны в разных контекстах.
Но они не взаимозаменяемы.
Фраза:
«интересы народа требуют…»
политически бессодержательна, пока не ясно, кого именно автор включает в народ.
Особенно это важно для России.
Потому что ответ:
«народ России — это русские»
и ответ:
«народ России — политическое сообщество всех граждан»
создают две разные архитектуры государства.
2. Demos и ethnos
Полезно различать два уровня.
Ethnos — историко-культурное сообщество, основанное на происхождении, культуре, языке, памяти, самоидентификации.
Demos — политическое сообщество граждан.
В этнически относительно однородном национальном государстве эти категории могут сильно пересекаться.
В многоэтническом государстве полного совпадения нет.
Россия включает один крупный русский ethnos и множество других народов.
Но политический demos государства должен включать всех граждан.
Если ethnos большинства начинает полностью заменять demos, остальные этносы оказываются политически внутри чужого коллективного субъекта.
Именно поэтому различение принципиально.
3. Русский народ
Русский народ занимает особое положение.
Он:
крупнейший народ страны;
создатель основного общегосударственного языка;
главный исторический демографический компонент;
центральный носитель огромного культурного наследия;
важнейший субъект российской государственности.
Игнорировать это бессмысленно.
Но из особой исторической роли можно сделать два различных политических вывода.
Первый:
русские имеют больше прав на Россию.
Второй:
на русских лежит большая ответственность за способность России оставаться общей страной для всех её граждан.
Первый превращает историческую центральность в привилегию.
Второй — в интеграционную функцию.
Именно второе понимание соответствует логике большого государства.
4. Многонациональный народ России
Современная российская политическая конструкция предполагает общий уровень принадлежности, превосходящий отдельные этнические идентичности.
Этот уровень нельзя создавать путём отмены народов.
Россия не становится более единой от того, что гражданину предлагается забыть:
русский он;
татарин;
якут;
чеченец;
бурят.
Но необходим политический метауровень:
мы принадлежим одному государству при сохранении различающихся этнических принадлежностей.
Именно это означает многонациональное политическое сообщество.
Его сложность состоит в том, что оно должно одновременно сохранять:
русскую культурную центральность;
этническую субъектность других народов;
равную политическую принадлежность.
Ни один из этих элементов нельзя просто удалить.
5. Большинство и государство
Большинство имеет естественные демократические и культурные преимущества.
У него больше:
голосов;
медиа;
представителей;
культурного производства;
исторических символов.
Проблема появляется тогда, когда количественное большинство превращается в качественно более высокий тип гражданства.
Можно выразить кратко:
большинство имеет больше голосов. Но не больше гражданства.
Это не запрет большинству формировать политику.
Демократия без большинства невозможна.
Это запрет другой логики:
поскольку нас больше, государство принадлежит нам в более глубоком смысле.
Именно такой переход превращает большинство в символического хозяина, а меньшинство — в жильца общего государства.
6. Семантическая ловушка
«Народность» особенно удобна для политической риторики потому, что каждый способен услышать в ней собственный смысл.
Один:
русскую культуру.
Другой:
всё население России.
Третий:
традиционный народ против элит.
Четвёртый:
этническое большинство.
Пятый:
цивилизационную общность.
Эта неопределённость создаёт мобилизационную силу.
Но одновременно — аналитическую опасность.
Политическая программа способна сначала говорить от имени неопределённого «народа», а затем постепенно уточнять его так, что часть граждан оказывается за рамкой.
Поэтому любое современное обращение к народности должно сопровождаться вопросом:
кто именно входит в народ без оговорки?
Если ответ исключает политически полноправных граждан государства, возникает проблема.
7. От культурной центральности к политическому собственнику
Это главный переход главы.
Культура большинства может быть центральной.
Это историческая и социологическая реальность.
Но политическое собственничество — уже нормативный вывод.
Формула собственничества:
«Мы создали это государство, поэтому оно прежде всего наше».
Интеграционная формула:
«Мы сыграли центральную роль в создании государства, поэтому на нас лежит особая ответственность за то, чтобы оно оставалось общим».
Различие кажется риторическим.
Но политически оно огромно.
Первая модель спрашивает:
кто имеет преимущественное право?
Вторая:
кто несёт преимущественную ответственность за целое?
Именно здесь может быть переосмыслена сама идея государствообразующего народа.
Государствообразующая роль — это не титул собственности. Это функция интеграции.
Глава 14. Современная альтернатива триаде
Если историческая формула больше не подходит как нормативная модель современной России, необходима альтернатива.
Но она не должна быть построена как простое отрицание.
Не:
против православия;
против сильного государства;
против русского народа.
Такой ответ был бы и исторически, и политически бессмысленен.
Необходимо сохранить функции, которые старалась выполнять старая система:
духовную свободу и нравственную основу;
государственную способность к действию;
общую идентичность.
Но реализовать их через другую архитектуру.
Условно новую триаду можно сформулировать так:
Свобода совести ; гражданское равенство ; совместимая общероссийская идентичность.
Или шире:
культурное многообразие + равная принадлежность + общая государственная субъектность.
1. Свобода совести
Свобода совести занимает место конфессиональной нормативности.
Она не отрицает исторической роли православия.
Она делает эту роль совместимой с полной политической принадлежностью других граждан.
Её принцип:
религиозная идентичность человека не увеличивает и не уменьшает его гражданство.
Православный не становится менее православным.
Мусульманин — менее мусульманином.
Государство просто перестаёт измерять политическую полноту гражданина расстоянием до одной религиозной традиции.
Это особенно важно для самой религии.
Потому что вера освобождается от обязанности быть инструментом политической классификации.
2. Гражданское равенство
Гражданское равенство заменяет иерархию принадлежности.
Но необходимо понимать его не только юридически.
Законы могут провозглашать равенство, а символическая культура всё ещё делить граждан на:
более естественных;
менее естественных.
Поэтому требуется равенство принадлежности.
Оно означает:
гражданин татарского происхождения имеет не право «также участвовать в русском государстве», а равное право считать Российское государство своим;
мусульманин не является гостем православного большинства;
русский не является гостем в собственной стране;
представитель меньшинства также не является гостем.
Все — политические соучастники общей государственности.
Культурный масштаб групп различается.
Политическая полнота гражданства — нет.
3. Общая государственная идентичность
Равенства недостаточно.
Государство не существует как сумма раздельных групп, каждая из которых только защищает собственные права.
Необходим общий уровень.
Он отвечает на вопрос:
какое государство является политически нашим?
Общероссийская идентичность поэтому должна быть метаидентичностью.
Не новым этносом.
Не заменой русскости, татарскости или якутскости.
А уровнем, позволяющим человеку сказать:
«я остаюсь собой и именно поэтому могу полноценно принадлежать общей России».
Такая идентичность особенно важна как идентичность будущего.
Историческая память разных групп может различаться.
Но государство должно создавать общий ответ на вопрос:
какое будущее мы хотим строить вместе?
В этом смысле общая государственная идентичность является не только наследованием прошлого.
Она представляет собой контракт будущего.
4. Культурное многообразие
Многообразие не должно романтизироваться.
Различия способны порождать:
конфликты;
закрытые сообщества;
языковые барьеры;
социальную сегрегацию.
Поэтому лозунга:
«пусть все сохраняют различия»
недостаточно.
Задача государства сложнее:
сохранять продуктивное многообразие и одновременно увеличивать взаимодействие между различиями.
Это принципиально отличает интеграционную модель от простой сегментации.
Культурное многообразие полезно не тогда, когда группы живут параллельно.
А когда между ними существует густая сеть:
образовательных;
профессиональных;
экономических;
семейных;
интеллектуальных;
культурных связей.
Тогда различие не совпадает с политической границей.
5. Совместимые принадлежности
Это одно из центральных понятий всей альтернативной модели.
У человека не одна идентичность.
Он может быть:
русским и россиянином;
татарином и россиянином;
мусульманином и российским гражданином;
жителем Якутии и участником общего российского пространства;
человеком определённой профессии, региона, культуры и государства одновременно.
Политическая опасность возникает тогда, когда система заставляет выбрать:
или — или.
Интеграционная система увеличивает количество конструкций:
и — и.
Не:
или русский, или россиянин.
А:
русский и россиянин.
Не:
или региональный патриот, или государственный.
А:
любовь к региону как одна из форм принадлежности России.
Именно поэтому:
устойчивое сложное государство должно стремиться не к минимальному числу идентичностей, а к максимальной совместимости идентичностей.
6. Российская государственность без иерархии граждан
Теперь можно собрать новую конструкцию.
Она не предполагает бесцветного государства.
Россия остаётся исторически конкретной.
С русским языком.
Русской культурной центральностью.
Православным наследием.
Мусульманскими, буддийскими, иудейскими и другими традициями.
Различающимися регионами.
Сложной историей.
Но ни один из этих факторов не должен превращаться в шкалу гражданской полноценности.
Современная интеграционная вертикаль поэтому выглядит иначе:
свобода совести
; равенство принадлежности
; совместимые идентичности
; общая государственная субъектность.
Она отвечает на те же фундаментальные задачи, которые всегда стоят перед большим государством:
что нас связывает;
как нами управлять;
кто входит в наше «мы».
Но отвечает иначе.
Не:
одна нормативная вера.
А:
свобода совести при признании огромной исторической роли религиозных традиций.
Не:
максимальная персонализация власти.
А:
сильные государственные институты, способные действовать и исправлять собственные ошибки.
Не:
народ как политически привилегированная этническая категория.
А:
русский народ как центральная государствообразующая сила внутри общего политического сообщества всех граждан России.
В этом и состоит переход от исторического охранительного кода к современной интеграционной модели.
Старая триада стремилась ответить на вопрос:
как сохранить государство через единство веры, власти и народности?
Новая должна отвечать:
как сохранить большое сложное государство через совместимость различий, равенство принадлежности и общую политическую субъектность?
Именно этот переход принципиален для всей теории квазипатриотизма.
Потому что государство XXI века невозможно сохранить простым воспроизводством политических технологий XIX века.
Сохранить историческую Россию — не значит законсервировать одну её историческую форму.
Напротив.
Иногда верность государству требует отказаться от формы, которая когда-то его сохраняла, но в новых условиях способна разделять его граждан.
Именно поэтому зрелый патриотизм относится к традиции не как к приказу прошлого.
А как к наследию, которое необходимо понять, сохранить, переосмыслить и сделать совместимым с реальностью страны, существующей сегодня.
Тогда православие остаётся великой религиозной и культурной традицией — не становясь политическим фильтром.
Сильная власть остаётся необходимым государственным ресурсом — не поглощая государство личностью правителя.
Русский народ сохраняет историческую центральность — не превращая её в гражданскую иерархию.
И именно тогда историческое наследие перестаёт быть механизмом возвращения в прошлое.
Оно становится ресурсом построения будущего.
****
Часть IV. Морфология квазипатриотизма
До сих пор квазипатриотизм рассматривался главным образом как общий механизм: патриотическое намерение может расходиться с объективным государственным результатом; нормативный гражданин способен породить иерархию принадлежности; иерархия — лояльностный налог; лояльностный налог — политизацию различий.
Теперь необходимо перейти от общей теории к морфологии.
Квазипатриотизм не является одной идеологией.
У него нет единого манифеста.
Нет обязательной партийной организации.
Нет одного исторического источника.
Он способен возникать внутри очень разных политических мировоззрений, если они начинают решать задачу сохранения государства через сужение круга безусловных своих.
Поэтому правильнее говорить о нескольких морфологических типах.
Они могут существовать отдельно.
Могут соединяться.
Могут усиливать друг друга.
Этнонационалистическая форма способна соединяться с конфессиональной.
Имперская — с государственно-персоналистской.
Миграционно-ксенофобская — с цивилизационно-эксклюзивистской.
Чем больше таких элементов объединяются внутри единой политической системы, тем выше вероятность того, что квазипатриотизм перестанет быть отдельной риторической особенностью и станет структурой политической принадлежности.
Глава 15. Этнонационалистический квазипатриотизм
Этнический вопрос является одним из наиболее чувствительных вопросов российской государственности.
И прежде всего — русский вопрос.
Невозможно серьёзно говорить о будущем России, игнорируя положение русского народа.
Но столь же невозможно говорить о будущем России так, будто русская идентичность и российская государственность полностью совпадают.
Именно в напряжении между этими двумя утверждениями возникает пространство этнонационалистического квазипатриотизма.
1. Русский вопрос
Русский вопрос существует объективно.
Он включает:
демографию;
культурное воспроизводство;
состояние русского языка;
региональные различия;
миграционные процессы;
социальное положение;
историческую память;
идентичность;
отношение русского большинства к государству.
Поэтому попытка объявить сам русский вопрос подозрительным была бы ошибочной.
Большой народ имеет право обсуждать:
своё будущее;
собственную культуру;
демографические проблемы;
состояние языка;
историческое наследие.
Более того, государство, которое не умеет говорить о проблемах большинства, создаёт политический вакуум.
Этот вакуум почти неизбежно займут радикалы.
Следовательно, задача состоит не в подавлении русского вопроса.
Она состоит в правильной политической постановке русского вопроса.
Вопрос может звучать:
«Как обеспечить развитие русского народа внутри сильной многонациональной России?»
А может:
«Почему русский народ должен делить государство с другими народами на равных?»
Это уже две различные логики.
Первая предполагает развитие большинства внутри общего государства.
Вторая постепенно превращает общее государство в предмет этнической собственности.
Именно здесь проходит граница.
2. Большинство как культурный центр
В любой сложной системе существуют центры.
Россия также имеет культурный центр.
Русский язык является главным языком межрегиональной и межэтнической коммуникации.
Русская литература, историческая память, культурные формы и демографический масштаб русского народа объективно имеют общегосударственное значение.
Нет необходимости искусственно отрицать эту центральность ради формального равенства культур.
Равенство граждан не означает одинакового масштаба культур.
Малочисленный народ и многомиллионный народ не могут обладать одинаковой демографической массой, одинаковым объёмом культурного производства, одинаковой географической распространённостью.
Но из этого не следует политическое неравенство принадлежности.
Именно здесь необходимо различать:
культурную центральность
и
политическую привилегию.
Культурный центр способен выполнять интеграционную функцию.
Он создаёт:
общий язык;
общий культурный рынок;
общую систему символов;
пространство взаимной переводимости.
Чем сильнее такая культура, тем больше людей различных этнических происхождений способны участвовать в ней.
В этом смысле величие русской культуры может измеряться не только количеством русских, которые её воспроизводят, но и количеством нерусских граждан России, для которых она также является частью собственной культуры.
Это и есть интеграционная центральность.
3. Большинство как политический хозяин
Проблема начинается при незаметном переходе.
Сначала утверждается:
русские являются крупнейшим народом России.
Затем:
русские сыграли центральную роль в формировании российской государственности.
Оба утверждения сами по себе могут быть исторически и политически содержательными.
Но далее появляется:
следовательно, Россия прежде всего принадлежит русским.
Здесь возникает новый тип отношения.
Большинство превращается из:
культурного центра
в:
символического собственника государства.
Остальные граждане при этом могут сохранять все юридические права.
Но меняется сама формула принадлежности.
Не:
«Россия — наше общее государство».
А:
«Россия — русское государство, в котором другие народы также имеют своё место».
Различие огромно.
В первой модели нерусский гражданин является соучастником государства.
Во второй — участником государства, исходный хозяин которого определён заранее.
Именно здесь возникает политическая иерархия.
4. «Россия для русских»
Формула «Россия для русских» привлекательна своей кажущейся простотой.
В ней соединяются:
защита большинства;
историческая справедливость;
реакция на миграционные проблемы;
страх культурного вытеснения;
ощущение, что русский народ недостаточно политически представлен как отдельный субъект.
Но для многонационального государства эта формула содержит фундаментальную проблему.
Что означает слово «для»?
Если:
Россия должна хорошо относиться к русскому народу, обеспечивать развитие его языка, культуры, демографии и интересов, —
с этим принципиально совместима многонациональная государственность.
Но если:
Россия политически принадлежит русским преимущественно, —
возникает вопрос о статусе остальных.
Татарин — гражданин русского государства?
Якут — гражданин русского государства?
Чеченец — гражданин русского государства?
Или все они являются соучастниками своего общего Российского государства?
Это не игра словами.
Это выбор архитектуры принадлежности.
Именно поэтому этнонационалистическая формула, которая субъективно стремится сделать Россию сильнее и «более своей», способна объективно уменьшать количество людей, для которых Россия является безусловно своей.
В этом и заключается её возможная квазипатриотическая функция.
5. Государствообразующая роль
Понятие государствообразующего народа может иметь содержательный смысл.
Русский народ действительно играл центральную роль:
в создании государственных институтов;
освоении пространства;
формировании общего языка;
культурном развитии;
армии;
администрации;
науке;
экономике;
создании общегосударственного культурного пространства.
Но понятие «государствообразующий» допускает две интерпретации.
Первая:
тот, кто создал государство, получает преимущественное право на него.
Вторая:
тот, кто создаёт государство, несёт особую ответственность за способность этого государства удерживать и интегрировать целое.
Первая превращает историческую заслугу в политическую ренту.
Вторая — в государственную обязанность.
Именно вторая интерпретация значительно лучше соответствует смыслу самого слова «государствообразующий».
Если деятельность группы уменьшает государство, отчуждает его граждан и повышает вероятность территориальной дезинтеграции, она перестаёт быть государствообразующей независимо от национального самоназвания.
6. Государствообразующая ответственность
Отсюда возникает принцип, важный для всей книги:
чем центральнее положение большинства, тем выше не только его политический вес, но и его ответственность за целостность системы.
У меньшинства меньше возможностей сделать собственную культуру общегосударственной нормой.
У большинства — больше.
Следовательно, у большинства выше способность:
интегрировать;
но и выше способность исключать.
Поэтому государствообразующая ответственность означает:
защищать собственную культуру, не превращая её в фильтр гражданства;
развивать русский язык как общую инфраструктуру, не превращая дополнительные языки в доказательство меньшей лояльности;
обсуждать русский вопрос, не создавая вопроса о политической полноценности нерусских;
бороться с русофобией, не переходя к этническому принципу коллективного ответа;
видеть русский народ как ядро, способное удерживать целое.
В этом смысле величие большинства сложнее привилегии.
Привилегия требует получить больше.
Интеграция требует нести больше ответственности за общую систему.
7. Как национализм большинства национализирует государство
Именно здесь проявляется структурное отличие национализма большинства.
Национализм меньшинства может:
создавать организации;
требовать автономии;
мобилизовать группу;
радикализировать идентичность.
Но большинство обладает дополнительным ресурсом:
оно способно сделать собственную идентичность невидимой как групповую и видимой как общегосударственную норму.
Тогда происходит последовательность:
культура большинства воспринимается как культура государства;
историческая память большинства — как единственно общая память;
религия большинства — как духовная основа государства;
интересы большинства — как национальные интересы в целом;
символы большинства — как нейтральные государственные символы.
Так государство постепенно национализируется.
Это не обязательно происходит через изменение конституции.
Значительно раньше меняется политический язык.
Именно поэтому национализм большинства обладает особой государственной мощностью.
Главная формула:
национализм большинства опаснее национализма меньшинства не потому, что большинство нравственно хуже, а потому, что только большинство способно национализировать само государство.
Глава 16. Конфессиональный квазипатриотизм
Конфессиональный квазипатриотизм возникает не из религиозности.
Он возникает из превращения религии в критерий политической и цивилизационной полноценности.
Человек может быть глубоко религиозным и одновременно выступать за безусловное равенство граждан различных вер.
И наоборот, человек может практически не участвовать в религиозной жизни, но использовать религиозную идентичность как политический маркер.
Именно второй уровень особенно важен для анализа.
1. Религия и государственная идентичность
Религия способна укреплять государство.
Она создаёт:
моральные сообщества;
благотворительность;
социальную солидарность;
историческую преемственность;
культурный капитал.
Но религиозная идентичность и государственная идентичность отвечают на разные вопросы.
Первая:
во что я верю?
Вторая:
какое государство является моим?
Они могут совпадать.
Но не обязаны.
Россия включает людей различных религий.
Следовательно, государственная идентичность должна находиться на уровне, способном включать все эти конфессиональные различия.
Если она спускается до уровня одной религии, часть граждан оказывается символически дальше от центра.
2. Правильная вера
Конфессиональная иерархия редко начинается с открытого заявления:
«граждане другой религии хуже».
Обычно действует более мягкая конструкция.
Одна вера описывается как:
исторически настоящая;
духовно нормальная;
государствообразующая;
цивилизационно правильная.
Остальные признаются.
Уважаются.
Имеют права.
Но оказываются не центральными.
Так создаётся не юридическая, а символическая вертикаль.
Проблема возникает тогда, когда эта вертикаль начинает отвечать уже не только на вопрос:
какая религия исторически сильнее повлияла на большинство?
Но и:
какая религия делает гражданина более органичной частью страны?
Вот здесь историко-культурное различие превращается в политическое.
3. Политическая сакрализация
Сакрализация власти и государства является древним механизмом политической легитимации.
Она способна создавать мощную коллективную мобилизацию.
Если государство представляется не просто юридической системой, а носителем высшей духовной миссии, политическая лояльность получает религиозное измерение.
Но возникает риск.
Обычный политический спор начинает восприниматься как спор о святыне.
Критик власти может превращаться не просто в оппонента, а в человека, посягающего на сакральный порядок.
Политическая ошибка становится труднее исправимой, потому что признание ошибки начинает означать символическое осквернение.
Чем сильнее сакрализация, тем выше цена сомнения.
4. Религиозная десакрализация
Но существует и обратный эффект.
Чем активнее религиозный символ используется в:
политической рекламе;
идеологической мобилизации;
государственной символике;
риторической маркировке своих и чужих,
тем больше он подвергается инструментализации.
Вера становится политическим знаком.
Крест — идентификационной эмблемой.
Принадлежность к религии — элементом гражданского профиля.
Возникает парадокс:
политическая сакрализация религии способна сопровождаться её религиозной десакрализацией.
То есть общественная видимость религиозных символов увеличивается, а их собственно религиозное содержание может становиться вторичным относительно политического.
Это опасно и для государства, и для самой религии.
5. Равенство конфессий и различие их исторического масштаба
Интеграционная модель не требует утверждать, что все религии сыграли одинаковую роль в истории России.
Это было бы исторически искусственно.
Различаются:
масштаб;
численность;
география;
историческое влияние;
культурное наследие.
Но отсюда не следует разная степень гражданства.
Необходимо различать:
историческое неравенство культурного масштаба
и
политическое равенство принадлежности.
Православие может быть значительно более заметным в истории русской культуры, чем некоторые другие традиции.
Но современный гражданин России не получает больше или меньше государства вследствие этой исторической разницы.
Именно эта формула позволяет одновременно избежать:
исторического нивелирования
и
конфессиональной иерархии.
6. Религиозный внутренний чужой
Религиозный внутренний чужой возникает тогда, когда вероисповедание начинает объяснять политическую потенциальную чуждость.
Например:
мусульманин рассматривается через возможность радикального ислама;
верующий с транснациональными религиозными связями — через возможное внешнее влияние;
атеист — как человек, якобы оторванный от духовных основ страны.
Проблема здесь не в том, что религиозный радикализм не существует.
Он существует и требует противодействия.
Проблема в категориальном переносе:
радикал определённой религии ; потенциальная подозрительность всей религиозной категории.
Так государство начинает увеличивать число людей, вынужденных постоянно доказывать:
«моя вера не делает меня менее российским».
Именно это является конфессиональной формой лояльностного налога.
Глава 17. Имперский и реваншистский квазипатриотизм
Историческая память о большой державе естественно создаёт чувство утраты, если её территория, влияние или международный статус сокращаются.
Поэтому имперская и реваншистская ностальгия не нуждается в искусственном объяснении.
Она может иметь реальные исторические, культурные и психологические основания.
Но политическая проблема начинается тогда, когда величие государства начинает измеряться преимущественно пространством и прошлым.
1. Имперская память
Имперская память содержит:
образ большого пространства;
военную мощь;
политический центр;
включённость многих народов;
внешнеполитическое влияние;
историческое величие.
Для России этот пласт невозможно просто удалить из общественного сознания.
Империя является частью истории.
Проблема возникает не в памяти.
Она появляется, когда прошлое превращается в нормативное требование к настоящему.
То есть:
если когда-то территория входила в государство, её отсутствие сегодня воспринимается как незавершённая историческая несправедливость.
Так историческая память становится программой.
2. Географическое величие
Большая территория действительно является ресурсом.
Она даёт:
природные ресурсы;
стратегическую глубину;
рынок;
разнообразие;
геополитический вес.
Но территория — не единственное измерение силы.
Государство может иметь огромную площадь и низкую плотность:
экономических;
социальных;
институциональных;
культурных связей.
Поэтому географический размер должен быть дополнен другим понятием:
интеграционный размер.
Он показывает не то, сколько пространства находится внутри границы, а насколько прочно это пространство включено в общую систему.
3. Территория как мера силы
Если территория превращается в главный показатель величия, возникает простой политический критерий:
больше территории — больше государство;
меньше территории — слабее государство.
Но в реальности возможна другая зависимость.
Добавление территории может одновременно увеличивать:
военную стоимость;
управленческую сложность;
этнополитические противоречия;
инфраструктурные издержки;
внешнее давление.
Следовательно, территория является ресурсом только тогда, когда государство способно её интегрировать.
Именно поэтому масштаб без связности не равен силе.
4. Историческая справедливость
Практически вся политическая география мира содержит исторические травмы.
Границы менялись.
Народы переселялись.
Империи распадались.
Территории переходили между государствами.
Поэтому понятие исторической справедливости чрезвычайно мощно эмоционально.
Но оно содержит опасность бесконечной обратной ретроспекции.
Какой год считать справедливым?
Какую границу?
Чью память?
Как оценивать население, сформировавшееся позднее?
Историческая справедливость может быть важной частью политического аргумента.
Но если она становится абсолютной, настоящее превращается в заложника прошлого.
5. Реванш
Реваншизм начинается тогда, когда исправление исторического поражения становится центральным критерием современного государственного достоинства.
Само стремление восстановить влияние или престиж не обязательно квазипатриотично.
Проблема возникает тогда, когда:
экономические;
демографические;
институциональные;
интеграционные последствия
начинают оцениваться как вторичные относительно символического возвращения величия.
Тогда государство может побеждать в пространственной логике и проигрывать в логике собственной внутренней устойчивости.
6. Экстенсивный и интеграционный размер государства
Полезно различать два измерения.
Экстенсивный размер — территория, население, ресурсы.
Интеграционный размер — количество людей, институтов и регионов, реально включённых в плотное общее политическое пространство.
Большое государство может быть:
географически огромным
и
интеграционно фрагментированным.
И наоборот, меньшая территория может обладать значительно более высокой плотностью внутренней связи.
Именно поэтому будущее России нельзя измерять только картой.
Необходимо измерять и качество принадлежности.
7. Когда увеличение пространства уменьшает связность
Имперский квазипатриотизм возникает там, где территориальное увеличение рассматривается как безусловный плюс независимо от способности государства:
интегрировать население;
создавать общую идентичность;
поддерживать институты;
обеспечивать экономические связи.
В результате государство способно стать:
больше на карте
и
меньше как система.
Именно поэтому патриотическая задача состоит не только в сохранении пространства.
Но и в том, чтобы внутри пространства существовало политическое «мы», достаточно сильное для его удержания.
Глава 18. Государственно-персоналистский квазипатриотизм
Государственно-персоналистская форма возникает тогда, когда несколько различных уровней политической реальности начинают восприниматься как один.
Россия.
Государство.
Власть.
Руководитель.
Чем сильнее они сливаются, тем легче политическое несогласие превращается в вопрос патриотической лояльности.
1. Государство
Государство — долговременная институциональная система.
Оно включает:
право;
территорию;
органы власти;
силовые структуры;
бюрократию;
суды;
политические институты;
граждан.
Оно существует дольше любой конкретной администрации.
Следовательно, государственный интерес принципиально шире интереса текущего руководства.
Без этого различия невозможно говорить об институциональной устойчивости.
2. Власть
Власть — механизм принятия решений в конкретный период.
Она необходима.
Государство без эффективной власти не способно:
поддерживать порядок;
защищать границы;
проводить политику;
реагировать на кризисы.
Но власть — инструмент государства, а не его полное тождество.
Когда эти понятия сливаются, защита власти начинает автоматически называться защитой государства.
3. Руководитель
Лидер способен играть огромную роль.
Особенно в условиях:
войны;
кризиса;
реформ;
политической трансформации.
Но именно поэтому слишком высокая зависимость системы от личности создаёт риск.
Если государство полноценно функционирует только при конкретном человеке, его сила частично является неинституционализированной.
Настоящая государственная устойчивость должна переживать:
смену лидеров;
смену поколений;
коррекцию курса.
4. Сжатие различий
Главный механизм персонализма:
Россия ; государство ; власть ; лидер.
После такого сжатия критика последнего уровня воспринимается как нападение на первый.
Так возникает патриотическая ловушка.
Человек вынужден выбирать между:
лояльностью стране
и
согласием с руководителем,
хотя эти вещи логически не тождественны.
Это уменьшает пространство патриотической критики.
5. Лояльность и компетентность
Особенно опасная институциональная проблема появляется, когда лояльность становится важнее способности.
Руководитель получает всё больше хороших новостей.
Всё меньше возражений.
Всё больше подтверждений собственной картины.
Так политическая надёжность кадров может увеличиваться одновременно с ухудшением качества решений.
Но государство нуждается не в максимальном количестве людей, которые никогда не возражают.
Оно нуждается в людях, способных:
видеть проблему;
сообщить о ней;
предложить решение;
нести ответственность.
Поэтому компетентная критика иногда является более высокой формой лояльности, чем демонстративное согласие.
6. Патриотическая критика
Патриотическая критика основана на формуле:
«я считаю это решение ошибочным именно потому, что считаю Россию своей страной».
Она отличается от враждебной деятельности.
Но если система не умеет различать эти два явления, она теряет часть собственного интеллектуального ресурса.
Государство начинает слышать меньше неприятной информации.
Это может создавать краткосрочное ощущение единства.
Но долгосрочно повышает вероятность крупной неоткорректированной ошибки.
7. Персонализация как риск устойчивости
Таким образом, государственно-персоналистский квазипатриотизм содержит парадокс.
Он стремится укрепить государство через максимальное усиление политического центра.
Но способен:
сократить обратную связь;
ухудшить кадровую селекцию;
повысить зависимость от одного субъекта;
усложнить преемственность;
отождествить политический спор с государственным конфликтом.
То есть усиление текущей управленческой вертикали может сопровождаться ослаблением долгосрочной адаптивности государства.
Глава 19. Миграционно-ксенофобский квазипатриотизм
Миграционная тема особенно легко радикализируется.
Причина проста:
она соединяет реальные проблемы повседневной жизни с идентичностью.
Жильё.
Рабочие места.
Преступность.
Школы.
Язык.
Городская среда.
Социальные нормы.
Это реальные вопросы.
Именно поэтому ошибочно объявлять любой жёсткий разговор о миграции ксенофобией.
Но столь же ошибочно превращать реальные миграционные проблемы в этническую классификацию людей.
1. Реальность миграционных проблем
Государство имеет право и обязанность:
контролировать границы;
определять миграционную политику;
пресекать нелегальную миграцию;
бороться с преступностью;
требовать соблюдения закона;
устанавливать требования языковой и социальной адаптации;
контролировать работодателей и посредников;
бороться с криминальными сетями.
Отрицание этих проблем только усиливает радикальные движения.
Квазипатриотизм возникает не из самого требования порядка.
Он возникает из этнизации порядка.
2. Правовой статус и этническое происхождение
Основной принцип рациональной политики:
юридическая категория должна оставаться юридической.
Необходимо различать:
гражданина России;
легально находящегося иностранца;
нелегального мигранта;
человека, нарушившего миграционные правила;
преступника;
участника организованной преступной группы.
Каждая категория требует своей реакции.
Этничность не заменяет правовой статус.
Именно поэтому человек определённой внешности не становится мигрантом автоматически.
3. Мигрант как административная категория
В корректном смысле мигрант — человек, перемещающийся между территориями или государствами в рамках определённого правового статуса.
Это административная категория.
Она предполагает конкретные вопросы:
имеет ли человек право находиться в стране;
работать;
сколько времени;
выполняет ли требования;
нарушал ли закон.
Все эти вопросы проверяемы индивидуально.
4. Мигрант как этническая категория
Квазипатриотический переход происходит тогда, когда слово «мигрант» начинает обозначать уже не правовое положение, а тип внешности или происхождения.
Тогда человек может:
родиться в России;
иметь российское гражданство;
никогда не мигрировать,
но социально восприниматься как «мигрант».
Это чрезвычайно важный сдвиг.
Административная категория становится этнической.
И вслед за этим реальные проблемы миграции начинают переноситься на часть собственных граждан.
5. Гражданин как символический мигрант
Так возникает парадоксальный феномен:
гражданин становится символическим мигрантом в собственной стране.
Ему могут задавать вопрос:
«откуда ты?»
Он отвечает:
«из России».
Но ожидается другой ответ:
название этнического происхождения.
Это означает, что человек символически воспринимается как находящийся не вполне внутри нормативного образа страны.
Если такое восприятие становится массовым, миграционная политика начинает производить уже не только отношения:
граждане — иностранцы,
но:
нормативные граждане — внутренне иностранные граждане.
Именно здесь возникает прямой мост к внутреннему чужому.
6. Преступность и коллективизация ответственности
Преступность является индивидуальным действием.
Организованная преступность — деятельностью конкретной сети или структуры.
Но общественное сознание легко делает следующий шаг:
преступник относится к группе X;
следовательно, преступление характеризует группу X.
Особенно быстро это происходит в цифровой среде.
Этничность преступника становится заголовком.
Затем:
повторяется;
обобщается;
связывается с другими случаями;
создаёт ощущение закономерности.
Возникает вирусная этнизация преступления.
В результате:
человек совершил преступление
превращается в:
этническая группа совершает преступления.
Это уже коллективизация ответственности.
Государство, использующее такой принцип, фактически стимулирует защитную консолидацию группы.
7. Интеграционная миграционная политика
Альтернатива не заключается в открытии границ.
Она заключается в деэтнизации правового контроля.
Жёсткие требования могут быть полностью совместимы с интеграционной моделью:
знание русского языка;
законное пребывание;
формальная занятость;
уплата налогов;
соблюдение закона;
адаптация к базовым нормам общества;
отсутствие участия в экстремизме и преступности.
Но они должны применяться по статусу и поведению.
Не по лицу.
Не по фамилии.
Не по предполагаемой этничности.
При этом государство должно контролировать и другую сторону миграционного процесса:
недобросовестных работодателей;
коррупцию;
торговлю документами;
криминальных посредников;
эксплуатацию мигрантов;
формирование закрытых нелегальных рынков труда.
Рациональная миграционная политика поэтому может быть строгой.
Но её строгость должна быть юридической, а не этнической.
Глава 20. Цивилизационно-эксклюзивистский квазипатриотизм
Цивилизационная идентичность может быть мощным ресурсом суверенитета.
Большая страна неизбежно осмысливает:
свою историю;
особый культурный опыт;
место в мире;
отношения с другими центрами силы.
Но цивилизационное самоопределение также может превратиться в систему исключения.
Граница проходит через различие:
суверенность
и
страх чужого.
1. Цивилизационная субъектность
Цивилизационная субъектность означает способность общества:
самостоятельно формулировать цели;
сохранять культурную память;
создавать собственные институты;
оценивать внешние идеи;
участвовать в глобальном взаимодействии не как пассивный объект, а как субъект.
Это важнейший ресурс.
Без него государство легко становится интеллектуально зависимым от чужих моделей.
Но субъектность не требует изоляции.
Субъект отличается от объекта прежде всего способностью выбирать.
2. Цивилизационный суверенитет
Суверенитет означает:
мы сами определяем, что принимать;
что отвергать;
что адаптировать;
что создавать заново.
То есть внешняя идея оценивается по:
качеству;
совместимости;
эффекту.
А не только по происхождению.
Именно поэтому зрелый цивилизационный суверенитет способен быть открытым.
Он заимствует без подчинения.
Учится без растворения.
Конкурирует без самоизоляции.
3. Цивилизационный страх
Страх действует иначе.
Он говорит:
чужое опасно потому, что чужое.
Иностранное происхождение начинает выполнять функцию отрицательного сертификата.
Появляется логика:
если идея западная — она подозрительна;
если культурная практика чужая — она размывает идентичность;
если человек связан с внешним миром — его лояльность требует дополнительной проверки.
Так суверенность превращается в защитную герметизацию.
Основная формула:
цивилизационная суверенность означает способность выбирать, что заимствовать и что отвергать; цивилизационный страх означает необходимость отвергать потому, что оно чужое.
4. Чужая идея и плохая идея
Это принципиальное различие.
Идея может быть плохой.
Потому что:
не работает;
несправедлива;
опасна;
противоречит интересам государства.
Но «чужая» и «плохая» — разные свойства.
Россия сама исторически развивалась через огромный объём внешних заимствований:
технологических;
организационных;
научных;
культурных.
Но заимствование не означает отсутствие субъектности.
Субъектность определяется тем, кто принимает решение и как перерабатывается заимствованное.
Если происхождение идеи становится важнее содержания, государство теряет способность учиться.
5. Международные связи
Современная наука, экономика, культура, религия и технологии транснациональны.
Поэтому международная связь сама по себе не является отклонением.
Она может быть каналом:
развития;
торговли;
исследований;
культурного обмена;
но также влияния и разведывательной деятельности.
Именно поэтому требуется точность.
Необходимо различать:
контакт;
финансирование;
координацию;
управление;
агентурную связь.
Если все эти уровни объединяются в одну категорию подозрения, государство платит высокую интеллектуальную цену.
6. Внутренний «чужой цивилизации»
Цивилизационный эксклюзивизм создаёт особую фигуру внутреннего чужого.
Это может быть человек, который:
говорит на русском;
является гражданином;
не совершает противоправных действий;
но культурно считается слишком западным, слишком восточным, слишком либеральным, слишком космополитичным или иначе не совпадающим с нормативным цивилизационным образом.
Тогда принадлежность начинает определяться не государством, а культурно-идеологической совместимостью.
Возникает новая форма лояльностного налога:
докажи, что твои внешние культурные связи не делают тебя менее своим.
7. Герметизация и интеллектуальное самообеднение
Максимальная закрытость кажется безопасной.
Меньше внешнего влияния.
Меньше чужих идей.
Меньше каналов воздействия.
Но закрытая система теряет другое:
информацию;
сравнение;
конкуренцию;
обучение;
интеллектуальную рекомбинацию.
В результате защита от внешнего воздействия может перерасти в снижение собственной способности к развитию.
Это и есть квазипатриотический парадокс цивилизационной герметизации:
желание защитить субъектность страны приводит к уменьшению интеллектуальных ресурсов этой субъектности.
Поэтому рациональная альтернатива находится между двумя крайностями.
Не:
безусловное принятие внешнего.
И не:
безусловное отрицание внешнего.
А:
суверенный отбор.
Государство достаточно сильное, чтобы сказать «нет».
Но и достаточно уверенное, чтобы сказать «да», когда внешняя идея полезна.
Итог Части IV
Рассмотренные формы квазипатриотизма различаются по объекту.
Этнонационалистическая защищает народ.
Конфессиональная — духовную традицию.
Имперская — исторический масштаб.
Государственно-персоналистская — силу власти.
Миграционно-ксенофобская — безопасность и культурную устойчивость.
Цивилизационно-эксклюзивистская — суверенность.
Ни одна из этих целей сама по себе не является патологической.
Россия действительно нуждается:
в развитии русского народа;
сохранении религиозного и культурного наследия;
исторической памяти;
сильной государственности;
управляемой миграции;
цивилизационной субъектности.
Квазипатриотизм возникает не на уровне цели.
Он возникает при выборе механизма.
Русский народ защищается через уменьшение политической принадлежности нерусских.
Православие — через превращение религии в критерий российскости.
Государство — через отождествление с текущей властью.
Историческое величие — через абсолютную территориальную метрику.
Миграционная безопасность — через этническую категоризацию граждан.
Цивилизационный суверенитет — через герметизацию.
И во всех случаях повторяется одна структура:
защита ценного элемента ; превращение этого элемента в нормативный критерий всего государства ; уменьшение полноты принадлежности тех, кто критерию не соответствует ; рост внутренних границ.
Поэтому общей формулой морфологии квазипатриотизма является не:
«не надо защищать русских, православие, государство, границы или цивилизацию».
А:
«нельзя защищать часть сложного государства способом, который разрушает способность частей оставаться одним государством».
Именно после этого морфологического анализа можно перейти к следующему уровню.
Как политическая иерархия превращается в повседневную?
Как слова, стереотипы и коллективные подозрения формируют социальную инфраструктуру будущего конфликта?
Как возникает микрофашизация?
И каким образом из миллионов небольших различений между «более своими» и «менее своими» может постепенно возникнуть большая внутренняя граница?
Этому посвящена следующая часть.
******
Часть V. Микрофашизация и производство внутреннего чужого
До сих пор квазипатриотизм рассматривался преимущественно на уровне политических идей, программ и моделей государства.
Но ни одна большая политическая конструкция не существует только в программах.
Она должна быть воспроизведена миллионами повседневных действий:
словами;
шутками;
способами описания преступлений;
ожиданиями;
страхами;
неформальными правилами;
тем, кому автоматически доверяют;
тем, от кого заранее ожидают угрозы.
Именно на этом уровне формируется социальная инфраструктура, которая позднее способна поддержать значительно более жёсткие политические формы.
Поэтому между обычным предубеждением и институциональным фашизмом необходимо видеть не только пропасть, но и возможные промежуточные состояния.
Однако это требует крайней терминологической осторожности.
Не всякий стереотип является фашизмом.
Не всякое оскорбление — фашизация.
Не всякая ксенофобия — фашистская идеология.
Не всякая политика жёсткой безопасности — фашистская.
Если назвать фашизмом всё неприятное, дискриминационное или авторитарное, понятие перестаёт что-либо объяснять.
Поэтому в рамках разработанного ранее теоретического аппарата вводится понятие микрофашизации.
Оно обозначает не «малый фашизм», а распространение на повседневном уровне отдельных элементарных операций, которые при определённой концентрации и институционализации способны войти в состав более широкой фашизирующей системы.
Ключевой вопрос этой части:
как человек перестаёт восприниматься как человек с определёнными свойствами и начинает восприниматься прежде всего как экземпляр политически значимой группы?
И следующий:
что происходит, когда принадлежность к этой группе начинает определять не только степень доверия, но и объём моральных прав?
Глава 21. От предубеждения к политической иерархии
Между бытовым стереотипом и политическим исключением существует несколько переходов.
Они не являются неизбежными.
Большинство стереотипов никогда не превращается в политическую систему.
Но если определённые механизмы начинают усиливать друг друга, образуется последовательность:
стереотип
; предубеждение
; категориальное мышление
; иерархия
; моральная асимметрия
; политическая норма.
Именно эта последовательность представляет интерес для теории квазипатриотизма.
1. Стереотип
Человеческое мышление неизбежно использует категории.
Мы не способны каждый раз заново анализировать каждого встреченного человека как совершенно уникальный объект.
Поэтому сознание создаёт обобщения.
О людях определённой профессии.
Возрасте.
Регионе.
Культуре.
Национальности.
Религии.
В этом смысле стереотипизация является обычным свойством мышления.
Она становится политически значимой не в момент самого существования категории, а тогда, когда категории приписываются:
устойчивые моральные качества;
политическая надёжность;
опасность;
интеллектуальные способности;
склонность к преступлению;
степень цивилизованности.
Например, фраза:
«в этой группе распространена определённая культурная практика»
может быть эмпирическим утверждением, которое подлежит проверке.
Но фраза:
«они такие»
уже переносит свойство на группу как сущность.
Это первый важный переход:
от статистической вероятности —
к категорическому представлению о человеке.
Особенно опасны стереотипы, связанные с неизменяемыми признаками.
Если человеку сообщают, что его происхождение определяет его свойства, он практически лишён возможности выйти из предписанной категории.
2. Предубеждение
Стереотип становится предубеждением, когда к нему присоединяется устойчивая оценка.
Не просто:
«они отличаются».
А:
«их отличие делает их хуже, опаснее, менее надёжными или менее желательными».
Предубеждение способно существовать без политической программы.
Человек может испытывать неприязнь и при этом не требовать изменить государственный порядок.
Именно поэтому нельзя автоматически объявлять всякое предубеждение фашизацией.
Но предубеждение создаёт важную предпосылку.
Оно позволяет заранее интерпретировать поступок в зависимости от группы совершившего его человека.
Одинаковое действие двух людей начинает получать различное объяснение.
Если преступление совершил представитель своей группы:
это плохой человек.
Если представитель чужой:
это проявление их культуры.
Если свой политик коррупционер:
это коррупционер.
Если чужой:
вот какие они.
Именно здесь появляется асимметрия причинного объяснения.
Личность своего сохраняется.
Личность чужого растворяется в категории.
3. Категориальное мышление
Категориальное мышление становится политически опасным тогда, когда группа начинает рассматриваться как основной субъект действия.
Не:
«Иван совершил преступление».
А:
«русские сделали».
Не:
«конкретный мигрант нарушил закон».
А:
«мигранты сделали».
Не:
«радикальный проповедник распространял экстремистские идеи».
А:
«мусульмане распространяют».
Человек становится представителем.
Его поступок — проявлением группы.
И наоборот:
действия других представителей группы начинают переноситься на него.
Так возникает логика коллективного субъекта.
Она чрезвычайно удобна политически.
Миллионы отдельных людей трудно мобилизационно представить.
Категория проста.
«Они».
«Мы».
«Чужие».
«Наши».
Категориальное мышление снижает информационную сложность общества.
Но вместе с ней оно снижает и точность.
В реальности этническая или религиозная группа внутренне неоднородна.
В неё входят:
богатые и бедные;
консерваторы и либералы;
верующие и неверующие;
лояльные и нелояльные;
преступники и законопослушные;
радикалы и умеренные.
Категориализация стирает эту внутреннюю структуру.
Человек перестаёт существовать как политически отдельная единица.
Это уже важная предпосылка коллективизации ответственности.
4. Иерархия
Следующий переход происходит тогда, когда различия между категориями получают вертикальное измерение.
Не просто:
мы разные.
А:
мы выше.
Выше по:
культуре;
цивилизованности;
исторической значимости;
государственной полезности;
моральности;
религиозной правильности;
политической надёжности.
Именно появление вертикали отличает обычное различие от иерархической модели общества.
До этого две группы могут конфликтовать, но признавать друг друга равными политическими субъектами.
После появления иерархии одна начинает считаться:
нормативной,
а другая:
отклоняющейся.
Это принципиальный момент.
Потому что при горизонтальном различии возникает вопрос:
как нам сосуществовать?
При вертикальном:
какое место они должны занимать относительно нас?
Так культурное различие превращается в политическую архитектуру.
5. Моральная асимметрия
Иерархия становится значительно опаснее, когда начинает изменять моральную оценку одинаковых действий.
Возникает двойной стандарт.
Насилие своих объясняется:
самообороной;
эмоциями;
провокацией;
защитой Родины.
Насилие чужих:
их природой;
ненавистью;
варварством;
коллективной агрессивностью.
Жертва своей группы индивидуализируется:
имя;
семья;
биография;
фотография;
история жизни.
Жертва чужой группы может превращаться в статистику.
Так формируется моральная асимметрия.
Это ещё не обязательно означает полную дегуманизацию.
Но появляется принцип:
одинаковое событие имеет различный нравственный вес в зависимости от групповой принадлежности участников.
Особенно опасно, когда асимметрия распространяется на право.
Например:
к своим требуется индивидуальный подход;
к чужим допускается коллективная подозрительность.
Именно здесь иерархия начинает приближаться к политической норме.
6. Политическая норма
Последний переход происходит тогда, когда то, что раньше было:
предубеждением;
риторикой;
шуткой;
сетевым поведением,
начинает определять:
кадровую практику;
политику;
правоприменение;
образование;
информационные стандарты;
отношение государственных институтов.
Это уже институционализация различия.
Не обязательно юридическая.
Политическая норма может существовать и без прямого закона.
Например, определённая категория людей может формально обладать всеми правами, но фактически регулярно рассматриваться как:
более подозрительная;
менее надёжная;
требующая дополнительных доказательств лояльности.
Так бытовая граница получает институциональное продолжение.
Именно поэтому переход от предубеждения к политической иерархии можно представить следующим образом:
человек отличается
; человеку приписываются групповые свойства
; группа оценивается ниже
; к её представителям применяется другая моральная презумпция
; эта асимметрия становится допустимой политически.
На этом уровне мы приближаемся к понятию микрофашизации.
Глава 22. Микрофашизация
Термин «микрофашизация» требует особенно строгого определения.
Он был разработан в рамках более широкой авторской теории фашизма и используется здесь в специальном смысле.
Он не должен превращаться в обозначение любой грубости, национализма, авторитарности или несправедливости.
1. Определение
Микрофашизация — процесс распространения на повседневном, межличностном и локально-институциональном уровне элементарных операций групповой иерархизации, коллективизации ответственности, презумпции чуждости, морального исключения и дегуманизации, которые при достаточной плотности и политической организации способны становиться компонентами более широкой фашизирующей системы.
Ключевые слова здесь:
процесс;
элементарные операции;
плотность;
институционализация.
Отдельная фраза ещё не создаёт систему.
Отдельная шутка — тоже.
Но если миллионы взаимодействий регулярно воспроизводят одну и ту же структуру:
«мы более полноценны — они менее полноценны»,
возникает социальная среда, в которой более жёсткая иерархия встречает меньше морального сопротивления.
Поэтому:
микрофашизация — не малый фашизм. Это производство микроскопических элементов, из которых при определённых условиях может собираться фашизирующая политическая структура.
2. Почему не всякая ксенофобия есть фашизм
Ксенофобия исторически значительно старше фашизма.
Люди испытывали страх и неприязнь к чужим задолго до появления современных массовых идеологий.
Поэтому логически неправильно:
ксенофобия = фашизм.
Также не всякий национализм является фашизмом.
Не всякий авторитаризм.
Не всякая дискриминация.
Не всякая этническая вражда.
Фашизм в разработанной здесь теоретической модели предполагает более сложный генотипический комплекс.
В него входят, в различных сочетаниях и степенях:
абсолютизация коллективного субъекта;
иерархизация человеческой ценности;
конструирование экзистенциального врага;
подчинение личности коллективу;
политическое очищение;
мобилизационная мифология;
оправдание исключительного насилия;
разрушение универсальной моральной симметрии.
Следовательно, ксенофобия может быть одним элементом.
Но элемент не равен системе.
Это различие необходимо сохранять, иначе понятие фашизма теряет диагностическую точность.
3. Элементарные операции фашизации
Какие именно операции представляют интерес?
Во-первых:
эссенциализация.
Группа рассматривается как обладающая постоянной сущностью.
«Они всегда такие».
Во-вторых:
коллективизация.
Индивидуальный поступок переносится на всю категорию.
В-третьих:
иерархизация.
Различия получают значение высшего и низшего.
В-четвёртых:
презумпция чуждости.
Человек считается потенциально проблемным до анализа поведения.
В-пятых:
моральное исключение.
К чужому начинают применять менее универсальные моральные нормы.
В-шестых:
дегуманизация.
Человек описывается через метафоры, уменьшающие его статус субъекта.
И наконец:
нормализация исключения.
То, что раньше считалось крайностью, становится допустимым общественным высказыванием или практикой.
Каждая из этих операций может существовать отдельно.
Но их накопление повышает фашистогенную плотность среды.
4. Шутка
Шутка кажется политически незначительной.
И часто действительно таковой является.
Люди шутят о:
соседях;
региональных различиях;
профессиях;
этносах;
религиях.
Сам юмор не является фашизацией.
Но шутка способна выполнять функцию социальной нормализации.
Она показывает:
над чем можно смеяться;
кого можно унижать;
какое обобщение считается допустимым.
Особенно важна реакция на возражение.
Если человек говорит:
«это же просто шутка»,
возможно, это действительно просто шутка.
Но если одна и та же категория систематически представляется:
грязной;
глупой;
опасной;
преступной;
сексуально хищной;
культурно низшей,
юмор становится каналом многократного воспроизводства иерархии.
Политическая роль шутки определяется не только намерением автора, но и повторяемой структурой образа.
5. Оскорбление
Оскорбление также не автоматически политично.
Но существует различие между:
«ты плохой человек»
и:
«ты плохой потому, что принадлежишь к такой группе».
Во втором случае конфликт переводится из индивидуального уровня в категориальный.
Человек атакуется не за действие, а через идентичность.
Это особенно важно потому, что оскорбление одного представителя группы становится символически доступным для всех её представителей.
Именно так повседневный конфликт способен распространяться.
Один человек оскорбил другого.
Но если оскорбление этническое, конфликт получает потенциально коллективных участников.
6. Этническая маркировка
Один из наиболее важных механизмов микрофашизации — селективная этническая маркировка.
Например:
если преступник принадлежит к большинству, его этничность часто не воспринимается как объяснительно значимая;
если к меньшинству — этничность может попадать в заголовок.
Тогда аудитория получает асимметричный информационный поток.
Она видит:
«преступление человека»
и
«преступление представителя группы X».
При массовом повторении создаётся иллюзия, что преступность одной категории имеет этническую природу, а другой — индивидуальную.
Это не означает, что этническая принадлежность никогда не имеет информационного значения.
Она может иметь значение, например, если речь идёт:
об этнически организованной преступной группе;
межэтническом конфликте;
мотиве ненависти;
исследовании криминальной структуры.
Но критерий должен быть симметричным и причинно значимым.
Иначе маркировка превращается в производство группового образа угрозы.
7. Коллективная ответственность
Коллективизация ответственности — один из наиболее сильных переходов.
Она возникает, когда группа должна отвечать за действия своих представителей.
Например:
террорист совершает преступление —
вопрос задаётся религии.
Преступник относится к определённой национальности —
вопрос задаётся народу.
Радикальный активист делает заявление —
ответственность переносится на регион.
Так группа превращается в единого морального субъекта.
Но одновременно человек этой группы теряет часть индивидуальности.
Он становится обязан:
осудить;
дистанцироваться;
доказать;
объяснить.
Именно отсюда возникает лояльностный налог.
Коллективизация ответственности опасна также зеркальностью.
Если одна группа отвечает коллективно, она начинает ожидать такого же принципа для другой.
Так появляется взаимная этнизация конфликта.
8. Презумпция чуждости
Следующая ступень:
человек рассматривается как потенциальный чужой до получения индивидуальной информации.
Не:
«мы узнали, что он сотрудничает с враждебным субъектом».
А:
«поскольку он принадлежит к этой группе, вероятность нелояльности выше уже по определению».
Это и есть презумпция чуждости.
Она может основываться на:
этничности;
религии;
регионе;
происхождении;
языке;
международных связях.
Самое важное — направление доказательства.
При нормальной презумпции:
свой, пока не доказано обратное.
При презумпции чуждости:
докажи, что ты свой.
Так микрофашизация соединяется с лояльностным налогом.
9. Дегуманизация
Дегуманизация является значительно более опасным уровнем.
Чужой перестаёт описываться как полноценный человек.
Появляются метафоры:
заразы;
паразита;
вредителя;
стада;
массы;
нечисти;
биологической угрозы.
Смысл таких метафор не только в оскорблении.
Они меняют моральный статус объекта.
Если человек воспринимается как вредитель, уничтожение начинает выглядеть не как насилие над человеком, а как санитарное действие.
Именно поэтому дегуманизация исторически представляет особую опасность.
Она создаёт психологический мост:
от неприязни —
к допустимости исключительного обращения.
Но и здесь требуется точность.
Единичная грубая метафора не означает автоматически наличия фашистской системы.
Важны:
массовость;
повторяемость;
организованность;
поддержка институтов;
связь с призывом к исключению или насилию.
10. От миллионов микрограниц к политической границе
В повседневной жизни люди постоянно проводят малые границы:
свой;
чужой;
наш;
не наш;
нормальный;
подозрительный.
Большинство этих границ никогда не становится политическими.
Но если миллионы микрограниц начинают совпадать по одной линии — например, этнической или религиозной — возникает социальная структура.
Человек сталкивается с одной и той же классификацией:
на работе;
в интернете;
в СМИ;
в бытовом конфликте;
в политической риторике;
при контакте с институтами.
Тогда отдельные эпизоды перестают быть отдельными.
Они начинают складываться в опыт:
«общество воспринимает мою группу как менее свою».
Это и есть переход от микрофашизации к макрополитическому эффекту.
Схема выглядит так:
повседневная маркировка
; повторяемая асимметрия
; коллективный опыт
; защитная групповая консолидация
; политическая субъектность
; политическая граница.
Так миллионы маленьких различий способны подготовить один большой разлом.
Глава 23. Квазипатриотизм и фашистский генотип
Связь между квазипатриотизмом и фашизацией требует отдельного рассмотрения.
Главная опасность здесь — превратить слово «фашизм» в универсальное обвинение.
Поэтому необходимо вернуться к теоретическому аппарату семитомника и использовать его строго.
В рамках данной авторской модели фашизм рассматривается не только через конкретный исторический набор:
униформа;
партия;
вождь;
марши;
символика определённой эпохи.
Необходимо различать фенотип и генотип.
Это позволяет анализировать структурное сходство, не утверждая тождество исторических режимов.
1. Что наследуется из теории семитомника
Из общей теории фашизма для настоящей книги особенно важны несколько элементов.
Первый — различие между внешней исторической формой и глубинным механизмом.
Второй — коллективизация личности.
Третий — иерархия групп.
Четвёртый — производство абсолютного или экзистенциального врага.
Пятый — моральное исключение.
Шестой — возможность постепенной фашизации до формирования завершённого политического режима.
Именно последний элемент делает возможным понятие микрофашизации.
Необходимо анализировать не только ситуацию, когда система уже стала фашистской.
Но и процессы, повышающие её способность двигаться в таком направлении.
Это можно назвать анализом фашистогенности.
2. Генотип и фенотип
В принятой здесь модели:
генотип фашизма — структурный комплекс воспроизводящихся механизмов;
фенотип фашизма — конкретная историческая форма, в которой этот комплекс проявляется.
Фенотип зависит от эпохи.
Технологий.
Культуры.
Институтов.
Исторической памяти.
Поэтому итальянский фашизм, германский национал-социализм и другие исторические режимы не были одинаковыми.
Современная фашизация также не обязана копировать:
униформу;
символы;
массовые партии;
ритуалы XX века.
Она может использовать совершенно другие технологии.
Особенно цифровые.
Но именно поэтому понятие генотипа нельзя применять неограниченно.
Если структурное сходство минимально, говорить о фашизме только по эмоциональной аналогии некорректно.
Генотип должен обнаруживаться как комплекс, а не как один неприятный признак.
3. Фашистогенность
Фашистогенность — способность социальной, политической или институциональной среды облегчать возникновение и воспроизводство фашизирующих механизмов.
Это не означает:
«общество неизбежно станет фашистским».
Это означает:
некоторые барьеры снижены;
некоторые операции нормализованы;
некоторые типы риторики стали более допустимыми.
Например, среда становится более фашистогенной, если в ней постоянно воспроизводятся:
коллективная ответственность;
дегуманизация;
иерархия происхождений;
презумпция групповой виновности;
образ экзистенциального внутреннего врага;
политическая ценность очищения.
Каждый элемент повышает совместимость общества с последующей более жёсткой системой.
Но не определяет её неизбежность.
4. Генотипическая плотность
Для описания накопления элементов полезно понятие генотипической плотности.
Оно обозначает условную степень концентрации структурных признаков фашизирующей модели в конкретной политической среде.
Например, присутствует только:
националистическая риторика.
Это низкая плотность относительно полного комплекса.
Но если к ней присоединяются:
иерархия групп;
коллективная ответственность;
дегуманизация;
культ очищения;
абсолютизация лидера;
оправдание исключительного насилия;
уничтожение индивидуальной автономии,
плотность повышается.
Понятие необходимо именно для отказа от бинарности:
«фашизм / не фашизм».
Исторические процессы развиваются постепенно.
Поэтому диагностически важен вопрос:
какие структурные элементы уже присутствуют и как они взаимодействуют?
5. Экзистенциальный враг
Обычный политический противник — человек или группа, интересы которых конфликтуют с нашими.
С ним можно:
спорить;
конкурировать;
заключать компромисс;
ограничивать его действия законом.
Экзистенциальный враг устроен иначе.
Он описывается как субъект, само существование которого несовместимо с существованием нашего сообщества.
Формула меняется:
не:
«он действует против нас».
А:
«пока он существует как группа, мы не можем быть в безопасности».
Это критический переход.
Потому что если проблема находится не в поведении, а в существовании субъекта, обычные политические средства становятся недостаточными.
Возникает логика:
удалить;
очистить;
нейтрализовать как категорию.
Именно поэтому производство экзистенциального врага является одним из наиболее сильных признаков фашизирующей динамики.
6. Коллективизация личности
Фашизирующая система плохо видит отдельного человека.
Она видит:
народ;
расу;
класс;
религию;
цивилизацию;
вражескую категорию.
Личность становится функцией группы.
Это отличается от обычной социальной идентичности.
Каждый человек принадлежит множеству групп.
Проблема возникает, когда одна принадлежность объявляется определяющей практически всё.
Например:
если человек относится к группе X, его политическая надёжность уже объяснена;
его моральная позиция предсказуема;
его индивидуальные действия вторичны.
Так личность коллективизируется.
Человек теряет право быть исключением из собственной категории.
Он отвечает не только за себя.
И воспринимается не только как себя.
Для сложного государства это особенно разрушительно.
Потому что оно превращает миллионы граждан из индивидуальных политических субъектов в представителей потенциально конкурирующих коллективов.
7. Моральное исключение
Универсальная мораль предполагает:
существуют правила, действующие независимо от того, к какой группе принадлежит человек.
Моральное исключение означает, что определённая категория выводится за пределы обычной симметрии.
Например:
оскорбление своих недопустимо;
оскорбление чужих допустимо.
Коллективное наказание своих несправедливо;
коллективное наказание чужих объяснимо.
Насилие чужих доказывает их сущность;
насилие своих объясняется обстоятельствами.
Это важный этап фашизирующего процесса.
Потому что он создаёт две морали.
Одну — внутри группы.
Другую — по отношению к исключённым.
Моральное исключение особенно опасно тогда, когда закрепляется институционально.
Тогда различие перестаёт быть эмоциональным.
Оно становится системой.
8. Где заканчивается квазипатриотизм и начинается фашизация
Это главный вопрос главы.
Граница не проводится одной фразой.
Нельзя сказать:
этнонационализм — уже фашизм;
сильное государство — фашизм;
религиозный традиционализм — фашизм;
антимиграционная политика — фашизм.
Такое расширение разрушило бы смысл понятия.
Квазипатриотизм остаётся квазипатриотизмом до тех пор, пока его главный дефект заключается прежде всего в ошибочной технологии сохранения государства.
Фашизирующий переход начинается тогда, когда к этой ошибке системно присоединяются:
1. Иерархия человеческой и гражданской ценности.
Одни группы признаются более полноценными.
2. Коллективизация личности и ответственности.
Человек перестаёт оцениваться прежде всего индивидуально.
3. Экзистенциализация врага.
Чужой опасен не конкретным действием, а самим существованием в качестве группы.
4. Моральное исключение.
Универсальные нормы перестают одинаково распространяться на него.
5. Нормализация исключительного обращения.
Обычные правовые и моральные ограничения объявляются недостаточными.
Именно накопление этих элементов переводит систему из пространства просто ошибочного или исключающего патриотизма в пространство фашизирующей динамики.
Можно представить континуум:
обычная групповая идентичность
; стереотипизация
; предубеждение
; ксенофобия
; политическая иерархизация
; микрофашизация
; системная фашизация.
Но эта последовательность не является автоматической эскалаторной лестницей.
На любом этапе процесс может:
остановиться;
ослабнуть;
развернуться назад.
Именно поэтому ранняя диагностика имеет смысл.
Главная задача понятия микрофашизации — не расширить обвинение.
А наоборот — сделать его точнее.
Не ждать момента, когда политическая система уже приобрела завершённые формы.
Но и не называть фашизмом всякое неприятное явление.
Необходимо видеть промежуточные механизмы.
Итог Части V
Теперь причинная цепь квазипатриотизма становится значительно более детальной.
Она начинается не с государственного переворота.
Не с сепаратизма.
Не с массового насилия.
Она может начинаться с значительно более слабых операций:
этот человек отличается;
его группа отличается;
это отличие что-то говорит о его надёжности;
его группа менее нормативна;
к ней допустима иная презумпция;
её представитель отвечает не только за себя;
его принадлежность требует дополнительного доказательства;
его права морально воспринимаются несколько иначе.
Каждый отдельный шаг может казаться незначительным.
Но в совокупности они создают новую политическую антропологию.
Человек перестаёт быть прежде всего:
гражданином, который обладает различными идентичностями.
Он становится:
носителем идентичности, которому предоставляется определённая степень гражданской своейности.
Это принципиальный переворот.
И именно здесь квазипатриотизм встречается с фашистогенным механизмом.
Квазипатриотизм говорит:
«мы хотим сделать государство сильнее, точнее определив, кто составляет его естественное ядро».
Микрофашизация добавляет:
«степень принадлежности человека можно оценивать через категорию, к которой он относится».
При дальнейшем развитии возникает ещё более опасная формула:
«некоторые категории не просто менее свои — их существование представляет угрозу самим своим».
Так нормативный гражданин превращается в нормативную группу.
Нормативная группа — в иерархию.
Иерархия — в моральную асимметрию.
Моральная асимметрия — в возможность исключения.
Именно поэтому политическая судьба большого государства может решаться значительно раньше, чем появляются открытые движения за отделение или системное политическое насилие.
Она решается ещё и в миллионах повседневных ответов на простой вопрос:
видим ли мы перед собой человека — или прежде всего представителя категории?
И если категорию —
следующий вопрос становится ещё важнее:
одинакова ли для него и для нас мера человеческой, моральной и гражданской принадлежности?
Там, где ответ постепенно становится отрицательным, начинается не обязательно фашизм.
Но возникает среда, в которой фашизация становится легче.
А вместе с ней легче становится и следующий механизм, которому посвящена следующая часть:
взаимное производство национализма большинством и меньшинством, превращение страха в положительную обратную связь и появление самопроизводящегося врага.
******
Часть VI. Как большинство производит национализм меньшинства
Одна из наиболее трудных тем этой книги связана с причинностью национализма.
Политическая полемика обычно предлагает простую схему.
Если национализм существует у меньшинства, значит его источник находится внутри самого меньшинства: в его идеологии, исторической памяти, религиозной традиции, этнических элитах или внешнем покровителе.
Если национализм существует у большинства, его часто объясняют иначе — как реакцию на поведение меньшинств, миграцию, сепаратизм или внешнюю угрозу.
Получается асимметричная картина:
наш национализм — реакция;
их национализм — сущность.
Такой анализ методологически слаб.
Национализм и большинства, и меньшинства может возникать:
автономно;
реактивно;
инструментально;
как результат элитной мобилизации;
как ответ на реальную угрозу;
как следствие ошибочно воспринятой угрозы;
как продукт взаимодействия нескольких факторов.
Поэтому тезис настоящей части не состоит в том, что большинство всегда является причиной национализма меньшинства.
Он значительно точнее:
политическое поведение большинства способно при определённых условиях повышать вероятность, интенсивность и массовую привлекательность национализма меньшинства.
Именно эта разновидность процесса будет называться индуцированным этнонационализмом.
Особенно важен здесь механизм обратной связи.
Большинство воспринимает меньшинство как потенциально нелояльное.
Начинает сильнее контролировать или символически дистанцировать его.
Меньшинство ощущает давление и усиливает групповую консолидацию.
Большинство видит эту консолидацию как подтверждение первоначального подозрения.
Давление увеличивается.
Так первоначальная гипотеза постепенно способна производить собственное подтверждение.
Именно поэтому один из наиболее опасных противников государства может быть не просто обнаружен, но частично произведён способом борьбы с ним.
Глава 24. Национализм большинства
Национализм большинства нельзя анализировать как увеличенную копию национализма меньшинства.
Он обладает другим структурным положением.
Это не моральное различие.
Оно не означает, что большинство хуже, агрессивнее или менее способно к самокритике.
Различие заключается в распределении ресурсов.
Большинство имеет значительно большую возможность превращать собственную групповую норму в:
общественную норму;
языковую норму;
образовательную норму;
символическую норму;
и, в конечном счёте, государственную норму.
Именно поэтому национализм большинства обладает особым политическим потенциалом.
1. Особый структурный статус большинства
Большинство находится внутри государства иначе, чем меньшинство.
Оно обычно обладает преимуществом не только численности.
Его культура чаще воспринимается как немаркированная.
Меньшинство имеет национальность.
Большинство просто является «обычным».
Меньшинство говорит на своём языке.
Большинство говорит «просто на языке страны».
Меньшинство обладает этнической культурой.
Культура большинства легче воспринимается как общенациональная культура.
Так возникает важная асимметрия видимости.
Групповая идентичность большинства может становиться настолько привычной, что перестаёт замечаться как групповая.
Именно поэтому национализм большинства иногда способен воспринимать себя не как один национализм среди других, а как защиту естественного порядка вещей.
Это и создаёт его особую силу.
Меньшинство, продвигая собственную групповую норму, сталкивается с очевидностью того, что она групповая.
Большинство способно представить собственную норму как нейтральную.
Именно поэтому следует различать:
культурное большинство
и
нормативную невидимость большинства.
Когда второе становится политическим ресурсом, начинается национализация государства.
2. Демография
Первый ресурс большинства очевиден — численность.
Демография означает:
больше избирателей;
больше семей;
больше культурных производителей;
больше чиновников;
больше учителей;
больше журналистов;
больше участников массовой коммуникации.
Но численность сама по себе ещё не создаёт политической проблемы.
Демографическое большинство — нормальное явление.
Проблема появляется при переходе:
«нас больше»
к:
«поэтому именно наша идентичность должна определять содержание общего государства».
Это качественно иной вывод.
Демократия действительно предполагает власть большинства при определённых институциональных ограничениях.
Но демократия большинства не означает гражданство большинства большей степени.
Именно поэтому формула:
большинство имеет больше голосов, но не больше гражданства
является не риторическим парадоксом, а важным политическим принципом.
Численное преимущество даёт больше возможностей влиять на общие решения.
Оно не создаёт право превращать меньшинство в политически условную часть общего государства.
3. Язык
Язык является одним из наиболее мощных ресурсов большинства.
Общий язык необходим большой стране.
Он создаёт:
единое административное пространство;
общий рынок труда;
образовательную мобильность;
культурный обмен;
армию;
науку;
межрегиональные коммуникации.
В России эту функцию выполняет русский язык.
Именно поэтому его государственное значение не требует оправдания.
Но язык может выполнять две различные функции.
Первая:
объединяющая инфраструктура.
Вторая:
маркер нормативной идентичности.
В первом случае задача государства:
чтобы все граждане обладали достаточной компетенцией в русском языке для полноценного участия в общей жизни.
Во втором:
чем меньше человек сохраняет дополнительную языковую идентичность, тем более органичным россиянином он считается.
Вот здесь возникает политическое изменение.
Язык перестаёт быть мостом.
Он становится тестом.
Причём такой тест способен вызывать обратную реакцию.
Если меньшинство ощущает, что его язык рассматривается не просто как дополнительный, а как препятствие полной принадлежности, язык получает новую функцию:
становится символом защиты группы.
То, что раньше было культурой, превращается в политику.
Таким образом, давление на дополнительный язык способно парадоксально увеличить его политическую значимость.
4. Школа
Школа — один из главных институтов национального воспроизводства.
Она передаёт:
язык;
историческую память;
литературный канон;
представления о государстве;
образ правильного гражданина.
Поэтому вопрос школьной политики особенно важен.
Школа может создавать общую государственную идентичность двумя способами.
Первый — интеграционный.
Она даёт всем детям:
общий язык;
общую историю;
общие гражданские компетенции;
и одновременно позволяет увидеть, что Россия включает множество культурных и региональных традиций.
Второй — унификационный.
Она представляет историю и культуру преимущественно через опыт большинства, а остальные группы появляются как периферийные элементы общего рассказа.
Разница имеет долгосрочное значение.
Ребёнок должен увидеть в школьном образе страны не только:
«что сделали они для России»
но и:
«где здесь история моей семьи, моего региона, моего народа — как часть нашей общей истории?»
Если такой связи нет, школьное образование способно непреднамеренно формировать ощущение культурной аренды:
государство общее юридически,
но исторический рассказ принадлежит кому-то другому.
Именно поэтому школа — одна из главных точек, где большинство либо превращает свою культурную центральность в интеграционный ресурс, либо в нормативную монополию.
5. Символическая норма
Большинство обладает ещё одним преимуществом — способностью определять, что выглядит «обычным».
Обычная фамилия.
Обычная внешность.
Обычный язык.
Обычный праздник.
Обычная историческая память.
Обычная религиозная принадлежность.
Всё остальное требует уточнения.
Именно поэтому символическая норма является мощнее юридического правила.
Закон может говорить:
все равны.
Но культура ежедневно спрашивает:
а кто из них выглядит как настоящий представитель страны?
Если ответ систематически совпадает только с одной группой, возникает дистанция между:
юридическим гражданином
и
символически нормативным гражданином.
Эта дистанция особенно важна для молодого поколения.
Человек, постоянно видящий собственную идентичность в позиции «особого случая», способен сильнее искать символическое пространство, где он станет нормой.
Так национализм меньшинства получает эмоциональный ресурс.
6. Государственные институты
Наиболее значительный переход происходит тогда, когда норма большинства проникает в институты.
Это может происходить через:
кадровые ожидания;
официальный язык;
символический дизайн;
интерпретацию безопасности;
образовательные программы;
отношение к культурной субъектности.
Государство при этом может не проводить формально дискриминационной политики.
Но граждане начинают видеть:
какая идентичность воспринимается институтами как исходная;
а какая требует дополнительного объяснения.
Особенно опасна ситуация, когда государственный институт начинает говорить языком этнического большинства не как одного из народов страны, а как самого государства.
Тогда меньшинство сталкивается уже не с общественным национализмом.
Оно воспринимает национализацию как характеристику государственной системы.
Это качественный переход.
Спор с националистическим движением можно вести внутри общего государства.
Но если само государство начинает восприниматься как национализированное, возникает вопрос:
остаётся ли оно действительно общим?
7. Почему большинство способно национализировать государство
Теперь можно сформулировать главное структурное различие.
Меньшинство способно национализировать:
организацию;
регион;
движение;
часть информационной среды.
Большинство, получая достаточное политическое влияние, способно национализировать государственную норму целиком.
Не обязательно юридически.
Достаточно, чтобы постепенно совпали:
язык большинства;
историческая память большинства;
конфессиональная традиция большинства;
культурный тип большинства;
политическое представление большинства
с образом «обычного гражданина».
Тогда государство формально остаётся многонациональным.
Но символически начинает выглядеть как национальное государство большинства с включёнными в него меньшинствами.
Именно отсюда возникает особая ответственность большинства.
Главная формула остаётся прежней:
национализм большинства опаснее национализма меньшинства не потому, что большинство нравственно хуже, а потому, что только большинство способно национализировать само государство.
Но из этой формулы следует и положительный вывод.
Если большинство обладает повышенной способностью национализировать государство, оно обладает и повышенной способностью интегрировать его.
Тот же структурный ресурс может работать в противоположную сторону.
Глава 25. Индуцированный этнонационализм
Национализм меньшинства может иметь собственные внутренние причины.
Исторические элиты.
Религиозные движения.
Отдельные идеологи.
Территориальные интересы.
Внешняя поддержка.
Экономические конфликты.
Поэтому нельзя превращать большинство в универсальную причину чужой радикализации.
Но существует другая реальность.
Политическое давление способно усиливать групповую идентичность.
Особенно если давление воспринимается как направленное не против конкретного поведения, а против самой группы.
Именно этот механизм называется индуцированным этнонационализмом.
1. Автономный и индуцированный национализм
Автономный национализм возникает преимущественно из внутренних процессов группы.
Её элиты могут стремиться:
к власти;
автономии;
привилегиям;
независимости.
Может существовать историческая идеология отдельной государственности.
Может действовать религиозная или этническая исключительность.
Индуцированный национализм означает другое.
Он усиливается под воздействием внешнего давления на группу.
Важно слово:
усиливается.
Индуцированный национализм не обязательно создаётся из ничего.
Чаще существующая идентичность получает новую политическую энергию.
Культурное сообщество начинает воспринимать себя как политически уязвимое.
Это меняет его поведение.
Таким образом, автономный и индуцированный национализм могут сочетаться.
Внутренняя идеология существует заранее.
Внешнее давление расширяет её аудиторию.
Именно это сочетание особенно опасно.
2. Угроза идентичности
Для начала реактивного процесса не обязательно уничтожать культуру физически.
Достаточно устойчивого ощущения:
«нас хотят сделать менее собой».
Это ощущение может быть:
объективно обоснованным;
частично обоснованным;
преувеличенным;
манипулятивно усиленным.
Но политически важно не только наличие угрозы, но и её восприятие.
Если группа убеждается, что:
её язык исчезает вследствие сознательной политики;
её религия считается менее российской;
её историческая память признаётся неправильной;
её региональная субъектность подозрительна;
возникает ощущение угрозы идентичности.
После этого значение самой идентичности возрастает.
То, что раньше было привычным фоном, превращается в объект защиты.
Так запускается защитная этнизация.
3. Защитная этнизация
Защитная этнизация — процесс повышения политического значения этнической идентичности вследствие воспринимаемой угрозы группе.
Человек мог прежде идентифицировать себя прежде всего как:
врач;
предприниматель;
горожанин;
студент;
россиянин.
Этничность занимала одно из нескольких мест.
Но если окружающая среда постоянно напоминает:
«ты представитель этнической группы X»,
этничность начинает двигаться вверх в иерархии идентичностей.
Это принципиально важно.
Потому что политическая система способна сама повышать значимость того измерения, которое хотела сделать менее политическим.
Чем чаще человеку напоминают:
«твоя группа потенциально проблемна»,
тем больше вероятность, что он будет искать защиту внутри группы.
Не потому, что любой человек реагирует именно так.
Но потому, что политическая цена групповой принадлежности возрастает.
4. Групповая консолидация
Следующий этап — консолидация.
Возникают:
культурные объединения;
правозащитные структуры;
религиозные сети;
землячества;
медиаресурсы;
интеллектуальные круги.
Большая часть такой активности может быть полностью законной и неполитической.
Но при постоянном внешнем давлении группа начинает рассматривать внутреннюю солидарность как средство безопасности.
Именно тогда меняется отношение к собственным радикалам.
В обычной ситуации радикал может казаться маргиналом.
Но если он говорит:
«я же предупреждал: они никогда не будут считать нас своими»,
а окружающий опыт начинает подтверждать часть его аргументов, радикальная интерпретация получает новую убедительность.
Таким образом, дискриминация способна не просто мобилизовать группу.
Она меняет конкурентную среду внутри группы, усиливая тех, кто раньше находился на периферии.
5. Политизация культуры
Особенно важный переход происходит тогда, когда культурные практики начинают выполнять политические функции.
Язык становится не только языком общения, но символом сопротивления.
Историческая память — не только памятью, но доказательством отдельности.
Религиозная традиция — не только верой, но политической солидарностью.
Фольклор — знаком национального достоинства.
Национальный праздник — политической демонстрацией.
Так культура политизируется.
Само по себе это ещё не означает сепаратизма.
Но политизация создаёт инфраструктуру дальнейшей мобилизации.
Появляется коллективный язык, на котором можно объяснять:
обиды;
интересы;
территорию;
исторические права.
6. Радикализация
Радикализация начинается не просто с усиления идентичности.
Она начинается тогда, когда умеренные стратегии начинают восприниматься как неработающие.
Если группа считает, что:
диалог не даёт результата;
равная принадлежность фактически недоступна;
культурные требования постоянно интерпретируются как нелояльность,
возникает пространство для тезиса:
«с ними невозможно договориться».
А это уже принципиальный переход.
Потому что политический конфликт перестаёт восприниматься как разрешимый внутри общего государства.
Радикал начинает задавать другой вопрос:
не:
«как изменить наше общее государство?»
а:
«почему мы вообще должны оставаться внутри системы, которая не считает нас своими?»
Именно здесь индуцированный национализм может переходить к территориальному проекту.
7. Борьба против национализма как национализирующая сила
Это главный парадокс главы.
Государство или большинство хотят снизить национализм меньшинства.
Для этого начинают:
ограничивать его символы;
подозревать культурные организации;
рассматривать сильную этническую идентичность как проблему.
Но такой подход способен сообщать группе:
«именно ваша идентичность является причиной подозрения».
В ответ значение идентичности растёт.
Получается:
борьба против национализма становится национализирующей силой.
Это не аргумент против борьбы с реальным экстремизмом или сепаратизмом.
Наоборот.
Это аргумент за максимальную точность.
Необходимо бороться:
с преступным действием;
насилием;
сепаратистской организацией;
террористической сетью;
иностранной операцией.
Но нельзя подменять объект борьбы всей идентичностью, внутри которой возник радикальный элемент.
Иначе государство рискует расширить социальную базу собственного противника.
Глава 26. Самопроизводящийся враг
Одним из центральных механизмов квазипатриотического самораспада является самопроизводящийся враг.
Это не означает, что первоначального противника никогда не существовало.
Напротив, он может быть вполне реальным.
Может существовать:
радикальная организация;
сепаратистская группа;
террористическая сеть;
агрессивное иностранное влияние.
Но способ реакции на угрозу способен изменить её масштаб.
Противник, первоначально представлявший небольшую группу, может приобрести более широкую социальную базу именно вследствие неразборчивой борьбы с ним.
1. Начальное подозрение
Цикл начинается с подозрения.
Оно может иметь реальные основания.
Например, небольшая часть группы действительно проявляет:
радикализм;
сепаратизм;
экстремизм.
Общество фиксирует угрозу.
На этом этапе особенно важен вопрос:
как определяется субъект угрозы?
Конкретная организация?
Конкретные лица?
Или группа в целом?
Если выбирается последний вариант, запускается расширение категории риска.
2. Давление
После подозрения следует воздействие.
Оно может быть:
правовым;
административным;
информационным;
символическим.
Проблема возникает, когда адресат давления шире реального субъекта угрозы.
Например, действия радикального меньшинства приводят к подозрению относительно:
всей этнической группы;
всей религиозной общины;
всего региона.
Так государство начинает воздействовать не только на противника.
Но и на его потенциальную аудиторию.
Это важнейшая ошибка.
Потому что политическая стратегия должна стремиться:
изолировать радикала от потенциальной аудитории.
Коллективное давление способно делать противоположное:
соединять их общим опытом.
3. Ответная консолидация
Группа реагирует.
Не обязательно радикально.
Сначала вполне естественно:
защищает репутацию;
создаёт организации;
ищет представителей;
формирует медиасреду;
усиливает внутреннюю солидарность.
Но для внешнего наблюдателя именно эта консолидация может выглядеть подозрительно.
Большинство видит:
«они всё сильнее держатся друг за друга».
Не всегда замечая, что частью причины могла стать внешняя классификация.
Так ответ на давление превращается в новый объект страха.
4. Подтверждение первоначального страха
Это ключевой момент самоподтверждения.
Первоначальное предположение:
«эта группа склонна к закрытой национальной мобилизации».
После давления группа действительно становится более консолидированной.
Теперь большинство получает факт:
«мы были правы».
Но причинная цепь уже забыта.
Видим только результат.
Не:
подозрение ; давление ; консолидация.
А:
консолидация ; следовательно, первоначальное подозрение было истинным.
Именно так политика способна производить данные, подтверждающие её собственную исходную модель.
5. Новый виток давления
Получив подтверждение, система усиливает давление.
Теперь оно кажется ещё более оправданным.
Меньшинство отвечает новой консолидацией.
При каждом цикле умеренная позиция становится труднее.
Умеренный представитель меньшинства вынужден отвечать одновременно:
своим радикалам;
и внешнему подозрению.
Радикал получает всё больше примеров для аргумента:
«ваша лояльность ничего не меняет».
А радикал большинства говорит:
«их консолидация доказывает, что доверять им нельзя».
Так обе крайности получают ресурс друг от друга.
6. Положительная обратная связь
В системном смысле это положительная обратная связь.
Положительная не в моральном значении.
Она означает:
результат процесса усиливает исходный процесс.
Схема:
подозрение
; давление
; защитная консолидация
; воспринимаемая угроза
; усиление подозрения
; новое давление.
После нескольких циклов исходная причина может стать почти неразличимой.
Обе стороны действительно обладают реальными основаниями опасаться друг друга.
Но эти основания частично произведены самой историей их взаимодействия.
Именно поэтому конфликт становится самоподдерживающимся.
Для его продолжения уже не обязательно требуется первоначальная провокация.
Система производит энергию конфликта внутри себя.
7. Симбиоз взаимных радикалов
Наиболее парадоксальный результат — функциональный симбиоз радикалов двух сторон.
Они ненавидят друг друга.
Но политически нуждаются друг в друге.
Радикалу большинства необходимо доказательство:
«они опасны».
Радикалу меньшинства:
«нас никогда не признают своими».
Каждый новый экстремальный поступок одной стороны помогает противоположному радикалу.
Так враги превращаются в взаимных поставщиков политической легитимности.
Это не означает сознательного сотрудничества.
Напротив, субъективная ненависть может быть совершенно искренней.
Но функционально они способны усиливать друг друга.
Отсюда один из важнейших выводов:
политические противники могут быть психологическими врагами и одновременно функциональными союзниками в производстве взаимной радикализации.
Именно этот механизм особенно удобен для последующей внешней инструментализации.
Внешнему субъекту уже не нужно создавать радикалов.
Достаточно помогать им становиться более видимыми друг для друга.
Глава 27. От этнической идентичности к территориальной политике
Этническая идентичность сама по себе не равна сепаратизму.
Большинство этнических идентичностей мира не производит независимых государств.
Люди способны веками сохранять:
язык;
культуру;
религию;
память
внутри более крупного государства.
Для превращения этнической идентичности в территориальный политический проект необходимо соединение дополнительных факторов.
Именно поэтому особенно важно не путать:
этничность;
национализм;
автономизм;
сепаратизм.
Это разные уровни политизации.
1. Этнос и территория
Первый фактор — пространственная концентрация.
Если группа территориально рассеяна, создание отдельного государства значительно сложнее.
Если она компактно населяет определённый регион, появляется возможность сформулировать:
«здесь наше пространство».
Это не означает неизбежного сепаратизма.
Но территория предоставляет идентичности географическую форму.
Этнос получает:
регион;
границу;
столицу;
символические места;
экономическую инфраструктуру.
Культурное «мы» начинает потенциально совпадать с политическим пространством.
2. Региональная субъектность
Следующий уровень — региональная политическая субъектность.
Регион может обладать:
органами власти;
бюрократией;
элитами;
медиа;
образовательными институтами;
собственной символикой.
В нормальной федеративной системе это может укреплять государство.
Региональная субъектность позволяет решать локальные проблемы и одновременно снижать ощущение внешнего управления.
Но в условиях кризиса общего государства те же институты способны предоставить инфраструктуру для политического отделения.
Следовательно, региональная субъектность не является сама по себе риском или гарантией устойчивости.
Её функция зависит от качества отношений:
регион — центр — общее государство.
3. Историческая память
Территориальный национализм редко строится только на сегодняшних интересах.
Ему требуется история.
Появляются нарративы:
бывшей государственности;
утраченной автономии;
исторической несправедливости;
насильственного включения;
репрессий;
культурного подавления.
Некоторые из этих нарративов могут быть хорошо документированы.
Другие — мифологизированы.
Политически значение имеет то, что они создают временную глубину проекта.
Требование перестаёт выглядеть как:
«мы хотим нового».
Оно превращается в:
«мы возвращаем утраченное».
Это резко усиливает мобилизационный потенциал.
4. Экономическая претензия
Следующий фактор — экономическое объяснение различия.
Регион может считать:
что отдаёт центру слишком много;
получает слишком мало;
его ресурсы используются несправедливо;
развитие ограничивается внешним управлением.
Насколько эти претензии объективны — отдельный вопрос.
Но если этническая и экономическая линии совпадают, конфликт становится значительно сильнее.
Теперь формула звучит:
«не только нашу культуру не уважают — нас ещё и экономически используют».
Так культурная идентичность соединяется с материальным интересом.
5. Центр и периферия
Отношение центра и периферии особенно важно.
Центр способен интегрировать через:
инфраструктуру;
общие институты;
безопасность;
экономические связи;
культурный обмен;
политическое представительство.
Но может восприниматься и как:
внешний распорядитель;
извлекающий ресурсы;
назначающий правила;
не понимающий региональной специфики.
Чем сильнее второе восприятие, тем легче региональному национализму представить государство как внешнюю силу.
Поэтому одно из условий устойчивости федерации — чтобы центр оставался своим центром, а не символически чужой столицей.
6. Автономия
Автономия занимает промежуточное положение.
Она может снижать сепаратизм.
Потому что позволяет группе сохранять субъектность внутри общего государства.
Но может и предоставлять институциональные ресурсы для дальнейшей мобилизации.
Это не противоречие.
Один и тот же институт способен иметь разные функции в зависимости от:
легитимности центра;
экономических связей;
политической культуры;
поведения элит;
межгруппового доверия.
Поэтому нельзя сформулировать универсальное правило:
автономия всегда предотвращает распад
или:
автономия всегда создаёт распад.
Правильный вопрос:
встраивает ли конкретная автономия региональную субъектность в общее государство или превращает её в альтернативу общему государству?
7. Сепаратизм
Сепаратизм начинается тогда, когда политическая группа делает следующий вывод:
проблема не может быть решена внутри существующего государства; необходима отдельная политическая субъектность.
Это уже качественно другой уровень.
Культурная защита требует:
сохранить язык.
Регионализм:
усилить региональные полномочия.
Автономизм:
закрепить особую субъектность.
Сепаратизм:
изменить саму государственную принадлежность территории.
Именно поэтому государство должно уметь различать эти уровни.
Если культурное требование заранее объявляется сепаратизмом, государство способно ускорить переход к более радикальной ступени.
Так борьба с предполагаемым будущим сепаратизмом способна участвовать в его политическом производстве.
8. Условия перехода
Переход от этнической идентичности к сепаратизму наиболее вероятен при совпадении нескольких факторов:
сильная групповая идентичность;
территориальная концентрация;
ощущение политического исключения;
региональные институты;
исторический нарратив отдельности;
экономическая претензия;
кризис легитимности центра;
элитная мобилизация;
внешняя поддержка или благоприятная международная среда.
Ни один из элементов сам по себе обычно недостаточен.
Именно поэтому причинность должна оставаться многомерной.
Квазипатриотическое давление большинства является не универсальной причиной сепаратизма.
Но оно способно добавить к системе один из критических компонентов:
ощущение, что общее государство перестаёт быть полностью своим.
А без такого ощущения территориальный проект значительно труднее легитимировать.
Глава 28. Общая модель самораспада
Теперь можно собрать все предыдущие элементы в единую модель.
Она должна читаться не как пророчество.
И не как утверждение:
если появляется квазипатриотизм, государство обязательно распадётся.
Речь идёт о каскаде рисков.
Каждая следующая стадия требует дополнительных условий.
Но переход на неё делает дальнейшую дезинтеграцию более вероятной и более дешёвой.
Общая модель выглядит так:
нормативизация
; иерархия
; микрофашизация
; отчуждение
; защитная этнизация
; взаимная радикализация
; кризис общего «мы»
; территориализация
; внешний множитель
; дезинтеграция.
Разберём её последовательно.
1. Нормативизация
Процесс начинается с определения правильного образа страны.
Какая Россия настоящая?
Русская?
Православная?
Имперская?
Централизованная?
Советская?
Цивилизационно однородная?
Каждый такой образ может существовать как культурная или политическая позиция.
Проблема появляется, когда он превращается в норму принадлежности.
Тогда появляется нормативный гражданин.
Тот, кто:
лучше совпадает с историческим ядром;
правильнее верит;
правильнее помнит;
правильнее говорит;
правильнее относится к власти.
Само государство начинает приобретать более узкий антропологический образ.
2. Иерархия
После появления нормы граждане начинают распределяться по расстоянию до неё.
Появляются:
безусловно свои;
естественно свои;
свои, но отличающиеся;
условно свои;
подозрительно свои;
внутренние чужие.
Так формальное равенство гражданства получает символическую вертикаль.
В этот момент политическая проблема ещё может казаться небольшой.
Никто не требует отделения.
Государственные границы стабильны.
Но уже изменилось главное:
полнота принадлежности стала неодинаковой.
3. Микрофашизация
Иерархия распространяется в повседневность.
Группы получают устойчивые характеристики.
Преступления начинают этнизироваться.
Ответственность — коллективизироваться.
Возникает презумпция чуждости.
Моральная симметрия ослабевает.
На крайнем уровне появляется дегуманизация.
Это ещё не обязательно фашистский режим.
Но общество привыкает к мысли:
человеческая и гражданская оценка может зависеть от групповой категории.
Так создаётся социальная инфраструктура дальнейшего исключения.
4. Отчуждение
Следующий результат — субъективное переживание дистанции.
Гражданин начинает замечать:
государство воспринимает его иначе;
общество требует дополнительного доказательства лояльности;
его культура маркирована;
его группа рассматривается через подозрение.
Он ещё может оставаться патриотом.
Но в его идентичности появляется новая переменная:
«насколько это государство действительно считает меня своим?»
Это начало дезидентификации.
Не обязательно разрыва.
Но ослабления безусловности.
Именно поэтому самораспад начинается раньше политического сепаратизма.
Он начинается в изменении ответа на вопрос:
«чьё это государство?»
5. Защитная этнизация
Отчуждение повышает значение групповой идентичности.
Человек начинает искать:
поддержку;
уважение;
защиту
внутри собственной группы.
Культурные символы получают политическую функцию.
Этническая общность становится более значимой.
Группа консолидируется.
Таким образом, давление на идентичность способно сделать идентичность более сильной.
Это и есть защитная этнизация.
6. Взаимная радикализация
Большинство видит усиление групповой субъектности меньшинства и интерпретирует его как угрозу.
Возникает:
«мы предупреждали».
Давление усиливается.
Радикалы меньшинства отвечают:
«мы предупреждали, что они никогда не признают нас своими».
Обе стороны получают политическое подтверждение.
Так возникает положительная обратная связь.
Крайности становятся взаимно полезными.
Умеренная позиция теряет видимость и политическую привлекательность.
7. Кризис общего «мы»
На определённом этапе конфликт перестаёт быть спором внутри общего сообщества.
Изменяется грамматика.
Не:
«мы спорим о нашей стране».
А:
«мы спорим с ними о том, чья это страна».
Это один из наиболее опасных переходов.
Потому что общий политический субъект начинает распадаться раньше территории.
Возникают конкурирующие «мы».
Общегосударственная идентичность перестаёт быть верхним уровнем.
Она становится одной из конкурирующих идентичностей.
Тогда государство сохраняется институционально, но его символическая база уже слабее.
8. Территориализация
Если одна из групп обладает территориальной концентрацией, кризис «мы» может получить географическую форму.
Формируется связь:
мы ; наша история ; наш регион ; наши институты ; наше политическое пространство.
Конфликт приобретает карту.
Это качественное изменение.
Потому что культурное отчуждение становится потенциально преобразуемым в новую государственную границу.
Именно здесь внутренний конфликт становится особенно уязвимым для внешнего воздействия.
9. Внешний множитель
На этой стадии появляется внешний субъект.
Но важно:
он может появиться значительно раньше.
Может работать на стадии:
медиаполяризации;
культурной мобилизации;
финансирования;
амплификации.
Однако чем глубже внутренняя трещина, тем эффективнее внешняя инструментализация.
Внешнему субъекту необязательно изобретать:
новую идентичность;
новую обиду;
новую историческую память.
Достаточно выбрать существующую и усилить её политическую интерпретацию.
Например:
большинству показывать наиболее радикальные заявления меньшинства;
меньшинству — наиболее ксенофобские заявления большинства.
Обе стороны получают подтверждение собственного страха.
Так иностранное влияние способно работать не через убеждение людей принять чужую идеологию, а через увеличение видимости внутренних крайностей.
Именно поэтому внутренний раскол является ресурсом внешнего актора.
10. Дезинтеграция
Последняя стадия — необязательно формальный распад государства.
Дезинтеграция имеет степени.
Она может выражаться в:
снижении доверия;
параллельных информационных пространствах;
этнической политизации;
региональном отчуждении;
неподчинении;
сепаратистской мобилизации;
насилии;
и только в крайнем случае — изменении государственных границ.
Поэтому государство может быть территориально целым и уже находиться в процессе внутренней дезинтеграции.
И наоборот, сильная интеграционная политика способна остановить процесс задолго до критического уровня.
Центральная формула Части VI
Теперь вся логика может быть сведена к одному контуру:
большинство опасается меньшинства
; повышает требования к его лояльности
; меньшинство ощущает условность принадлежности
; усиливает групповую идентичность
; часть идентичности политизируется
; большинство видит политизацию как подтверждение угрозы
; давление растёт
; растёт ответный национализм
; общий политический субъект слабеет.
Но чрезвычайно важно добавить:
это не закон неизбежности.
Большинство не является единственной причиной национализма меньшинства.
Меньшинство обладает собственной субъектностью.
Его элиты несут ответственность за собственный национализм.
Внешние акторы способны вмешиваться.
Исторические и экономические факторы имеют самостоятельное значение.
Поэтому правильная формула не:
«большинство виновато в национализме меньшинства».
А:
«политика большинства является одной из переменных, способных изменять интенсивность, массовую базу и направленность национализма меньшинства».
И это принципиально важное различие.
Потому что теория квазипатриотизма не должна заменять одну коллективную ответственность другой.
Она не может сказать:
раньше обвиняли меньшинство — теперь будем обвинять большинство.
Это была бы та же самая интеллектуальная ошибка.
Предметом анализа являются механизмы, а не наследственная вина групп.
Итог Части VI. Самораспад как взаимодействие субъектов
Государство распадается не потому, что одна сторона однажды решила его разрушить.
Чаще существует намного более сложная динамика.
Одна группа боится другой.
Другая отвечает.
Первая интерпретирует ответ.
Вторая интерпретирует интерпретацию.
Возникают организации.
Медиа.
Политические предприниматели.
Исторические нарративы.
Внешние акторы.
Институциональные реакции.
Каждый следующий участник входит в уже изменённую систему.
Поэтому через несколько циклов чрезвычайно трудно установить одну «исходную виноватую сторону».
Но государственная теория должна задавать другой вопрос:
где находится точка, в которой система может разорвать положительную обратную связь?
Ответ принципиален.
Если большинство обладает большей структурной властью, именно оно часто обладает и большей способностью изменить контур.
Не потому, что оно обязательно больше виновато.
А потому, что у него больше ресурсов.
Оно сильнее влияет на:
государственный язык;
институты;
образование;
медиа;
символическую норму.
Отсюда государствообразующая ответственность большинства получает ещё один смысл:
не только не создавать внутренних чужих, но и уметь прерывать циклы взаимной радикализации раньше, чем они получают территориальную форму.
Для этого требуется точность.
Отделять:
радикала — от его народа;
сепаратиста — от региона;
террориста — от религии;
иностранного агента — от международно связанного гражданина;
реальную угрозу — от потенциальной аудитории угрозы.
Потому что стратегически самое опасное действие государства — не просто недооценить противника.
Иногда не менее опасно расширить противника собственными средствами борьбы с ним.
В этом и состоит одна из центральных идей теории самораспада:
государство способно не только отражать угрозы, но и изменять социальную среду, в которой эти угрозы получают или теряют поддержку.
Поэтому вопрос сохранения России нельзя свести только к тому:
сколько существует радикалов;
сколько сепаратистов;
сколько внешних противников.
Не менее важный вопрос:
какой социальной аудитории государственная политика позволяет этим силам говорить: «видите, мы были правы»?
Чем меньше такая аудитория, тем устойчивее государство.
Чем больше граждан могут сказать:
«у меня есть претензии к власти, к большинству, к региону, к другим группам — но Россия всё равно безусловно моя страна»,
тем меньше пространство политического самораспада.
Именно поэтому борьба за территориальную целостность начинается значительно раньше любой линии отделения.
Она начинается там, где человек отвечает на два вопроса:
«Кто я?»
и:
«Чьё это государство?»
Пока второй ответ звучит:
«наше»,
различия остаются внутренними.
Когда он меняется на:
«их»,
культурная граница начинает превращаться в политическую.
А когда политическая граница получает территорию, институты, исторический нарратив и внешний ресурс, процесс входит в качественно более опасную стадию.
Следующая часть поэтому должна обратиться к внешнему множителю.
Не как к мистическому объяснению всех внутренних проблем.
И не как к несущественной детали.
А как к субъекту, который способен войти в уже работающий контур, понять его структуру, усилить наиболее конфликтные элементы и заставить внутренний механизм работать быстрее.
Потому что наиболее эффективная операция против сложного государства может заключаться не в том, чтобы придумать для него новый конфликт.
А в том, чтобы помочь существующим внутренним противникам лучше производить друг друга.
***
Часть VII. Внешний множитель
До сих пор механизм самораспада рассматривался преимущественно как внутренний процесс.
Нормативизация принадлежности.
Иерархия граждан.
Микрофашизация.
Защитная этнизация.
Взаимная радикализация.
Кризис общего «мы».
Территориализация конфликта.
Но сложное государство не существует в вакууме.
Как только внутри него возникает устойчивая социальная трещина, она становится видимой не только внутренним участникам конфликта.
Её видят другие государства.
Спецслужбы.
Политические структуры.
Медиа.
Транснациональные идеологические сети.
Диаспоры.
Общественные организации.
Религиозные центры.
Коммерческие платформы.
И возникает принципиально новый вопрос:
может ли внешний субъект использовать внутренний конфликт, который он первоначально не создавал?
Ответ очевиден: может.
Но именно здесь начинается одна из наиболее методологически опасных областей всей книги.
Существуют две одинаково ошибочные крайности.
Первая:
«Все значимые внутренние конфликты России являются продуктом иностранных спецслужб».
Вторая:
«Если конфликт имеет реальные внутренние причины, иностранная инструментализация невозможна или несущественна».
Обе модели неверны.
На практике эндогенное происхождение и экзогенное использование могут прекрасно сочетаться.
Можно выразить это формулой:
внутренняя трещина + внешний множитель = усиленный конфликт.
Внешнему субъекту необязательно создавать русский национализм.
Необязательно создавать татарскую, чеченскую, якутскую или другую этническую идентичность.
Необязательно изобретать религиозные различия.
Необязательно производить реальные исторические обиды.
Значительно дешевле:
найти;
отобрать;
усилить;
связать;
переинтерпретировать
то, что уже существует.
Именно поэтому теория внешнего множителя является продолжением теории самораспада, а не её альтернативой.
Но изучать её необходимо с особенно высоким стандартом доказательности.
Потому что внешнее влияние реально.
Именно поэтому конспирология вокруг него особенно опасна.
Глава 29. Эндогенный конфликт и экзогенная инструментализация
1. Почему конфликт необязательно создавать
Представим общество, в котором уже существуют:
этническое недоверие;
региональные обиды;
религиозные противоречия;
конфликт большинства и меньшинства;
миграционная напряжённость;
взаимные исторические претензии.
Для внешнего субъекта создать новый конфликт с нуля было бы дорого.
Необходимо:
изобрести нарратив;
сделать его правдоподобным;
найти аудиторию;
создать инфраструктуру;
вырастить доверенных распространителей.
Но если конфликт уже существует, значительная часть работы выполнена внутренней системой.
Уже есть:
обиды;
акторы;
события;
символы;
медиаресурсы;
готовые объяснения.
Тогда задача меняется.
Не:
создать конфликт.
А:
изменить его масштаб, скорость, видимость или направление.
Именно поэтому существующий внутренний раскол представляет гораздо более удобный ресурс, чем искусственно сконструированная проблема.
Современные официальные документы США и ЕС прямо рассматривают эксплуатацию уже существующих общественных противоречий как один из механизмов операций влияния. Совместное руководство CISA, FBI и ODNI 2024 года описывает операции, которые усиливают существующие социальные расколы и поляризацию; Совет ЕС в документах по FIMI отдельно указывает на создание и эксплуатацию культурных и общественных трений.
Это чрезвычайно важно для настоящей теории.
Потому что между:
«внешний субъект создал конфликт»
и
«внешний субъект использовал конфликт»
лежит огромная доказательная дистанция.
2. Социальная трещина как ресурс
Социальную трещину можно определить как устойчивую линию различия, по которой конфликт способен организоваться политически.
Например:
большинство — меньшинство;
центр — регион;
граждане — мигранты;
верующие — неверующие;
этническая группа A — этническая группа B;
государство — политически отчуждённая среда.
Но само различие ещё не является уязвимостью.
Уязвимость возникает, если к различию присоединяются:
недоверие;
политическая конкуренция;
взаимная моральная асимметрия;
изолированные информационные пространства;
собственные радикальные элиты.
Тогда внешний субъект получает возможность обращаться к двум аудиториям одновременно.
Большинству:
«они требуют всё больше и становятся всё опаснее».
Меньшинству:
«они никогда не признают вас полноценными своими».
Наиболее эффективная операция не обязательно убеждает одну сторону принять совершенно новую идеологию.
Она может просто убедить каждую сторону в наихудшей интерпретации другой.
3. Поиск уязвимости
Для операции влияния особенно ценны противоречия, обладающие несколькими свойствами.
Они должны быть:
эмоционально насыщенными;
уже узнаваемыми;
достаточно правдоподобными;
воспроизводимыми множеством реальных событий.
Именно поэтому эффективным материалом становятся:
миграция;
межэтнические преступления;
историческая память;
религия;
региональные конфликты;
война;
неравенство;
репрессии;
коррупция;
языковая политика.
Здесь не требуется изобретать полностью ложную реальность.
Иногда достаточно селективно собирать реальную.
Из тысячи событий выбирать десять наиболее конфликтных.
Из тысячи представителей группы — самого радикального.
Из тысячи комментариев — самые ненавистнические.
И затем создавать у аудитории впечатление:
«вот такова система в целом».
Это уже не простая ложь.
Это управление репрезентативностью.
4. Усиление вместо создания
Именно здесь центральным становится понятие амплификации.
Амплификация — повышение:
видимости;
охвата;
частоты;
эмоциональной значимости
уже существующего сообщения или события.
Она принципиально отличается от авторства.
Если внешний субъект распространяет высказывание российского радикала, это не доказывает, что он это высказывание написал или заказал.
Но он может использовать его результат.
Именно поэтому необходимо различать:
происхождение контента
и
управление его распространением.
Современные американские официальные материалы прямо описывают сочетание подставных ресурсов, реальных людей, прокси, платного влияния и усиления уже существующих линий раскола.
5. Использование чужого политического продукта
Представим русского этнонационалиста.
Он:
считает Запад противником;
никогда не контактировал с западной спецслужбой;
искренне хочет сохранить Россию.
Но одновременно говорит:
«Россия принадлежит прежде всего русским, а остальные должны помнить, кто здесь хозяин».
Для его собственной аудитории это патриотическая формула.
Для внешнего субъекта она может быть идеальным материалом для другой аудитории.
Например:
«Посмотрите, что влиятельные русские националисты думают о вашем месте в России».
Никакого управления первоначальным автором не требуется.
Он остаётся убеждённым противником внешнего государства.
Но созданный им политический продукт выполняет для внешнего субъекта полезную функцию.
Так появляется принципиально важная категория:
автономная инструментализация.
6. Автономная инструментализация
Автономная инструментализация означает:
внешний субъект использует продукт, действия или политический эффект внутреннего актора без необходимости управлять этим актором.
Это принципиально отличается от агентурной связи.
Не требуется:
вербовки;
оплаты;
задания;
координации.
Иногда внутренний субъект может даже активно ненавидеть того, кто использует его слова.
Но это не препятствует инструментализации.
Например, два непримиримых радикала разных этнических групп способны усиливать друг друга без малейшего контакта.
Внешнему субъекту остаётся лишь помочь каждому из них стать более заметным противоположной стороне.
Именно поэтому при исследовании операций влияния нельзя ограничиваться вопросом:
«Кто работает на иностранное государство?»
Нужен ещё один:
«Чей политический продукт оно использует?»
7. Внутреннее происхождение — внешнее использование
Это одна из главных формул всей части:
эндогенное происхождение не исключает экзогенной инструментализации.
И обратное:
экзогенная инструментализация не доказывает экзогенного происхождения.
Если русский национализм имеет внутренние причины, это не значит, что его невозможно усилить извне.
Если региональное недовольство существует объективно, внешний субъект способен использовать его.
Если реальная миграционная проблема вызывает общественный конфликт, амплификация способна радикализировать обе стороны.
Эта модель значительно точнее простого выбора:
«это наше»
или
«это иностранная операция».
В сложной системе правильный ответ нередко звучит:
«конфликт наш, а часть его усиления — внешняя».
Глава 30. Современная теория операций влияния
Одно из преимуществ современного исследования операций влияния состоит в том, что значительная часть понятийного аппарата публична.
США, Европейский союз и НАТО сами описывают угрозы, которые считают операциями иностранного влияния.
Это позволяет изучать профессиональный язык без необходимости строить теорию исключительно на предположениях.
Но здесь необходимо соблюдать фундаментальное правило:
документ о противодействии операции влияния не является признанием проведения аналогичной операции автором документа.
Изучение западных доктрин показывает, какие механизмы западные государства и организации считают реальными.
Оно не доказывает автоматически их использование против России.
Для этого необходима отдельная эмпирическая база.
1. Foreign malign influence
В американском официальном языке используется понятие foreign malign influence — FMI.
По определению ODNI, речь идёт о подрывной, скрытой, принудительной или преступной деятельности иностранных государств, негосударственных акторов или их прокси, направленной на изменение политических или общественных установок, восприятия и поведения другой страны. Foreign Malign Influence Center является специализированной структурой американского разведывательного сообщества по интеграции разведывательной информации в этой сфере и действует с 2022 года.
Важное различие содержится и в материалах FBI.
Обычное иностранное влияние может быть открытым:
дипломатия;
торговля;
зарегистрированное лоббирование;
академический обмен.
FMI отличается именно подрывными, нераскрытыми, принудительными или преступными методами. При этом FBI специально подчёркивает, что международные связи и сотрудничество сами по себе не являются foreign malign influence.
Это различение чрезвычайно важно и для России.
Иностранное ; враждебное.
Враждебное ; агентурное.
Контакт ; операция.
2. FIMI
Европейский союз использует категорию Foreign Information Manipulation and Interference — FIMI.
В отличие от широкой политической категории дезинформации, FIMI концентрируется не только на истинности или ложности отдельного сообщения, но и на:
координации;
манипулятивном поведении;
сети распространения;
происхождении;
намерении;
способе вмешательства.
Совет ЕС в 2022 году официально связал FIMI с более широкими гибридными кампаниями и прямо указал на стратегическое создание и использование культурных и общественных трений.
К марту 2026 года EEAS уже выпустила четвёртый ежегодный доклад по угрозам FIMI и использовала более развитую систему Response Framework, FIMI Toolbox и FIMI Deterrence Playbook. В выводах Совета ЕС от 16 марта 2026 года FIMI вновь рассматривается как часть более широкой системы противодействия гибридным угрозам.
Для нашей теории особенно важно другое: EEAS разработала также отдельную методику выявления identity-based disinformation/FIMI, то есть манипуляций, использующих групповую идентичность и уязвимые линии общественного разделения.
Это практически напрямую пересекается с предметом настоящей книги:
политическая идентичность сама становится поверхностью атаки.
3. Hybrid threats
Понятие hybrid threats шире информационных операций.
Оно включает сочетание различных военных и невоенных инструментов.
По состоянию на январь 2026 года НАТО публично описывает гибридные методы как комбинации, способные включать пропаганду, обман, саботаж и другие невоенные инструменты, применяемые государственными и негосударственными субъектами для воздействия на политические институты, общественное мнение и безопасность.
ЕС в мартовских выводах 2026 года также включает в поле гибридных угроз:
саботаж;
кибератаки;
FIMI;
вмешательство в выборы;
инструментализацию миграции
и другие формы комбинированного воздействия.
Для теории квазипатриотизма важно именно слово комбинация.
Информационная кампания может быть эффективнее, если она сопровождается:
экономическим давлением;
кибероперацией;
утечкой;
реальным политическим кризисом.
4. Information operations
Information operations — более широкое военное и стратегическое поле деятельности в информационной среде.
Важно понимать:
современные государства не только защищаются от информационных операций.
Они обладают собственными публично описанными военными возможностями воздействия на иностранные аудитории.
Американская Joint Doctrine Library сохраняет information operations как отдельное направление совместной доктрины; материалы армии США по Psychological Operations прямо описывают задачу создания и закрепления желаемого поведения у выбранных иностранных лиц и групп в интересах военных и национальных целей США.
Это уже другой тип доказательства, чем документы о противодействии FMI.
Здесь документируется собственная способность к иностранному влиянию.
Но даже это всё ещё не доказывает конкретную операцию против России.
Оно доказывает:
существование инструмента;
подготовку специалистов;
целевую ориентацию на иностранные аудитории.
Конкретное применение требует конкретных доказательств.
5. Psychological operations
Психологические операции — специализированная форма воздействия на целевые аудитории.
Официальные американские материалы определяют роль Psychological Operations как воздействие на выбранные иностранные группы и лица с целью формировать или укреплять желаемое поведение.
Для нашей темы особенно важно, что подобные операции предполагают анализ:
аудитории;
её уязвимостей;
мотиваций;
культурного контекста.
Следовательно, этнические и конфессиональные различия могут рассматриваться не только как социальные факты, но потенциально как структура целевой аудитории.
Однако последний вывод уже является аналитическим.
Он не означает, что опубликованный военный документ сам по себе доказывает конкретную операцию по российской этнополитической линии.
6. Cognitive warfare
Понятие cognitive warfare в публичных материалах НАТО требует особенно осторожной квалификации.
По состоянию на 2026 год Allied Command Transformation продолжает работу с Cognitive Warfare Exploratory Concept как частью более широкой Warfare Development Agenda. ACT описывает когнитивное противоборство как область, связанную с воздействием на индивидуальные и групповые процессы восприятия, принятия решений и поведения.
Поэтому корректная формулировка:
«в концептуальных разработках NATO Allied Command Transformation».
Некорректная:
«официальная окончательно утверждённая доктрина НАТО предписывает…»
Это принципиальный пример языковой дисциплины.
Преувеличение статуса документа — один из стандартных способов превращения исследования в конспирологию.
7. Эксплуатация расколов
Особенно значим для настоящей книги почти удивительный уровень совпадения профессиональной терминологии разных систем.
Американские документы говорят об усилении существующих социальных разделений и поляризации.
Документы ЕС — об эксплуатации культурных и общественных трений.
НАТО описывает информационные угрозы как координированную вредоносную манипулятивную деятельность, а подход Альянса включает понимание, предотвращение, сдерживание/смягчение и восстановление после таких воздействий.
Следовательно, тезис:
внутренний раскол способен быть эксплуатационным ресурсом внешней операции
не является конспирологической экзотикой.
Он входит в профессиональный аппарат современных институтов безопасности.
Но отсюда ещё не следует:
конкретный российский раскол реально эксплуатируется конкретным государством.
Это уже эмпирический вопрос.
8. Поляризация
Поляризация особенно удобна для операций влияния потому, что создаёт самоподдерживающуюся аудиторию.
Каждая сторона:
ожидает подтверждения собственных страхов;
быстро распространяет компрометирующую информацию о противнике;
меньше проверяет приятные ей сообщения;
сильнее реагирует на крайние примеры.
Тогда операция может строиться не вокруг убеждения.
А вокруг усиления взаимной несовместимости.
Не обязательно заставить русского националиста полюбить внешний субъект.
Достаточно усилить его подозрение к меньшинству.
Не обязательно заставить меньшинство принять иностранную геополитическую программу.
Достаточно усилить ощущение:
«государство большинства никогда не будет полностью нашим».
Так обе стороны могут двигаться в выгодном внешнему субъекту направлении, оставаясь его идеологическими противниками.
9. Локализация нарратива
Самая эффективная внешняя информация редко выглядит внешней.
Она переводится на:
язык;
символы;
исторические ассоциации;
местную политическую лексику.
Именно поэтому особенно важны посредники.
Местный автор понимает собственную аудиторию лучше удалённого оператора.
Американские материалы 2024 года прямо описывали использование коммерческих фирм, локальных персон, а также сознательных и несознательных американских посредников для придания сообщениям большей достоверности и локальной формы.
В этом смысле локализация — переход:
чужой нарратив ; местный голос ; собственная проблема аудитории.
После этого сообщение может жить автономно.
10. Пределы доктринального доказательства
Документ способен доказать:
что государство знает о механизме;
что считает его реальным;
что создаёт инструменты противодействия;
иногда — что располагает собственными возможностями влияния.
Но документ не способен автоматически доказать:
что инструмент использовался в конкретном случае;
кто был целью;
какой российский актор участвовал;
было ли управление.
Это важнейшее правило всей Части VII:
доктрина доказывает возможность и концептуальную признанность механизма.
Операцию доказывает только доказательство операции.
Глава 31. Посредники
Внешнему субъекту необязательно говорить с целевой аудиторией собственным голосом.
Напротив.
В большинстве ситуаций местный голос эффективнее.
Он:
знает язык;
понимает культурный код;
имеет доверие;
выглядит органично.
Поэтому посредник становится одной из ключевых фигур современной операции влияния.
Но посредники бывают принципиально разными.
1. Witting actor
Witting actor — посредник, понимающий существенную часть характера взаимодействия.
Он знает:
с кем связан;
чьи интересы реализуются;
какую функцию выполняет.
Однако и внутри этой категории существуют степени.
Знать иностранного заказчика —
не обязательно значит знать конечную операцию.
Получать деньги —
не значит обязательно понимать всю стратегию.
Поэтому даже сознательность не бинарна.
2. Unwitting actor
Unwitting actor — субъект, который способствует распространению полезного внешнему актору нарратива, не понимая существенной части иностранного происхождения или цели операции.
Американские официальные документы прямо используют категории witting и unwitting intermediaries. FBI также подчёркивает, что прокси могут действовать сознательно или несознательно; материалы по защите выборов описывают вовлечение реальных людей, иногда не знающих истинного источника сообщения.
Это чрезвычайно важно.
Несознательный посредник не обязательно:
глуп;
продажен;
нелоялен.
Он может быть полностью искренен.
Более того, именно искренность увеличивает его ценность.
Он звучит не как пропагандист.
Он действительно верит в сказанное.
3. Proxy actor
Прокси — актор, действующий в интересах другого субъекта с различной степенью зависимости.
Но слово «прокси» также требует доказательства.
Не всякий человек, чьи действия полезны государству X, является прокси государства X.
Для квалификации необходима связь.
Она может быть:
финансовой;
организационной;
информационной;
координационной.
Без неё корректнее говорить:
«деятельность объективно соответствует интересу»
или:
«контент используется внешним субъектом».
4. Полезный посредник
Между независимым автором и управляемым прокси существует широкое пространство.
Для него полезно понятие:
полезный посредник без агентурного управления.
Например, российский квазипатриот самостоятельно производит этнически исключающий контент.
Иностранный актор:
переводит его;
цитирует;
увеличивает распространение;
показывает другой аудитории.
Посредник может даже не знать, что стал частью чужой информационной цепи.
Так его политический продукт инструментализируется без его самого.
5. Журналист
Журналист может оказаться:
источником;
передатчиком;
локализатором;
объектом манипуляции.
Но международная журналистская работа сама по себе не создаёт подозрения.
Здесь особенно опасно смешение:
иностранный контакт;
получение информации;
редакционная зависимость;
скрытое задание.
Это разные уровни.
Профессиональный журналист ежедневно взаимодействует с иностранными источниками.
Превратить этот факт в доказательство агентурности — значит разрушить стандарт доказательства.
6. Инфлюенсер
Инфлюенсер особенно удобен потому, что аудитория связана с ним персональным доверием.
Он может:
не быть политологом;
не быть журналистом;
не восприниматься как часть пропагандистской машины.
Официальные американские материалы прямо указывают на использование платного влияния и онлайн-персон для скрытого распространения нарративов.
Именно поэтому современная операция может идти не через большую идеологическую газету.
А через:
блогера;
комментатора;
видеоавтора;
локального лидера мнений.
7. Активист
Активист уже обладает:
идеей;
мотивацией;
сетью;
доступом к конкретной социальной группе.
Это делает его потенциально ценным посредником.
Но опять же:
идеологическое совпадение не означает связи.
Активист может действовать полностью автономно.
Поэтому иностранная амплификация его деятельности не должна автоматически превращаться в обвинение самого активиста в сотрудничестве.
8. Организация
Организация предоставляет более устойчивый канал.
Это может быть:
медиа;
образовательная структура;
культурный фонд;
религиозное объединение;
аналитический центр;
общественное движение.
Но и здесь необходима декомпозиция.
Есть:
официальное иностранное финансирование;
скрытое финансирование;
совместный проект;
организационная помощь;
координация;
управление.
Смешивать их нельзя.
9. Диаспоральная сеть
Диаспоральные связи особенно сложны.
Они естественно транснациональны.
Люди поддерживают:
родственников;
культурные организации;
религиозные структуры;
образовательные проекты.
Это нормальная социальная жизнь.
Но именно её трансграничность может создавать каналы, которыми при определённых условиях пользуются:
государства;
спецслужбы;
идеологические движения.
Следовательно, правильная аналитическая позиция:
диаспоральная сеть является каналом возможного взаимодействия, но не доказательством операции.
10. Как внешний нарратив становится внутренним
Наиболее эффективная цепочка может выглядеть так:
внешняя цель
; внешний нарратив
; локальный посредник
; культурная адаптация
; распространение через доверенную сеть
; восприятие как внутренней позиции
; самостоятельное дальнейшее воспроизводство.
После последней стадии первоначальный источник может практически исчезнуть.
Нарратив становится самоподдерживающимся.
Именно поэтому зрелая операция влияния способна пережить своего первоначального оператора.
Глава 32. Технологии амплификации
Амплификация является одним из наиболее экономичных методов воздействия.
Она не требует убеждать общество принять искусственную проблему.
Необходимо изменить относительную видимость существующих проблем и акторов.
1. Селективное усиление
Представим тысячу высказываний представителей группы.
Девятьсот девяносто умеренны.
Десять радикальны.
Если алгоритмически и медийно показать преимущественно десять, другая сторона получает образ:
«вот что они думают».
Фактологически высказывания реальны.
Манипуляция находится в выборке.
Именно поэтому информационная операция необязательно строится на фейке.
Иногда её самый сильный материал — подлинный экстремист.
2. Медиагиперрепрезентация
Медиагиперрепрезентация — ситуация, когда видимость явления значительно превышает его реальную социальную долю.
Один радикал получает миллион просмотров.
Тысячи умеренных остаются невидимыми.
В сознании аудитории меняется оценка частоты.
После этого появляется требование политического ответа на угрозу, масштаб которой информационно увеличен.
Это особенно эффективно в этнических конфликтах.
Потому что любой радикал способен говорить от лица целой категории, если аудитория противоположной стороны готова его так воспринимать.
3. Социальные платформы
Социальные платформы делают амплификацию:
быстрее;
дешевле;
точнее;
масштабнее.
Современные официальные руководства по противодействию foreign malign influence отдельно рассматривают:
подставные аккаунты;
прокси-медиа;
платное влияние;
социальные платформы;
синтетический контент;
киберподдерживаемые информационные операции.
Критически важно:
алгоритм необязательно является частью иностранной операции.
Он может самостоятельно усиливать конфликтный контент.
Внешний субъект в таком случае лишь учится использовать существующую экономику внимания.
4. Сетевые сообщества
Закрытые или полузакрытые сетевые сообщества особенно удобны для формирования собственной картины реальности.
Внутри них:
повторяются сходные источники;
снижается вероятность встречной информации;
усиливается групповая идентичность.
Внешний оператор может не контролировать сообщество.
Ему достаточно внедрять материал, который его участники начинают распространять сами.
Так операция использует внутреннюю мотивацию аудитории.
5. Анонимные инфраструктуры
Анонимность позволяет разделить:
источник;
распространителя;
финансирование;
редактора;
конечного автора.
Возникают:
подставные сайты;
псевдолокальные медиа;
неаутентичные аккаунты;
фиктивные персоналии.
Американское руководство 2024 года прямо описывает создание прокси-медиа, искусственных персон и ресурсов, маскирующихся под независимые площадки.
Но наличие анонимного канала само по себе также не доказывает государственную операцию.
Это только повышает необходимость атрибуции.
6. Диаспоральные каналы
Диаспора предоставляет готовый:
язык;
контекст;
доверие;
социальные связи.
Поэтому она способна выполнять роль моста.
Но такой мост может нести:
семейную коммуникацию;
культуру;
образование;
бизнес;
или политическое влияние.
Аналитик должен установить, что именно движется по каналу.
Не объявлять сам канал подозрительным.
7. Финансирование
Финансирование является существенно более сильным доказательством связи, чем информационное совпадение.
Но и оно не равно управлению.
Необходимо выяснить:
кто заплатил;
кому;
за что;
на каких условиях;
было ли финансирование раскрыто;
существовали ли редакционные условия;
следовали ли задания.
Официально предъявленное в США обвинение 2024 года против двух сотрудников RT представляет полезный пример именно потому, что американская сторона утверждала не только идеологическое совпадение, но скрытое финансирование почти на 10 млн долларов, использование фиктивных структур и участие в направлении работы американской медиакомпании. Однако юридически корректно это следует называть обвинительным кейсом, а не автоматически окончательно установленным судебным фактом по всем обстоятельствам.
8. Организационная помощь
Организационная помощь глубже простой оплаты.
Она может включать:
обучение;
консалтинг;
техническую инфраструктуру;
доступ к аудитории;
организацию мероприятий;
связи;
логистику.
Но и здесь:
содействие ; оперативное управление.
Получатель может сохранять существенную автономию.
Поэтому каждый следующий уровень отношения должен доказываться отдельно.
9. Радикализация противоположных сторон
Самая эффективная амплификация может быть симметричной.
Одной стороне показывается:
самый радикальный русский национализм.
Другой:
самый радикальный национализм меньшинства.
Внешнему субъекту необязательно выбирать одного «своего».
Его интерес может заключаться в росте самого конфликта.
Возникает формула:
радикал A усиливается видимостью радикала B;
радикал B — видимостью радикала A.
После нескольких циклов внешняя помощь может стать почти ненужной.
Система начинает радикализировать себя.
Глава 33. Западное направление
Западное направление необходимо анализировать особенно аккуратно по двум причинам.
С одной стороны, западные государства располагают мощными:
разведывательными;
военными;
информационными;
дипломатическими;
медийными
возможностями.
С другой — российская политическая полемика легко превращает само наличие таких возможностей в доказательство любого конкретного внутреннего процесса.
Это методологически недопустимо.
1. Государственные интересы
США и европейские государства имеют собственные национальные интересы.
Россия способна:
конкурировать с ними;
вступать в конфликт;
создавать угрозы;
сотрудничать.
Следовательно, возможность стремления воздействовать на российскую политическую среду сама по себе не удивительна.
Но наличие мотива не является доказательством действия.
Это правило действует одинаково для всех государств.
2. Открытая публичная дипломатия
Большая часть международного влияния осуществляется открыто.
Через:
дипломатию;
медиа;
образование;
культурные программы;
публичные выступления;
международные организации.
Такое влияние является нормальной частью международной политики.
Его не следует автоматически объединять со скрытой операцией.
Именно американские официальные документы сами проводят различие между открытым иностранным влиянием и malign influence, основанным на скрытых, принудительных, подрывных или преступных методах.
3. Стратегические коммуникации
Современные западные структуры обладают развитыми механизмами стратегической коммуникации.
ЕС в выводах 2026 года прямо говорит о развитии и применении координированных стратегических коммуникационных кампаний в ответ на FIMI.
НАТО в подходе 2024 года к информационным угрозам описывает проактивную коммуникацию, мониторинг, оценку, сдерживание и смягчение информационных воздействий.
Но стратегическая коммуникация и скрытая операция — не синонимы.
Первая может быть полностью публичной.
4. Разведывательные возможности
США располагают не только контрвлиянием, но и юридической категорией covert action.
50 U.S.C. § 3093 определяет covert action как деятельность правительства США по влиянию на политические, экономические или военные условия за рубежом, когда роль американского правительства не предполагается публично очевидной или признанной; закон устанавливает процедуру президентских findings и контроля.
Это существенный факт.
Он доказывает:
скрытое иностранное воздействие существует в американской правовой системе как допустимая при определённых условиях категория государственной деятельности.
Но он не доказывает:
конкретную операцию против России;
конкретную цель;
конкретного посредника.
Именно здесь должен остановиться добросовестный вывод.
Дополнительно публичные документы армии США подтверждают наличие специализированных Psychological Operations, ориентированных на изменение поведения иностранных целевых аудиторий.
Таким образом, наличие возможностей доказано.
Конкретное применение должно доказываться отдельно.
5. Негосударственные посредники
Западная политическая среда включает:
фонды;
медиа;
университеты;
аналитические центры;
НКО;
частные компании.
Но степень их связи с государством неодинакова.
Некоторые финансируются государством.
Некоторые сотрудничают с ним.
Некоторые полностью независимы.
Поэтому слово «западный» не является доказательной категорией.
Нельзя строить цепь:
организация зарегистрирована в западной стране ; следовательно, действует по заданию правительства этой страны.
Необходим каждый промежуточный элемент.
6. Что документировано
Документировано следующее.
Западные институты безопасности рассматривают информационные операции, эксплуатацию социальных расколов, прокси, скрытие происхождения, witting/unwitting intermediaries и FIMI как реальные технологии международного противоборства.
США располагают правовой категорией covert action и военными возможностями влияния на иностранные аудитории.
ЕС и НАТО имеют развитые системы стратегических коммуникаций, анализа и противодействия информационным и гибридным угрозам.
Это можно утверждать уверенно.
7. Что вероятно
Из самого существования:
стратегической конкуренции;
специализированных институтов;
военных и разведывательных возможностей
разумно вывести, что социальные уязвимости зарубежных государств являются предметом анализа профессиональных структур.
Но применительно к конкретному механизму российского квазипатриотизма этого недостаточно.
Формула:
«такая деятельность возможна и соответствует известной логике операций влияния»
может быть обоснованной аналитической гипотезой.
Формула:
«это движение управляется западной спецслужбой»
требует значительно более сильных доказательств.
8. Что остаётся гипотезой
Без конкретной доказательной цепи остаются гипотезами утверждения:
что западная спецслужба создала конкретное российское националистическое движение;
что определённый российский публицист выполняет иностранное задание;
что внешнее финансирование конкретной организации является платой за дезинтеграционную деятельность;
что западные структуры сознательно управляют этнонационалистическими конфликтами внутри России.
Каждое из этих утверждений в принципе может оказаться истинным.
Но истинность в принципе и доказанность конкретного случая — разные вещи.
Главная формула главы:
способность ; применение;
интерес ; операция;
совпадение ; управление.
Глава 34. Турецкое и пантюркистское направление
Турецкое направление необходимо анализировать отдельно от западного.
У него другая историческая, культурная и языковая структура.
И отдельно от ближневосточного религиозного направления.
Турецкое государство является одновременно:
национальным государством;
региональной державой;
важным центром тюркоязычного культурного пространства.
Но понятия:
Турция;
тюркский мир;
пантюркизм
не являются синонимами.
1. Турция
Современная Турция обладает собственной внешней политикой и сетью:
дипломатических;
образовательных;
культурных;
гуманитарных
инструментов.
Это нормальная деятельность государства.
Наличие культурной политики не является доказательством подрывной операции.
Но, как и для любого государства, подобная инфраструктура создаёт каналы влияния.
Их функция определяется конкретным использованием.
2. Тюркский мир
Организация тюркских государств официально строит сотрудничество вокруг общей истории, языка и культуры тюркского мира. Турецкий МИД также перечисляет связанную институциональную систему — TURKSOY, Тюркскую академию, Фонд тюркской культуры и наследия и другие механизмы сотрудничества.
T;KA и другие турецкие структуры участвуют в культурных, образовательных и развивающих проектах в тюркском пространстве.
Это доказывает существование развитой инфраструктуры тюркского культурного сотрудничества.
Не доказывает:
операционное управление тюркскими народами России.
3. Пантюркизм
Пантюркизм — идеологическая идея более широкой политической или культурной солидарности тюркских народов.
Он не совпадает автоматически с официальной политикой Турции.
Так же как:
русский национализм не совпадает со всей политикой России;
панарабизм — с политикой любого отдельного арабского государства.
Поэтому аналитическое смешение:
тюркская культура = пантюркизм = турецкая государственная операция
некорректно.
Это три различных уровня.
4. Поволжье
Поволжье особенно важно из-за существования крупных тюркских народов и сильных исторических идентичностей.
Культурное внимание извне может здесь находить естественную аудиторию:
язык;
литература;
общетюркская история;
религия.
Но из культурной близости нельзя выводить политическую ориентацию.
Татарская идентичность не является автоматически турецкой.
Российский тюркский народ не является внешним филиалом иностранного государства.
Политическая инструментализация должна доказываться отдельно по цепочке:
внешний субъект ; посредник ; ресурс ; нарратив ; действие ; эффект.
5. Кавказ
Кавказ значительно сложнее.
Тюркский компонент здесь соседствует с:
кавказскими этническими идентичностями;
исламскими сетями;
региональными государственными интересами;
собственными историческими конфликтами.
Следовательно, использовать категорию «пантюркизм» для объяснения всей внешней активности на Кавказе аналитически неверно.
В одном и том же пространстве способны действовать:
турецкие;
азербайджанские;
ближневосточные;
западные;
локальные
акторы с различными интересами.
6. Сибирь
Тюркские народы Сибири также входят в более широкое культурно-языковое пространство.
Но география, религия, историческая интеграция и социальная структура каждого народа различны.
Поэтому идея единого пантюркистского механизма:
Поволжье ; Кавказ ; Сибирь
слишком груба.
Внешняя стратегия, если она существует, должна реконструироваться по конкретному региону и кейсу.
7. Центральная Азия
Центральная Азия принципиально отличается от российских регионов.
Казахстан, Кыргызстан, Узбекистан и другие государства являются самостоятельными международными субъектами.
Развитие тюркских институтов между суверенными государствами нельзя автоматически интерпретировать как деятельность против России.
Однако Центральная Азия способна служить:
культурным;
образовательным;
миграционным;
медийным
мостом между Турцией и российским информационным пространством.
Это создаёт возможность транзита влияния.
Но возможность всё ещё не равна доказанной операции.
8. Культурная политика
Турецкая YTB прямо занимается взаимодействием с гражданами и родственными сообществами за рубежом, а также международными студентами; её собственные материалы описывают образовательные и культурные программы как инструмент развития социальных и культурных связей.
Подобная деятельность относится прежде всего к публичной культурной дипломатии.
Она может создавать:
привлекательность;
сетевые связи;
культурную ориентацию.
Это влияние в широком смысле.
Но для квалификации malign influence необходим дополнительный элемент:
скрытность;
принуждение;
координация подрывной деятельности;
или иные доказательства операционной цели.
9. Политическая инструментализация
Политическая инструментализация тюркской идентичности теоретически возможна.
Например, через нарратив:
«тюркская идентичность несовместима с российской государственностью».
Но само существование общетюркской культурной идеи такого вывода не требует.
Напротив, человек способен одновременно обладать:
татарской;
тюркской культурной;
российской государственной
идентичностями.
Квазипатриотическая политика России способна облегчить внешнюю инструментализацию, если сама заставляет человека выбирать:
«или ты настоящий россиянин, или слишком сильно тюрк».
Тогда внешний субъект получает готовую развилку.
Именно поэтому лучшей защитой от пантюркистской политической инструментализации является не уничтожение тюркской идентичности, а её совместимость с российской принадлежностью.
10. Границы доказуемого
Документировано:
существование развитой системы тюркского межгосударственного и культурного сотрудничества;
турецких государственных институтов культурной и образовательной дипломатии.
Из этого допустимо вывести:
существование каналов культурного влияния.
Недопустимо без дополнительных доказательств выводить:
системное турецкое управление этнонационализмом российских тюркских народов;
наличие единого пантюркистского плана территориального распада России;
агентурную связь конкретных российских активистов с Турцией.
Эти тезисы требуют самостоятельного доказательства.
Глава 35. Ближневосточное направление
Ближневосточное направление особенно часто ошибочно смешивается с турецким.
Но здесь иной ключевой фактор.
Не столько тюркская языково-культурная близость, сколько:
религиозные;
образовательные;
богословские;
благотворительные;
политические
транснациональные сети.
При этом самого «Ближнего Востока» как единого политического субъекта не существует.
1. Почему это не пантюркизм
Турецкое направление может использовать:
язык;
этнокультурное родство;
общетюркскую историю.
Ближневосточное религиозное направление чаще строится вокруг:
исламской идентичности;
богословской школы;
религиозного образования;
сакральных центров;
благотворительности;
конфессиональной солидарности.
Поэтому объединять их в одно понятие означает потерять механизм.
Татарин может ощущать культурную близость к тюркскому миру и религиозную связь с совершенно другим внешним центром.
Это разные сети.
2. Суннитские сети
Суннитское пространство не имеет одного центра.
В нём существуют:
различные богословские школы;
государства;
университеты;
религиозные учреждения;
благотворительные структуры.
Например, саудовское Министерство исламских дел в 2026 году официально сообщало об образовательных и религиозных программах более чем в 120 странах, включая программы имамов, курсы и распространение религиозной литературы.
Это показывает масштаб международной религиозной инфраструктуры.
Но не является доказательством:
радикализации;
подрывной деятельности;
операции против России.
Именно такое различие необходимо сохранять.
3. Шиитские сети
Иран также сочетает:
государственную дипломатию;
религиозную культуру;
образовательные связи.
Официальные материалы МИД Ирана демонстрируют участие дипломатических культурных подразделений в религиозно-культурных проектах за рубежом и сотрудничество с исламскими образовательными учреждениями.
Это свидетельствует о существовании религиозно-культурной дипломатии.
Но опять же:
религиозная дипломатия ; скрытая операция.
Для России шиитское направление имеет иной этноконфессиональный профиль, чем суннитские сети.
Поэтому и здесь нельзя говорить о едином «исламском внешнем влиянии».
4. Образовательные каналы
Образование особенно важно потому, что создаёт долговременные связи.
Человек может:
учиться;
осваивать богословскую традицию;
создавать личные связи;
возвращаться домой с новым интеллектуальным аппаратом.
Это нормальная функция образования.
Но внешний образовательный центр способен одновременно быть каналом:
культурного влияния;
формирования элиты;
политической социализации.
Поэтому аналитический вопрос должен звучать:
какое именно содержание передаётся и какие организационные связи сохраняются после обучения?
Не:
«он учился за границей — значит подозрителен».
5. Финансирование
Религиозное финансирование также имеет множество форм:
благотворительность;
строительство;
образование;
издание литературы;
стипендии;
гуманитарная помощь.
Сам факт внешнего финансирования не доказывает подрывной цели.
Необходимо установить:
источник;
условия;
прозрачность;
конечное использование;
организационный контроль.
И особенно:
есть ли связь между финансированием и политическим заданием.
Без этого финансирование остаётся финансированием.
Не агентурой.
6. Религиозная дипломатия
Религия используется государствами и в прямо противоположных целях.
Одни программы могут стремиться распространять собственную религиозную традицию.
Другие — поддерживать:
диалог;
толерантность;
межконфессиональное сотрудничество.
Например, ОАЭ в 2026 году продолжали публичную дипломатическую работу вокруг межрелигиозной терпимости и мирного сосуществования.
Поэтому категория:
«внешнее религиозное влияние»
сама по себе ничего не говорит о политическом знаке этого влияния.
7. Радикализация
Радикальные сети способны использовать:
религию;
общинную солидарность;
геополитические конфликты;
ощущение дискриминации.
Но чрезвычайно важно не перепутать причинность.
Религиозность не равна радикализму.
Иностранное религиозное образование не равно экстремизму.
Финансирование мечети не равно операции.
Радикализация должна доказываться по:
нарративу;
организационной структуре;
призывам;
связям;
реальным действиям.
8. Контррадикализация
Те же религиозные сети способны выполнять противоположную функцию.
Авторитетный богословский центр может:
делегитимировать терроризм;
разрушать экстремистскую интерпретацию;
предлагать религиозный язык совместимости.
Следовательно, государственная политика, которая воспринимает любую транснациональную религиозную сеть как враждебную, рискует уничтожить вместе с опасными каналами и каналы контррадикализации.
Это ещё один пример необходимости точности.
9. Конкурирующие государственные центры
Саудовская Аравия.
Иран.
Катар.
ОАЭ.
Другие государства региона.
Они обладают разными:
идеологиями;
религиозными традициями;
внешнеполитическими интересами;
моделями публичной дипломатии.
Поэтому понятие «ближневосточное влияние» должно использоваться только как географическая рамка.
Не как теория единого субъекта.
Иначе мы получим вымышленного актора, которого в реальной политике не существует.
10. Границы доказуемого
Документировано наличие масштабных транснациональных:
религиозных;
образовательных;
культурно-дипломатических
инфраструктур ряда ближневосточных государств.
Это позволяет говорить о:
влиянии;
каналах;
потенциальной инструментализации.
Но не позволяет без отдельной доказательной базы утверждать:
что конкретная российская мусульманская организация управляется внешним государством;
что иностранная религиозная помощь имеет сепаратистскую цель;
что транснациональная исламская идентичность сама по себе нелояльна России.
Именно такие необоснованные обобщения сами способны увеличивать конфессиональный лояльностный налог и создавать аудиторию для реальной внешней инструментализации.
Глава 36. От влияния к управлению
Это одна из ключевых диагностических глав всей книги.
Отношение внутреннего актора к внешнему субъекту не является бинарным.
Не существует только:
«не связан»
или:
«агент».
Между ними располагается длинная шкала.
Поэтому вводится девять уровней.
Важно:
номер уровня показывает глубину отношения, а не уверенность доказательства.
Можно иметь высоко доказанный второй уровень.
И крайне слабо доказанный восьмой.
Это разные координаты.
1. Совпадение интересов
Уровень I.
Внутренний актор делает то, что объективно полезно внешнему субъекту.
Например:
его риторика усиливает внутренний конфликт, выгодный противнику.
Доказывается:
интерес внешнего субъекта;
политический эффект деятельности.
Не доказывается:
контакт;
финансирование;
координация;
управление.
Корректная формулировка:
«деятельность объективно соответствует интересу…»
Некорректная:
«раз выгодно — значит работает на…»
2. Амплификация
Уровень II.
Внешний субъект сознательно увеличивает распространение продукта внутреннего актора.
Через:
цитирование;
перевод;
репост;
рекламу;
алгоритмическое продвижение;
медиаресурсы.
Доказывает:
использование контента.
Не доказывает:
что первоначальный автор знал об использовании.
Именно здесь особенно часто действует автономная инструментализация.
3. Контакт
Уровень III.
Документирован:
разговор;
встреча;
переписка;
конференция;
взаимодействие.
Но контакт — наиболее переоцениваемое доказательство.
Журналисты контактируют.
Учёные.
Политики.
Дипломаты.
Активисты.
Для перехода выше необходимо установить содержание и функцию контакта.
Формула:
контакт ; сотрудничество.
4. Материальная поддержка
Уровень IV.
Появляются:
деньги;
оборудование;
оплата поездок;
помещения;
реклама;
услуги;
инфраструктура.
Это уже существенно более сильная связь.
Но необходимо понять:
на каких условиях предоставлена поддержка?
Прозрачна ли она?
Есть ли встречное обязательство?
Финансирование ; управление.
Официальный грант и тайная оплата за политическую операцию — разные вещи.
5. Организационное содействие
Уровень V.
Внешний субъект помогает:
создать сеть;
обучить персонал;
организовать медиа;
предоставить технологии;
выстроить коммуникацию;
получить аудиторию.
Это глубже финансирования.
Появляется участие в способности актора действовать.
Но всё ещё возможна существенная автономия.
6. Координация
Уровень VI.
Стороны согласуют:
темы;
время;
роли;
аудитории;
порядок действий.
Именно здесь появляется признак общего плана.
Для доказательства недостаточно синхронности.
Два субъекта могут независимо реагировать на одно событие.
Нужна доказанная связь между синхронизацией и коммуникацией.
Формула:
совпадение по времени ; координация.
7. Постановка задач
Уровень VII.
Один субъект говорит другому, что конкретно необходимо сделать.
Написать материал.
Организовать акцию.
Найти человека.
Получить информацию.
Распространить тему.
Создать структуру.
Здесь отношения становятся значительно ближе к управлению.
Для доказательства необходима цепь:
задание ; получение ; исполнение.
8. Операционное управление
Уровень VIII.
Возникает повторяющийся цикл:
задание
; исполнение
; отчёт
; оценка
; корректировка
; новое задание.
Это уже не просто сотрудничество.
Внешний субъект управляет существенной частью деятельности внутреннего актора.
Именно здесь слово «управляемый» приобретает доказательный смысл.
9. Агентурная связь
Уровень IX.
Это наиболее глубокий уровень.
К нему могут относиться признаки:
вербовки;
куратора;
конспиративной коммуникации;
псевдонимов;
секретной оплаты;
разведывательных заданий;
тайной отчётности;
мер сокрытия связи.
Здесь особенно важно различать:
«иностранный агент» как юридическую административную категорию
и
агентурную связь в разведывательном смысле.
Это совершенно не одно и то же.
Юридический статус сам по себе не доказывает разведывательной вербовки.
10. Стандарт доказательства
Каждый из девяти уровней должен иметь отдельную степень уверенности.
Низкая уверенность
Косвенные признаки.
Один источник.
Существуют сильные альтернативные объяснения.
Формулировка:
«возможна гипотеза…»
Средняя уверенность
Несколько независимых свидетельств.
Частичная документация.
Но важные звенья отсутствуют.
Формулировка:
«имеются основания считать вероятным…»
Высокая уверенность
Прямые документы.
Финансовые следы.
Техническая атрибуция.
Внутренняя переписка.
Несколько независимо подтверждающихся источников.
Судебно проверенные обстоятельства.
Корректная формулировка:
«документировано», «установлено» — только там, где это действительно соответствует источнику.
Именно поэтому правильный исследовательский аппарат является двумерным:
уровень отношения ; уровень доказанности.
Например:
II / высокая уверенность — доказанная амплификация.
VI / средняя — вероятная координация.
VIII / низкая — гипотеза операционного управления.
Нельзя превращать последнее в факт только потому, что уровень VIII звучит сильнее.
Глава 37. Конспирология как подарок реальной операции
Парадоксально, но одна из лучших защит реальной тайной операции — массовая вера в сотни вымышленных тайных операций.
Тогда общество теряет способность различать:
факт;
гипотезу;
совпадение;
доказанную связь.
Именно поэтому конспирология представляет не противоположность реальной контрразведке.
Она представляет её интеллектуального врага.
1. Почему нельзя объяснять всё спецслужбами
Спецслужбы существуют.
Тайные операции существуют.
Агенты существуют.
Именно поэтому появляется соблазн объяснять ими всё, что трудно понять иначе.
Но социальная система обладает собственной динамикой.
Люди способны:
ненавидеть друг друга без иностранного задания;
создавать национализм самостоятельно;
верить в ошибочные идеи искренне;
бороться за деньги и власть без вербовки.
Если любое неприятное движение объявить проектом спецслужб, исследователь перестанет изучать реальные внутренние причины.
А значит — не сможет их устранить.
2. Ложноположительные обвинения
Ложноположительное обвинение — это ситуация, когда невиновный субъект ошибочно классифицируется как участник внешней операции.
Цена велика.
Она включает:
репутационный ущерб;
разрушение доверия;
радикализацию;
дискредитацию будущих обвинений.
Если общество слышит тысячу недоказанных обвинений в агентурности, настоящее доказанное дело становится ещё одним шумовым эпизодом.
Так конспирология создаёт инфляцию обвинения.
3. Кому выгодно — не значит кто управляет
Вопрос:
«кому выгодно?»
полезен.
Но только как начало анализа.
Он помогает построить список потенциальных интересантов.
Но причинный вывод требует большего.
Пожар может быть выгоден конкуренту.
Это не доказывает, что конкурент его устроил.
Национализм российского меньшинства может быть выгоден иностранному государству.
Это не доказывает, что государство его создало.
Русский этноэксклюзивизм может быть выгоден тому же внешнему субъекту.
Но русский националист может одновременно искренне считать это внешнее государство своим врагом.
Поэтому:
выгода ; гипотеза.
Связь ; доказательство следующего уровня.
4. Необнаруженное управление и автономная инструментализация
Существует противоположная ошибка:
«если мы не доказали управление, значит никакого внешнего воздействия нет».
Это тоже неверно.
Внешний субъект способен:
амплифицировать;
цитировать;
финансировать отдельные каналы;
использовать автономный политический продукт,
не управляя его автором.
Кроме того, тайная операция по определению стремится скрыть доказательства.
Поэтому отсутствие доказательства не является доказательством отсутствия.
Но — и это принципиально —
отсутствие доказательства также не является доказательством наличия.
Правильная позиция:
неизвестно.
Научная честность иногда требует именно этого слова.
5. Альтернативные объяснения
Перед выводом о внешней операции необходимо проверить другие объяснения.
Мог ли актор действовать:
из идеологии;
из коммерческого интереса;
из личной обиды;
из внутриполитического расчёта;
под влиянием алгоритмов;
как часть самостоятельной групповой динамики?
Чем лучше альтернативное объяснение описывает факты без предположения о тайном управлении, тем больше доказательств требуется для введения последнего.
Это элементарный принцип доказательного анализа.
Но именно в политически эмоциональной среде его часто забывают.
6. Уровни уверенности
Теория внешнего множителя поэтому должна использовать дисциплинированный язык.
Не:
«очевидно, за этим стоят…»
если доказательства косвенные.
А:
«эта гипотеза совместима с наблюдаемыми фактами, однако альтернативные объяснения не исключены».
Не:
«организация является управляемой…»
если обнаружено только финансирование.
А:
«установлен источник финансирования; данных, достаточных для вывода об операционном управлении, нет».
Такой язык кажется менее эффектным.
Но именно он делает реальную контрразведывательную работу интеллектуально сильнее.
7. Антиконспирологическая контрразведывательная точность
Именно поэтому антиконспирологическая позиция не является наивностью.
Она не означает:
«иностранные операции не существуют».
Она означает:
«если они существуют, мы должны уметь отличать их от того, что на них только похоже».
Это требует:
точной атрибуции;
финансового анализа;
сетевого анализа;
технических данных;
временных цепочек;
изучения коммуникаций;
сопоставления альтернативных гипотез.
Чем выше качество доказательства, тем меньше пространство для конспирологии.
Итог Части VII. Внешний противник и внутренний механизм
Теперь общая модель самораспада получает дополнительный уровень:
внутренняя трещина
; локальный конфликт
; взаимная радикализация
; обнаружение уязвимости внешним субъектом
; амплификация
; посредники
; локализация нарратива
; усиление крайностей
; новый внутренний конфликт.
Но самое важное состоит в следующем.
Внешнему противнику не всегда выгодно поддерживать только собственных идеологических сторонников.
Иногда намного полезнее поддерживать видимость наиболее исключающих патриотов противника.
Потому что русский квазипатриот способен сказать российскому меньшинству то, что иностранная пропаганда никогда не смогла бы сказать столь убедительно:
«вы здесь не вполне свои».
И если затем внешний субъект просто увеличивает видимость этой фразы, он получает политический результат без необходимости создавать её автора.
Точно так же радикал меньшинства способен предоставить русскому этнонационалисту идеальное доказательство:
«они хотят разрушить Россию».
И его высказывание также может быть усилено.
Поэтому наиболее опасная операция может не выбирать одну сторону конфликта.
Она способна поддерживать саму обратную связь между сторонами.
Отсюда следует принципиальный государственный вывод.
Лучшей защитой от внешней инструментализации является не только:
контрразведка;
кибербезопасность;
информационный мониторинг.
Они необходимы.
Но существует ещё одна, более глубокая защита:
сокращение количества внутренних трещин, которые можно инструментализировать.
Не путём подавления различий.
А путём уменьшения их конфликтности.
Если татарин, чеченец, якут, русский, православный, мусульманин, неверующий, житель национальной республики или международно связанный учёный безусловно воспринимает Россию как своё государство, стоимость внешней операции против его принадлежности резко возрастает.
Если же государство само регулярно сообщает части этих людей:
«ваша принадлежность требует дополнительного доказательства»,
оно снижает эту стоимость.
Именно поэтому квазипатриотизм способен стать подарком внешнему противнику.
Он производит то, что тому пришлось бы иначе создавать самому:
обиду;
недоверие;
внутреннего чужого;
радикального посредника;
готовый конфликтный нарратив.
Здесь особенно ясно проявляется центральный парадокс всей книги:
от внешнего противника можно защищаться. Гораздо труднее защитить государство от механизма, который воспринимается значительной частью его граждан как форма защиты самого государства.
Поэтому зрелая теория безопасности должна одновременно уметь две вещи:
не отрицать реального внешнего вмешательства из страха перед конспирологией;
и
не превращать саму возможность вмешательства в доказательство его существования.
Между этими крайностями располагается настоящая аналитическая работа.
А её конечный критерий тот же, что и во всей книге:
увеличивает ли наша защита число безусловно своих — или сама производит новую аудиторию для противника?
*******
Часть VIII. Государство и квазипатриотизм
До сих пор государство рассматривалось преимущественно как объект воздействия.
На него давят националистические движения.
Его институты пытаются использовать религиозные или этнические радикалы.
Его внутренние противоречия могут эксплуатировать внешние субъекты.
Но государство — не только объект.
Оно само является крупнейшим производителем:
норм;
символов;
категорий;
языка;
информационных рамок;
правовых различий.
Поэтому государство способно как разрывать квазипатриотические механизмы, так и усиливать их.
Это обстоятельство принципиально.
Радикальная группа может создать лозунг.
Но государство способно превратить лозунг в норму.
Медиа могут распространить подозрение.
Но государственный институт способен придать подозрению легитимность.
Политический активист может назвать группу чужой.
Но если сходная классификация начинает исходить от государства, символическая дистанция превращается в институциональную.
Именно поэтому ошибочно противопоставлять:
радикальное общество
и
нейтральное государство
как две обязательно раздельные системы.
Между ними существует постоянный обмен языком.
Радикальные идеи могут двигаться:
периферия ; массовая аудитория ; политический центр ; государственная норма.
А затем обратно:
государственная норма ; легитимация ; массовое распространение ; дальнейшая радикализация периферии.
Так возникает ещё одна положительная обратная связь.
Государственная политика против квазипатриотизма поэтому не может сводиться только к запрету радикальных организаций.
Необходимо понимать:
какую социальную среду они используют;
какие медийные стимулы поддерживают конфликт;
какие государственные формулировки делают исключение нормальным;
и какие новые технологии позволяют резко снизить стоимость производства радикализующего контента.
Глава 38. Почему репрессия недостаточна
Государственное принуждение необходимо.
Государство, которое отказывается от принуждения вообще, перестаёт быть государством.
Оно обязано пресекать:
терроризм;
насилие;
организованную преступность;
призывы к насильственным действиям;
реальные сепаратистские действия;
разведывательную деятельность;
иные предусмотренные законом угрозы.
Поэтому тезис этой главы не состоит в утверждении:
«репрессия всегда вредна».
Он значительно точнее:
принуждение способно устранить конкретного субъекта угрозы, но само по себе не обязательно устраняет социальный механизм, который этого субъекта производит.
Иногда без принуждения невозможно.
Но одного принуждения часто недостаточно.
1. Организация и социальный механизм
Необходимо различать:
организацию
и
механизм её воспроизводства.
Организация состоит из:
лидеров;
членов;
структур;
финансов;
каналов связи.
Её можно:
запретить;
разгромить;
лишить ресурсов;
арестовать участников.
Но социальный механизм может сохраняться.
Например:
ощущение унижения;
этническая закрытость;
радикальная историческая память;
недоверие к государству;
рынок экстремистского контента.
Если механизм остаётся, через некоторое время может появиться новая организация.
С другим названием.
Другими лидерами.
Другой символикой.
Но с похожей социальной функцией.
Именно поэтому успешное подавление организации ещё не доказывает устранения угрозы.
Можно уничтожить носителя симптома, не изменив условия его повторного появления.
2. Симптом и причина
Это одно из главных различений государственной политики.
Экстремистская организация может быть одновременно:
причиной части насилия
и
симптомом более широкой проблемы.
Если сосредоточиться только на первой функции, можно не заметить вторую.
Например, радикальная группа может действительно вербовать новых участников.
Её ликвидация уменьшит вербовку.
Но если остаются:
политическое отчуждение;
закрытая социальная среда;
взаимная этническая ненависть;
ощущение отсутствия легального выхода,
потенциальная аудитория следующего радикального проекта сохраняется.
Поэтому правильный государственный анализ должен задавать два вопроса:
что делает организация?
и:
почему существует социальная среда, в которой её предложение оказывается привлекательным?
Первый требует безопасности.
Второй — политики.
3. Подполье
Запрет способен разрушить открытую инфраструктуру движения.
Но может одновременно изменить его форму.
Часть участников:
уходит;
деморализуется;
отказывается от активности.
Это реальный положительный эффект.
Но другая часть способна перейти в подполье.
Тогда:
публичная структура исчезает;
связи становятся закрытыми;
внутренняя дисциплина усиливается;
внешний контроль усложняется.
Поэтому нельзя заранее утверждать, что запрет всегда усиливает радикалов.
Это неверно.
Но столь же неверно считать, что исчезновение публичной организации автоматически означает исчезновение её социальной базы.
Функция репрессии зависит от:
масштаба поддержки;
легитимности государства;
точности применения;
наличия легальных альтернатив;
поведения самих радикалов.
Именно поэтому необходим дифференцированный анализ.
4. Героизация
Принуждение способно создавать эффект мученика.
Особенно если аудитория считает наказание:
несправедливым;
непропорциональным;
коллективным;
политически мотивированным.
Тогда человек, ранее известный узкому кругу, превращается в символ.
Его биография упрощается.
Сложные или непопулярные стороны исчезают.
Остаётся:
«его наказали за нас».
Так государственная репрессия способна изменить функцию фигуры.
До наказания:
маргинальный активист.
После:
символ групповой обиды.
Но опять же, это не означает необходимость отказаться от наказания виновного.
Это означает:
правовое принуждение должно быть максимально персонализированным, доказательным и понятным обществу.
Чем точнее объект, тем меньше пространство для коллективной героизации.
5. Коллективное наказание
Коллективное наказание является одной из наиболее опасных форм реакции.
Оно может быть:
формальным;
неформальным;
символическим.
Например, преступление нескольких человек становится основанием для ужесточения отношения ко всей группе.
В результате люди, не имевшие отношения к угрозе, получают общий опыт:
«нас наказали за них».
Это идеально соответствует логике радикального мобилизатора.
Он получает возможность сказать:
«видите, для государства между вами и нами различия нет».
Так государство невольно уменьшает дистанцию между:
умеренным;
и
радикалом.
Именно поэтому коллективное наказание может иметь особенно высокий квазипатриотический риск.
Оно заявляет целью безопасность.
Но способно расширять аудиторию противника.
6. Адресное принуждение
Альтернативой является не отсутствие силы.
А адресность силы.
Принцип:
максимальная жёсткость к доказанной угрозе должна сочетаться с максимальной точностью определения субъекта угрозы.
Террорист — террорист.
Организованная преступная группа — группа.
Сепаратистская организация — организация.
Агент — агент.
Но:
этнос не равен террористу;
религия не равна радикалу;
регион не равен сепаратисту;
международный контакт не равен агентурной связи.
Чем точнее государство проводит эти различия, тем меньше побочного политического ущерба.
Адресное принуждение тем самым выполняет двойную функцию:
нейтрализует реальную угрозу;
не расширяет её социальную базу.
7. Интеграционная профилактика
Репрессия работает с уже возникшей угрозой.
Интеграционная профилактика работает раньше.
Её задача:
снижать вероятность того, что радикальная программа получит массовую аудиторию.
Для этого необходимы:
равенство принадлежности;
работающие институты;
реальные социальные лифты;
межгрупповые связи;
индивидуализация ответственности;
точная миграционная политика;
способность легально выражать культурные и региональные интересы;
отсутствие систематического лояльностного налога.
Это не «мягкость».
Это политика снижения производства потенциальных противников.
Рациональное государство должно одновременно уметь:
жёстко пресекать доказанную угрозу
и
не производить новых участников угрозы собственным неточным действием.
Глава 39. Когда государство заимствует язык радикалов
Радикальные идеи редко начинают существование как государственная норма.
Они появляются на периферии.
В маргинальных группах.
Закрытых сообществах.
Небольших медиасредах.
Но иногда политический центр обнаруживает, что часть радикального языка обладает высокой мобилизационной эффективностью.
И возникает соблазн заимствования.
Это один из наиболее опасных переходов.
Потому что то, что на периферии было частным мнением, после прохождения через государство получает качественно другой статус.
1. Периферия
Периферия политической системы обладает свободой, которой нет у центра.
Она может:
упрощать;
оскорблять;
радикализировать;
строить образ абсолютного врага.
Ей не требуется учитывать последствия для всей страны.
Русский этнический радикал может говорить только от имени русских.
Региональный — только от имени региона.
Религиозный — только от имени конфессии.
Но государство не имеет такой роскоши.
Оно обязано управлять всеми.
Именно поэтому язык, допустимый для группового движения, может быть разрушительным как государственная норма.
2. Центр
Политический центр решает другую задачу.
Ему необходимо:
удерживать систему;
сохранять управляемость;
мобилизовать;
обеспечивать легитимность.
В кризисной ситуации радикальный язык может казаться привлекательным.
Он прост.
Эмоционален.
Хорошо мобилизует.
Даёт ясные категории:
свой;
чужой;
правильный;
предатель.
Но простота приобретается ценой потери сложности.
А большое государство и есть сложность.
Поэтому язык, эффективный для митинга, может быть неэффективен для управления.
3. Заимствование
Заимствование происходит, когда политический центр начинает использовать категории, ранее характерные для периферии.
Например:
этническую коллективизацию;
конфессиональную нормативность;
образ внутреннего врага;
расширенное подозрение.
Иногда власть пытается таким образом:
перехватить аудиторию радикалов;
ослабить их движение;
использовать мобилизационную энергию.
Тактически это может работать.
Но существует цена.
Государство легитимирует саму рамку.
Оно словно говорит:
«радикалы, возможно, слишком грубы, но основной способ видеть проблему у них правильный».
4. Легитимация
После государственного заимствования положение идеи меняется.
Раньше гражданин мог сказать:
«это мнение экстремального движения».
Теперь:
«так говорит официальный институт».
Для сторонника радикала это огромная легитимационная победа.
Его лексика нормализована.
Даже если самого радикала государство преследует, часть его картины мира может быть институционализирована.
Возникает парадокс:
организация запрещена, а её язык побеждает.
Именно поэтому борьбу с радикализмом нельзя оценивать только по судьбе радикальных организаций.
Необходимо смотреть:
что происходит с их категориями в основной политической культуре.
5. Массовизация
После легитимации начинается массовизация.
Медиа повторяют язык.
Чиновники подстраиваются.
Пользователи социальных сетей получают подтверждение допустимости.
То, что вчера считалось крайностью, сегодня становится:
обычным;
патриотическим;
«здравым смыслом».
Так меняется граница допустимого.
Именно на этом этапе микрофашизация может существенно ускоряться.
Потому что отдельному человеку больше не нужно самостоятельно легитимировать групповую иерархию.
Она поступает сверху как социально допустимая рамка.
6. Государственная национализация большинства
Наиболее значительная стадия — превращение культуры и политических страхов большинства в государственную норму.
Тогда:
интерес большинства становится интересом государства;
идентичность большинства — образом нормативного гражданина;
тревоги большинства — основой политики безопасности;
историческая память большинства — единственно общей.
Так происходит государственная национализация большинства.
Парадокс термина в том, что большинство не просто национализирует государство.
Государство начинает национализировать само большинство — превращать его из культурно-демографического центра в политически очерченный коллективный субъект.
Человек, прежде воспринимавший себя просто гражданином, всё чаще начинает думать:
«мы как этнос должны защищать своё государство от них».
Так государство может само усиливать этнизацию большинства.
7. Государство как сторона этнического конфликта
Это критический переход.
Пока государство воспринимается как арбитр, межгрупповой конфликт остаётся внутри общей рамки.
Обе стороны могут апеллировать к:
закону;
центру;
суду;
общегосударственным институтам.
Но если одна сторона начинает считать государство инструментом другой, арбитражная функция ослабевает.
Формула меняется:
не:
«у нас конфликт, который должно решить наше государство».
А:
«мы конфликтуем и с противоположной группой, и с принадлежащим ей государством».
Это резко повышает дезинтеграционный риск.
Именно поэтому для многоэтнического государства жизненно важно:
не быть культурно бесцветным,
но сохранять политическую равноудалённость от этнической идеи собственности на государство.
Русская культурная центральность может сохраняться.
Русский язык может оставаться общегосударственным.
Но государство не должно превращаться из российского в политически этнически русское в том смысле, который делает другие народы менее полными его соучастниками.
Глава 40. Медиа и экономика радикализации
Радикализацию часто объясняют только идеями.
Но современная информационная среда имеет и экономику.
Контент конкурирует за:
внимание;
время;
реакцию;
подписку;
рекламный доход;
политическую мобилизацию.
И именно эта экономика способна систематически повышать видимость конфликта.
Не потому, что каждый журналист или алгоритм хочет разрушения общества.
А потому, что конфликтный контент часто обладает высокой способностью привлекать внимание.
1. Конфликт как товар
Информационный рынок продаёт не только информацию.
Он продаёт внимание к информации.
Спокойная новость:
«миллионы людей различных этнических групп сегодня нормально взаимодействовали»
почти лишена новостной ценности.
Конфликт:
«представитель группы X напал на представителя группы Y»
значительно заметнее.
Это создаёт фундаментальную асимметрию.
Нормальное сосуществование статистически может преобладать —
и оставаться информационно невидимым.
Конфликт статистически редок —
и визуально доминировать.
Таким образом, медийная картина общества может быть значительно конфликтнее самого общества.
2. Внимание
Внимание ограничено.
За него конкурируют миллионы сообщений.
Поэтому информационный продукт получает преимущество, если способен быстро вызвать:
страх;
гнев;
удивление;
отвращение;
ощущение угрозы.
Именно отсюда возникает системный стимул к радикальной интерпретации.
Не обязательно лгать.
Можно выбрать наиболее эмоционально сильный фрагмент реальности.
Получается:
экономика внимания превращается в селекционную среду для политического экстремума.
Важно подчеркнуть:
это не означает, что вся медиасистема сознательно радикализирует общество.
Речь идёт о структурном стимуле.
3. Возмущение
Возмущение особенно ценно информационно.
Оно заставляет:
комментировать;
делиться;
спорить;
возвращаться.
Поэтому контент, вызывающий моральный гнев, обладает преимуществом.
Для этнополитической среды это особенно опасно.
Потому что человек склонен сильнее реагировать на сообщение:
«они сделали это с нами»
чем на:
«конкретный человек совершил конкретное правонарушение».
Первое превращает событие в идентичностный конфликт.
Именно поэтому экономическая логика внимания способна сама поддерживать коллективизацию.
4. Алгоритмическая селекция
Алгоритмические системы сортируют огромное количество контента.
Их задача может заключаться в:
релевантности;
удержании;
персонализации;
предсказании интереса.
Но алгоритм не обязан иметь политическое намерение, чтобы производить политический эффект.
Если конфликтный контент вызывает больше взаимодействий, система может чаще его показывать.
Так возникает:
алгоритмическая селекция конфликтности.
Важное различие:
это не обязательно политическая цензура;
не обязательно иностранная операция;
не обязательно сознательная радикализация.
Это может быть побочным результатом оптимизации другой метрики.
Поэтому необходимо избегать технологического детерминизма.
Алгоритм не создаёт все человеческие страсти.
Но способен изменить их информационную частоту и видимость.
5. Вирусная этнизация
Особый механизм — вирусная этнизация.
Событие, первоначально не обязательно имевшее большое этническое значение, получает его в процессе распространения.
Например:
конфликт двух людей;
дорожный инцидент;
драка;
преступление.
При публикации выделяется этничность одного участника.
Затем:
комментарии добавляют групповые обобщения;
другие каналы подбирают похожие случаи;
возникает серия;
серия превращается в нарратив:
«они постоянно делают это».
Так отдельное событие изменяет категориальный статус.
Из индивидуального становится этническим.
Это и есть вирусная этнизация.
Она особенно опасна тем, что зачастую происходит без единого центра управления.
Тысячи пользователей коллективно создают политическую рамку.
6. Информационные предприниматели конфликта
В каждой информационной системе появляются акторы, профессионально производящие:
страх;
возмущение;
идентификационную тревогу.
Их политические взгляды могут быть искренними.
Но одновременно конфликт становится ресурсом:
аудитории;
влияния;
донатов;
рекламы;
политической карьеры.
Можно назвать их информационными предпринимателями конфликта.
Для такого актора исчезновение угрозы представляет проблему.
Если его социальная функция основана на постоянном предупреждении:
«мы в опасности»,
то стабильность уменьшает ценность его продукта.
Отсюда возникает экономический стимул поддерживать высокий уровень тревоги.
Это не значит, что угроза выдумана.
Но даже реальная угроза может быть:
гиперрепрезентирована;
обобщена;
продлена.
7. Радикалы как взаимный ресурс
Здесь снова появляется симбиоз.
Русский этнический радикал производит контент, полезный радикалу меньшинства.
Радикал меньшинства — контент, полезный русскому националисту.
Каждый показывает своей аудитории противоположного экстремиста как доказательство:
«вот что они на самом деле думают».
Информационно они становятся партнёрами.
Чем страшнее один —
тем необходимее другой.
Так возникает экономика взаимной радикализации.
Её особенность:
ни одной стороне необязательно лгать.
Достаточно постоянно показывать друг другу наиболее экстремальные реальные фрагменты.
После этого медийная реальность становится значительно радикальнее социальной.
Глава 41. Генеративный ИИ и новая среда квазипатриотизма
Генеративный искусственный интеллект не создаёт принципиально нового человеческого конфликта.
Он не изобретает:
национализм;
ксенофобию;
религиозную вражду;
пропаганду;
обман.
Но он способен радикально изменить стоимость, скорость, масштаб и персонализацию производства информационного воздействия.
Именно поэтому ИИ следует рассматривать не как самостоятельную причину квазипатриотизма, а как потенциальный мультипликатор уже существующих механизмов.
1. Снижение стоимости синтетического контента
Раньше производство большого количества качественного текста, изображений, аудио и видео требовало:
людей;
студий;
времени;
денег.
Генеративные системы снижают часть этих затрат.
Один оператор потенциально способен создавать множество вариантов:
сообщений;
комментариев;
изображений;
голосовых записей;
видеофрагментов;
локализованных нарративов.
Политически это означает снижение порога входа.
Для массовой информационной кампании требуется меньше ресурсов.
Но количество контента не равно его эффективности.
Аудитория по-прежнему требует:
доверия;
контекста;
правдоподобия.
Поэтому ИИ усиливает прежде всего тех, кто уже понимает структуру аудитории.
2. Персонализированная пропаганда
Традиционная пропаганда обращается к большой группе.
ИИ потенциально позволяет создавать множество вариаций одного сообщения для разных аудиторий.
Одной:
экономическая аргументация.
Другой:
историческая.
Третьей:
религиозная.
Четвёртой:
этническая.
Так один политический нарратив получает множество локальных оболочек.
Для квазипатриотизма это особенно значимо.
Потому что разные аудитории можно радикализировать разными страхами.
Русскому националисту — показать угрозу распада.
Меньшинству — угрозу ассимиляции.
Верующему — угрозу вере.
Регионалисту — угрозу централизации.
Получается не одна пропаганда для всех, а множество взаимно совместимых пропаганд для разных групп.
3. Deepfake
Deepfake-технологии повышают способность создавать синтетические свидетельства:
видео;
голос;
изображение.
Особенно опасны они в кризисной ситуации.
Когда общество эмоционально возбужденно, ложное видео может успеть:
вызвать протест;
спровоцировать насилие;
разжечь межэтнический конфликт
раньше, чем будет опровергнуто.
Но проблема deepfake шире самих подделок.
Чем больше общество знает о возможности синтеза, тем легче возникает обратный эффект:
реальное свидетельство также можно объявить подделкой.
Это создаёт кризис доказательства.
Не только:
«ложное выглядит истинным»,
но и:
«истинное легче объявить ложным».
4. Синтетические голоса и личности
Современная информационная среда позволяет создавать не только отдельные сообщения, но устойчивые искусственные персонажи.
Такой персонаж может иметь:
имя;
изображение;
историю;
стиль речи;
политические убеждения;
регулярную активность.
Если инфраструктура достаточно убедительна, аудитория может воспринимать его как реального участника собственного сообщества.
Это особенно важно для локализации.
Внешний нарратив больше не обязан говорить:
«мы считаем».
Он может выглядеть как:
«я, житель вашего города, считаю».
Тем самым размывается граница между:
внешним сообщением
и
внутренним общественным мнением.
5. Массовая локализация нарратива
Раньше локализация требовала большого количества специалистов:
переводчиков;
редакторов;
экспертов по региону.
Генеративный ИИ способен резко ускорить:
перевод;
стилизацию;
адаптацию лексики;
создание вариантов.
Это особенно важно для многонациональных государств.
Одно и то же сообщение можно адаптировать:
для разных регионов;
языков;
религиозных сред;
политических субкультур.
В результате повышается опасность точечного воздействия на отдельные социальные трещины.
Но одновременно те же технологии могут использоваться государством и обществом конструктивно:
для перевода;
межкультурной коммуникации;
анализа;
контрпропаганды.
Технология не имеет единственного политического знака.
6. Проблема подлинности
Генеративная среда создаёт фундаментальную проблему:
что считать достаточным доказательством того, что сообщение действительно создано тем, кому оно приписывается?
Раньше:
голос;
фотография;
видео
обладали относительно высокой интуитивной доказательностью.
Теперь этого недостаточно.
Следовательно, информационная устойчивость должна всё сильнее опираться на:
происхождение;
контекст;
источники;
криптографические и технические средства подтверждения;
репутационные цепочки;
проверку несколькими каналами.
То есть культура:
«я увидел видео — значит это произошло»
становится всё менее безопасной.
Особенно в этническом конфликте.
7. Генеративный ИИ и внешний множитель
Для внешней операции ИИ особенно полезен в тех задачах, которые уже были рассмотрены:
амплификация;
локализация;
персонализация;
массовое производство контента;
имитация локальных голосов;
создание нескольких версий одного нарратива.
Но необходимо соблюдать прежнее правило.
Сам факт использования ИИ не доказывает:
иностранное происхождение;
спецслужбу;
координацию;
управление.
ИИ доступен:
государствам;
компаниям;
активистам;
частным лицам.
Поэтому атрибуция становится даже сложнее.
Возникает новая версия старой ошибки:
«контент синтетический ; значит иностранная операция».
Это логически неверно.
Необходимо устанавливать цепочку.
8. Информационная устойчивость
Ответ на генеративную информационную среду не может состоять только в запрете ИИ.
Технология слишком универсальна.
Необходима информационная устойчивость общества.
Она включает:
критическое отношение к эмоционально сильному контенту;
проверку происхождения;
отказ от мгновенной коллективной атрибуции;
способность государства быстро и доказательно опровергать фальсификации;
медиаграмотность;
техническую экспертизу;
сильные доверенные информационные институты.
Но для теории квазипатриотизма существует ещё один уровень защиты.
Самая опасная ложь — та, в которую аудитория уже хочет поверить.
Если две группы убеждены, что другая их ненавидит, синтетическому контенту достаточно подтвердить ожидание.
Поэтому технологическая защита начинается не только с детектора deepfake.
Она начинается с качества межгруппового доверия.
Чем ниже доверие, тем дешевле успешная подделка.
Чем выше — тем больше доказательств потребуется для мобилизации конфликта.
Итог Части VIII. Государство как оператор риска или совместимости
Теперь можно увидеть ещё одну важную развилку.
Государство способно действовать как оператор радикализации.
Или как оператор совместимости.
Первая модель:
угроза
; расширение подозрения
; коллективизация
; заимствование языка радикалов
; государственная легитимация
; массовизация
; новая радикализация.
Вторая:
угроза
; точная атрибуция
; адресное принуждение
; защита непричастных
; сохранение равной принадлежности
; изоляция радикала
; уменьшение его аудитории.
Различие между этими моделями нельзя свести к:
жёсткое государство / мягкое государство.
Иногда интеграционная политика требует весьма жёстких действий.
Но её жёсткость направлена точно на доказанную угрозу.
Квазипатриотическая политика действует иначе:
она расширяет категорию угрозы быстрее, чем доказательство.
Отсюда возникает один из важнейших принципов государственной безопасности:
чем опаснее противник, тем выше должна быть точность его определения.
Потому что ошибка в сторону слишком широкого определения способна производить новые угрозы.
Медиа и цифровые платформы добавляют к этому собственную динамику.
Они могут:
гиперрепрезентировать конфликт;
делать радикала более видимым, чем умеренное большинство;
превращать этнический эпизод в общегрупповой нарратив.
Генеративный ИИ ещё сильнее снижает стоимость:
масштабирования;
локализации;
имитации;
персонализации.
Но и здесь технологический слой не отменяет социального.
ИИ не создаёт из ничего основную уязвимость.
Он прежде всего находит уже существующий страх и делает его:
быстрее;
дешевле;
убедительнее;
персональнее.
Именно поэтому фундаментальная защита остаётся прежней.
Не достаточно удалять вредоносный контент.
Не достаточно запрещать радикальные организации.
Не достаточно разоблачать иностранные операции.
Необходимо уменьшать количество социальных ситуаций, в которых гражданин уже готов поверить:
«эти люди никогда не будут считать меня своим».
И одновременно уменьшать количество ситуаций, в которых другая сторона уже готова поверить:
«эти люди никогда не будут лояльны нашему государству».
Пока эти две установки массово воспроизводятся, радикализация обладает собственным рынком.
Медиа получают внимание.
Политические предприниматели — аудиторию.
Внешние субъекты — уязвимость.
ИИ — готовую точку приложения.
Поэтому сильное государство должно управлять не только угрозами.
Оно должно создавать условия, при которых угрозам всё труднее превращать различия в линии политического раскола.
Это и есть переход от государства, преимущественно реагирующего на опасность, к государству, способному управлять собственной интеграционной устойчивостью.
И именно поэтому следующая часть должна перейти от механизма к диагностике.
Необходимо превратить всю построенную теорию в набор рабочих инструментов и научиться отвечать на практический вопрос:
как определить, что перед нами действительно квазипатриотизм, а не просто жёсткая, консервативная, национальная или государственническая позиция?
Без такого инструментария понятие неизбежно станет политическим ярлыком.
С ним оно может стать методом анализа.
*******
Часть IX. Диагностика
Теория, которая не позволяет различать объекты, легко превращается в риторику.
Если словом «квазипатриотизм» можно назвать любое движение, с которым исследователь политически не согласен, понятие бесполезно.
Если всякий националист — квазипатриот, всякий квазипатриот — фашист, всякий международный контакт — внешнее влияние, а всякая внешняя амплификация — агентурная деятельность, исследование превращается в производство обвинений.
Поэтому после построения общей теории необходим диагностический аппарат.
Его задача состоит не в том, чтобы как можно быстрее присвоить объекту ярлык.
Напротив.
Хорошая диагностика должна затруднять поспешную квалификацию.
Она заставляет последовательно ответить:
что именно исследуется;
что движение говорит о себе;
какой образ государства предлагает;
кто является его нормативным гражданином;
как оно проводит границу между своим и чужим;
что происходит с принадлежностью меньшинств;
как понимается власть;
как оценивается насилие;
как описывается внешний мир;
и, наконец, какой государственный эффект способна произвести реализация этой программы.
Именно для этого используется Паспорт квазипатриотического движения.
Паспорт не является судебным заключением.
Он не устанавливает преступность.
Не доказывает экстремизм.
Не доказывает фашизм.
Не доказывает иностранное управление.
Он решает другую задачу:
структурирует политический анализ таким образом, чтобы намерение, механизм и результат не смешивались между собой.
Глава 42. Паспорт квазипатриотического движения
Паспорт может применяться не только к формально существующему движению.
Объектом анализа могут быть:
политическая партия;
общественное движение;
неформальная сеть;
медиасообщество;
идеологическая школа;
религиозно-политическая среда;
кампания;
группа инфлюенсеров;
отдельная политическая концепция;
фрагмент государственной политики.
Важно лишь заранее определить границы объекта.
Без этого исследователь легко смешивает:
официальную программу;
высказывания лидера;
поведение сторонников;
позиции случайных комментаторов.
А затем приписывает целому свойства наиболее удобного для анализа фрагмента.
Паспорт именно этому должен препятствовать.
1. Идентификация объекта
Первый вопрос:
что именно мы исследуем?
Необходимо зафиксировать:
название;
период;
регион или страну;
организационную форму;
ключевых лидеров и идеологов;
основные площадки;
примерную социальную базу;
целевую аудиторию;
масштаб деятельности.
Особенно важно указывать временной период.
Движение меняется.
Партия 2010 года и та же партия в 2025 году могут иметь существенно различную идеологию.
Поэтому корректная формулировка:
«анализ состояния движения X в период…»
или:
«по состоянию на…»
Диагноз без временной привязки быстро превращается в вечный ярлык.
Кроме того, необходимо определить тип объекта.
Это:
партия;
общественное движение;
неформальная сеть;
медиа;
религиозно-политическая группа;
интеллектуальная школа;
кампания;
идеологический комплекс;
фрагмент государственной политики?
Разные типы требуют разных источников и разных критериев.
2. Источниковая база
Второй вопрос:
на основании чего делается вывод?
В идеале анализ должен различать:
официальные программы;
уставные документы;
публикации лидеров;
официальные выступления;
реальную практику;
документированные действия участников;
медиапрактику;
реакцию массовой аудитории;
независимые исследования;
судебные и правовые материалы.
Особенно важно не смешивать:
официальную позицию движения
и
случайные высказывания сторонников.
Если один пользователь в комментариях написал радикальную фразу, это ещё не доказывает радикализм организации.
Но если:
подобные формулировки систематически повторяются;
поддерживаются лидерами;
не санкционируются внутренне;
становятся частью официального нарратива,
их вес значительно повышается.
Источниковая дисциплина требует также указывать уровень уверенности.
Например:
высокая — прямые документы и повторяющаяся практика;
средняя — несколько независимых признаков, но есть пробелы;
низкая — косвенная интерпретация или единичные случаи.
Это необходимо отделять от уровня политического риска.
Высокий предполагаемый риск может быть слабо доказан.
И наоборот.
3. Заявленная цель
Затем необходимо понять:
что движение хочет сделать по собственным словам?
Например:
защитить русский народ;
сохранить православную культуру;
остановить миграционную преступность;
укрепить власть;
вернуть историческое величие;
предотвратить сепаратизм;
защитить Россию от внешнего влияния.
На этом этапе исследователь не должен сразу разоблачать заявленную цель как ложную.
Даже если подозревает манипуляцию.
Сначала необходимо реконструировать самоописание максимально добросовестно.
Потому что теория квазипатриотизма особенно интересна именно тогда, когда цель может быть искренней.
После этого задаётся второй вопрос:
каким механизмом предлагается её реализовать?
И только затем:
какой результат способен произвести этот механизм?
4. Образ России
Каждое патриотическое движение обладает собственной Россией.
Нужно определить:
какова она?
Этническая?
Гражданская?
Православная?
Имперская?
Советская?
Цивилизационная?
Федеративная?
Унитарная?
Многонациональная?
Особенно важен вопрос:
кто естественно помещается внутрь этого образа, а кому необходимо адаптироваться к нему?
Если образ России значительно уже реального состава страны, возникает потенциальный источник квазипатриотизма.
Например, движение может утверждать:
«Россия должна стать более русской».
Необходимо спросить:
что именно означает «более русской»?
Больше русского языка?
Больше русской культуры?
Лучшее положение русского народа?
Или меньшую политическую субъектность других народов?
Слово одно.
Механизмы различны.
5. Нормативный гражданин
Следующий диагностический блок:
какой человек наиболее полно соответствует представлению движения о правильном гражданине?
Необходимо проверить признаки:
этничности;
религии;
языка;
происхождения;
политической лояльности;
отношения к власти;
исторической памяти;
культурной ориентации.
Особенно важен вопрос:
может ли человек, радикально отличающийся по этим признакам, быть столь же безусловно своим?
Если да — нормативный образ может оставаться культурным.
Если нет — начинает формироваться политическая иерархия.
6. Свой и чужой
Каждое политическое движение разделяет желательное и нежелательное.
Но диагностически важно:
по какому критерию человек становится чужим?
По действию?
Или по принадлежности?
Например:
террорист — чужой из-за насилия.
Шпион — из-за агентурной деятельности.
Преступник — из-за преступления.
Это поведенческие категории.
Но если политически чужим становится:
мусульманин;
нерусский;
либерал;
человек с иностранными контактами;
житель определённого региона
как категория,
возникает другое явление.
Главный тест:
что человек должен сделать, чтобы перестать быть чужим?
Если достаточно изменить поведение, мы имеем дело с поведенческой классификацией.
Если происхождение не позволяет полностью выйти из категории, перед нами более глубокая идентификационная граница.
7. Иерархия принадлежности
Следующий блок определяет:
существуют ли граждане разных символических степеней?
Полезно применять шкалу:
безусловно свой;
естественно свой;
свой, но отличающийся;
условно свой;
подозрительно свой;
внутренний чужой.
Нужно установить:
какие группы оказываются на каждой ступени;
какие аргументы используются;
какие события изменяют их положение.
Особенно важны конструкции:
«свои, если…»;
«они должны доказать…»;
«формально граждане, но…»;
«настоящая Россия — это прежде всего…».
Именно слово «но» часто показывает место разрыва между юридическим и символическим гражданством.
8. Меньшинства
Отдельно необходимо исследовать отношение движения к меньшинствам.
Признаёт ли оно за ними:
право на культурную субъектность;
язык;
религию;
региональную идентичность;
организации;
историческую память?
Или рассматривает любую сильную групповую идентичность как потенциальную угрозу?
Другой вопрос:
требует ли движение ассимиляции или интеграции?
Ассимиляционная модель говорит:
чтобы быть полностью своим, необходимо становиться более похожим на большинство.
Интеграционная:
можно сохранять существенные различия при общей политической принадлежности.
Это один из ключевых диагностических водоразделов.
9. Власть
Следующий вопрос:
как движение понимает отношения России, государства, власти и руководителя?
Различает ли оно их?
Допускает ли:
патриотическую критику;
ошибку руководства;
сменяемость;
институциональную самостоятельность?
Или действует цепь:
лидер ; власть ; государство ; Россия?
Чем сильнее сжатие этих категорий, тем выше государственно-персоналистский компонент.
Особенно важен вопрос:
может ли человек быть патриотом и одновременно считать действующую власть глубоко ошибочной?
Если ответ отрицательный, патриотизм уже становится зависимым от политической лояльности.
10. Насилие
Один из наиболее чувствительных диагностических блоков.
Необходимо исследовать не только прямые призывы.
Но и то:
кому разрешается насилие;
как оно оправдывается;
существует ли моральная симметрия.
Вопросы:
насилие своих описывается иначе, чем насилие чужих?
Допускается коллективное наказание?
Есть ли категории, для которых обычные правовые гарантии считаются избыточными?
Присутствует ли дегуманизация?
Формируется ли образ экзистенциального врага?
Именно здесь может проходить граница между обычным квазипатриотизмом и более выраженной фашизирующей динамикой.
11. Внешний мир
Необходимо понять:
какова модель внешнего мира.
Он воспринимается как:
поле конкуренции;
источник угроз;
пространство обмена;
цивилизационно враждебная среда?
Особенно важен вопрос о международных связях граждан.
Считаются ли они:
обычной частью современной жизни
или
косвенным индикатором нелояльности?
Необходимо также проверить склонность движения к конспирологическому объяснению.
Различает ли оно:
иностранное влияние;
контакт;
финансирование;
координацию;
управление;
агентурную связь?
Если нет, вероятность ложноположительных обвинений возрастает.
12. Государственный результат
Это главный блок Паспорта.
После анализа всех предыдущих разделов необходимо задать вопрос:
что произойдёт, если программа движения будет реализована в значительном масштабе?
Нужно оценить потенциальное влияние на:
общероссийскую идентичность;
межгрупповое доверие;
равенство принадлежности;
институциональную устойчивость;
региональную лояльность;
сепаратистский потенциал;
внешнюю уязвимость;
территориальную целостность.
Именно здесь появляется итоговая диагностическая формула:
«Движение X заявляет целью ________.
Его основной политический механизм состоит в ________.
Наиболее существенная квазипатриотическая черта заключается в ________.
Этот механизм способен воздействовать на группу Y через ________, вызывая ________.
В результате заявленная цель сохранения государства находится в потенциальном или наблюдаемом противоречии с эффектом ________.
Уровень доказанности этого вывода — ________.»
Именно такой формат не позволяет подменить анализ обвинением.
Главный вопрос Паспорта:
не насколько громко движение любит Россию, а какую Россию его практика способна произвести.
Глава 43. Индикаторы риска
Паспорт представляет развернутый диагностический инструмент.
Но для раннего анализа необходима более компактная система.
Индикаторы риска не доказывают наличие квазипатриотизма автоматически.
Они обозначают признаки, при накоплении которых требуется более глубокое исследование.
Особенно важна конфигурация.
Один индикатор может быть слабым.
Пять взаимосвязанных — уже формируют устойчивый профиль.
1. Сужение «мы»
Первый индикатор:
количество людей, описываемых как полноценные «мы», уменьшается.
Появляются дополнительные условия:
правильное происхождение;
правильная вера;
правильная память;
правильная политическая позиция.
Особенно значим переход от:
«граждане России»
к:
«настоящие граждане России».
Слово «настоящие» часто сигнализирует, что формального гражданства уже недостаточно для полной принадлежности.
Сужение «мы» — один из наиболее ранних индикаторов.
Потому что последующие процессы начинаются именно с изменения границы политического сообщества.
2. Лояльностный налог
Второй индикатор:
одним группам приходится чаще доказывать патриотизм.
Вопрос:
«кто должен публично оправдываться за радикала своей группы?»
часто чрезвычайно информативен.
Если обязанность распределена асимметрично, возникает лояльностный налог.
Особенно высокий риск появляется, когда:
доказательство лояльности становится постоянным;
не существует состояния, после которого вопрос окончательно снят.
Тогда принадлежность превращается в экзамен без выпускного свидетельства.
3. Коллективная ответственность
Третий индикатор:
индивидуальный поступок всё чаще объясняется через группу.
Особенно опасны формулы:
«они такие»;
«их культура такова»;
«этот народ должен ответить»;
«эта религия должна объясниться».
Коллективная ответственность соединяет отдельные преступления с массовой идентичностью.
Она тем самым производит коллективного политического субъекта там, где ранее могли существовать только отдельные люди.
Именно поэтому коллективизация — не только моральная ошибка.
Она сама способствует национализации социальной структуры.
4. Этническая маркировка
Следующий индикатор — селективная маркировка происхождения.
Когда этничность сообщается:
только при отрицательных событиях;
только для меньшинств;
без причинной необходимости,
возникает информационная асимметрия.
Она способна формировать у аудитории систематически искажённое восприятие.
Диагностический вопрос:
указывали бы мы ту же характеристику, если бы человек принадлежал к большинству?
Если нет, вероятно, действует категориальная селекция.
5. Нормализация исключения
Более высокий риск возникает, когда исключающая риторика становится обычной.
То, что раньше считалось:
маргинальным;
слишком грубым;
неприемлемым,
становится:
«здравым смыслом»;
«тем, что все понимают»;
«неудобной правдой».
Особенно важен переход от языка интернет-периферии к:
крупным медиа;
политическим лидерам;
институциональной коммуникации.
Нормализация показывает, что граница допустимого смещается.
6. Ответная национализация
Квазипатриотический риск становится значительно выше, когда появляется ответная групповая консолидация.
То есть меньшинство начинает:
сильнее подчёркивать этничность;
создавать отдельные информационные пространства;
политизировать культуру;
вырабатывать собственный нарратив угрозы.
Это критически важный индикатор.
Потому что он показывает:
механизм перестал быть односторонним.
Возникла обратная связь.
Теперь одна национализация начинает воспроизводить другую.
7. Территориализация
Следующий уровень риска — соединение идентичности с территорией.
В дискурсе начинают появляться:
«наша земля»;
«наш регион»;
«наш исторический субъект»;
«центр нас не понимает»;
«мы кормим остальных»;
«у нас особая судьба».
Каждая такая формула отдельно может быть совершенно легитимной.
Но если они складываются в целостный политический нарратив отдельности, необходимо более внимательно исследовать переход:
культурная субъектность ; региональная субъектность ; политическая отдельность.
Территориализация резко повышает потенциальную цену конфликта.
Потому что идентичность получает географическую форму.
8. Внешняя амплификация
Следующий индикатор:
конфликтный внутренний материал начинает систематически усиливаться внешними акторами.
Необходимо проверить:
кто распространяет;
какой контент;
какой аудитории;
каким образом.
Но сам факт внешней амплификации ещё не доказывает связи с первоначальным автором.
Это принципиально.
Диагностический вопрос:
используется ли внутренний конфликт извне?
Отдельный:
управляется ли внутренний актор извне?
Эти вопросы нельзя объединять.
9. Институционализация
Наивысший уровень риска возникает, когда исключающая логика переходит от общественного дискурса к институтам.
Например:
категориальное подозрение влияет на практику;
групповая иерархия становится частью государственной риторики;
политическая лояльность связывается с идентичностью;
институциональные решения начинают воспроизводить модель нормативного гражданина.
Именно здесь квазипатриотизм перестаёт быть движением на периферии.
Он становится свойством политической системы.
Можно представить индикаторы как последовательность:
сужение «мы»
; лояльностный налог
; коллективизация
; селективная маркировка
; нормализация исключения
; ответная национализация
; территориализация
; внешняя амплификация
; институционализация.
Чем дальше проходит процесс, тем выше стоимость его обратного разворота.
Глава 44. Как отличить патриотизм от квазипатриотизма
После всего сказанного возникает естественная трудность.
Очень многие политические идеи имеют двойственную форму.
Сильное государство может быть необходимо.
Защита большинства — необходима.
Контроль миграции — необходим.
Борьба с внешним вмешательством — необходима.
Сохранение русского языка — необходимо.
Защита религиозной свободы и культурного наследия — необходима.
Где именно появляется квазипатриотизм?
Ответ нельзя получить по одному лозунгу.
Необходимо сравнивать пары механизмов.
1. Государственная сила или господство группы
Первый вопрос:
что именно предлагается сделать сильнее?
Государство как систему?
Или определённую группу внутри него?
Эти цели иногда совпадают.
Но не всегда.
Если усиление русского народа означает:
лучшую демографию;
образование;
культуру;
качество жизни;
то это может укреплять Россию.
Если усиление понимается как политическое понижение других народов, возникает иной эффект.
Следовательно:
сила группы становится квазипатриотической тогда, когда она покупается ценой ослабления принадлежности других элементов государства.
2. Интеграция или унификация
Второй вопрос:
требуется ли человеку стать менее собой, чтобы стать более своим для государства?
Интеграция говорит:
«сохраняй различия, совместимые с общими правилами».
Унификация:
«уменьшай различия, чтобы приблизиться к норме».
Иногда унификация необходима функционально.
Например, единые правовые правила или общая языковая компетентность могут быть критически важны.
Но интеграционная модель стремится унифицировать необходимое для совместного функционирования, сохраняя остальное многообразие.
Квазипатриотическая склонна расширять область обязательного совпадения.
Так можно вывести практический критерий:
чем больше признаков идентичности должны совпасть, чтобы гражданин считался полностью своим, тем выше риск квазипатриотизма.
3. Равенство или привилегия принадлежности
Третий тест:
кто политически владеет государством?
Если ответ:
все его граждане,
мы имеем гражданскую модель.
Если:
все граждане, но один народ — более глубоко,
возникает символическая асимметрия.
Здесь важно не путать:
исторический вклад;
культурный масштаб;
политическую собственность.
Русские могут обладать значительно большим культурным и демографическим масштабом, чем малочисленные народы.
Но из этого не следует:
больше России на одного гражданина.
Интеграционный принцип:
разный культурный масштаб — равная полнота государственной принадлежности.
4. Безопасность или производство подозрения
Четвёртый тест касается безопасности.
Рациональная политика спрашивает:
кто совершил опасное действие?
Квазипатриотическая склонна расширять вопрос:
какая группа потенциально его производит?
Различие особенно видно в практических объектах.
Рациональное государство пресекает деятельность криминальных сетей, в том числе организованных по земляческому или диаспоральному принципу.
Но оно не превращает диаспору как таковую в синоним криминальной сети.
Рациональное государство ищет иностранную операцию.
Но не считает доказательством иностранного управления сам иностранный контакт.
Таким образом:
безопасность индивидуализирует угрозу настолько, насколько позволяют доказательства; квазипатриотизм расширяет субъект угрозы быстрее доказательства.
5. Большинство или хозяин
Пятый вопрос:
как понимается большинство?
Большинство естественно имеет:
больше голосов;
культурное влияние;
политический вес.
Но является ли оно хозяином государства?
Интеграционная модель отвечает:
нет.
Оно — крупнейшая часть общего политического субъекта.
Если большинство исторически государствообразующее, его особая роль состоит не в повышенном титуле собственности, а в повышенной ответственности за целое.
Поэтому:
государствообразующая роль — это не титул собственности. Это функция интеграции.
Этот тест особенно важен для русского вопроса.
Русский патриотизм может быть мощнейшей формой российской интеграции.
Но только если русский центр притягивает.
Не если он требует от остальных признать собственную вторичность.
6. Реальная или воображаемая Россия
Шестой тест:
что происходит, когда реальная Россия не совпадает с политическим идеалом?
Интеграционный патриотизм корректирует:
и страну;
и собственный идеал.
Он понимает, что Россия реальна именно в своей сложности.
Квазипатриотизм склонен считать несоответствующую часть реальности ошибкой.
Если Россия недостаточно:
русская;
православная;
имперская;
советская;
централизованная;
цивилизационно чистая,
возникает желание привести её к нормативному образу.
Но если значительная часть граждан не помещается в этот образ, политическая программа начинает защищать воображаемую Россию от России реальной.
Именно поэтому вопрос:
«какая Россия правильная?»
необходимо дополнить:
«что вы собираетесь делать с гражданами, которые ей не соответствуют?»
Ответ часто раскрывает сущность программы точнее лозунга.
7. Итоговый функциональный тест
Всю теорию можно сжать до одной последовательности вопросов.
После реализации политической программы:
станет ли больше или меньше людей, которые считают Россию безусловно своим государством?
Станет ли выше или ниже:
межгрупповое доверие?
Станут ли идентичности более совместимыми?
Сохранится ли возможность критиковать власть, не выходя из политического «мы»?
Будет ли ответственность более индивидуальной?
Станет ли труднее или легче внешнему субъекту использовать внутренние конфликты?
Повысится или снизится вероятность территориальной политизации различий?
Это и есть функциональный тест патриотизма.
Он не заменяет все остальные критерии.
Но сводит их в одну систему.
Можно сформулировать его предельно компактно:
после реализации этой формы патриотизма — больше или меньше людей смогут без оговорок сказать: «Россия — моя страна»?
Если больше — перед нами сильный признак интеграционного патриотизма.
Если меньше — необходимо искать квазипатриотический механизм.
Итог Части IX. От ярлыка к измерению
Диагностика квазипатриотизма должна выполнять несколько защитных функций одновременно.
Она защищает государство от реального политического саморазрушения.
Но она также защищает исследование от интеллектуального саморазрушения.
Первое происходит, если не замечать опасные механизмы.
Второе — если объявлять опасным всё, что не нравится исследователю.
Поэтому Паспорт построен не как список запрещённых идей.
Он не спрашивает:
националист ли человек;
религиозен ли;
поддерживает ли сильную власть;
хочет ли жёсткой миграционной политики;
критикует ли Запад.
Все эти позиции сами по себе совместимы с патриотизмом.
Диагностический вопрос находится глубже:
каким способом эта позиция переводится в государственную практику?
Если защита русского народа предполагает развитие русского народа — это одна модель.
Если политическое понижение других — другая.
Если борьба с преступностью индивидуализирует ответственность — одна.
Если этнизирует преступность — другая.
Если защита государства усиливает институты — одна.
Если сжимает страну до лидера — другая.
Если защита от внешнего влияния различает уровни доказательности — одна.
Если объявляет иностранным агентом каждого международно связанного критика — другая.
Отсюда возникает универсальная диагностическая матрица:
намерение
; механизм
; непосредственная реакция
; обратная связь
; долгосрочный государственный эффект.
Она и есть интеллектуальное ядро Паспорта.
Квазипатриотизм обнаруживается не там, где звучит слишком много слов о Родине.
И не там, где звучит слишком мало.
Он обнаруживается в функциональном перевороте:
движение хочет сохранить государство,
но использует механизм, который уменьшает способность государства сохранять собственных граждан внутри общего политического «мы».
Именно поэтому правильная диагностика должна быть не моральным судом, а системным анализом.
Не:
«нравятся ли нам эти люди?»
Не:
«достаточно ли патриотичны их лозунги?»
И даже не прежде всего:
«искренни ли они?»
А:
«какую систему принадлежности, доверия и политических границ они создают?»
В этом смысле Паспорт квазипатриотизма должен выполнять ту же функцию, которую диагностический инструмент выполняет в любой сложной области:
не заменять мышление,
а делать его проверяемым.
Именно после появления такого инструмента становится возможен следующий шаг.
Не только определить, что разрушает связность России.
Но сформулировать положительную модель:
какой патриотизм способен систематически её увеличивать?
Этому посвящена следующая часть — теория интеграционного патриотизма.
******
Часть X. Интеграционный патриотизм
До сих пор книга преимущественно отвечала на вопрос:
как патриотическая политика способна ослаблять государство, которое стремится укрепить?
Но одной диагностики недостаточно.
Если теория квазипатриотизма не предлагает положительного ответа, она рискует превратиться в систему запретов:
не национализировать;
не конфессионализировать;
не подозревать коллективно;
не унифицировать;
не производить внутренних чужих.
Однако сложное государство невозможно построить только на отрицаниях.
Необходимо ответить:
что должно связывать его граждан?
Как соединить русский культурный центр и равную принадлежность других народов?
Как сохранить сильные этнические идентичности, не превращая их в конкурирующие политические суверенитеты?
Как совместить региональную субъектность с территориальной целостностью?
Как соединить религиозную свободу с единой государственностью?
Как бороться с преступностью, радикализмом и сепаратизмом, не превращая группы в коллективных подозреваемых?
Как сделать так, чтобы различия не только не разрушали Россию, но повышали её устойчивость?
Для ответа вводится понятие интеграционного патриотизма.
Его исходный принцип противоположен квазипатриотическому.
Квазипатриотизм стремится укрепить государство, уменьшая количество различий, которые считает допустимыми.
Интеграционный патриотизм стремится укрепить государство, увеличивая количество различий, совместимых с общей политической принадлежностью.
Именно поэтому его главной единицей является не однородность.
А совместимость.
Глава 45. Россия как система множественных принадлежностей
Человек не является носителем одной идентичности.
Он одновременно принадлежит:
семье;
городу;
региону;
этносу;
языку;
религии или мировоззрению;
профессии;
поколению;
культурной среде;
государству.
Одни принадлежности сильнее.
Другие слабее.
Одни активируются постоянно.
Другие становятся важными только в определённых обстоятельствах.
Поэтому попытка построить государство на предположении, что у человека должна существовать одна доминирующая идентичность, вступает в конфликт с самой структурой социальной личности.
Задача сложного государства состоит не в уничтожении множественности.
Она состоит в том, чтобы организовать её таким образом, чтобы различные принадлежности не становились взаимно исключающими.
1. Человек как система идентичностей
Представим конкретного человека.
Он может одновременно быть:
русским;
жителем Казани;
врачом;
православным;
выпускником определённого университета;
болельщиком спортивного клуба;
отцом;
гражданином России.
Другой:
татарин;
мусульманин;
москвич;
инженер;
российский гражданин.
Третий:
якут;
житель Якутска;
учёный;
нерелигиозный;
русскоязычный и якутскоязычный;
гражданин России.
В этих сочетаниях нет логического противоречия.
Противоречие возникает только тогда, когда политическая система начинает говорить:
одна принадлежность должна вытеснить другую.
Например:
чтобы быть хорошим россиянином, необходимо быть менее татарином;
чтобы быть хорошим русским, необходимо отказаться от региональной специфики;
чтобы быть настоящим патриотом, необходимо политически мыслить одинаково с большинством.
Так множественная идентичность искусственно переводится в режим выбора:
или — или.
Интеграционная модель стремится расширять пространство:
и — и.
Человек может быть глубоко русским и глубоко российским.
Глубоко татарским и глубоко российским.
Православным и российским.
Мусульманином и российским.
Региональным патриотом и государственным патриотом.
Главный вопрос не:
сколько идентичностей у человека?
А:
как они соотносятся между собой?
2. Этничность
Этничность является одним из наиболее устойчивых уровней принадлежности.
Она может включать:
самоидентификацию;
семейную память;
язык;
традицию;
символы;
историческое происхождение.
Интеграционная модель не рассматривает этничность как политическую ошибку, которую необходимо преодолеть.
Напротив.
Попытка искусственно сделать этничность несущественной может иметь противоположный эффект.
Если человек чувствует, что государство требует от него отказаться от значимой части себя, этничность получает защитную политическую функцию.
Поэтому интеграция начинается с признания:
человеку не нужно становиться менее представителем своего народа, чтобы стать более полноценным гражданином России.
Но действует и обратный принцип.
Этничность не должна становиться оправданием:
политического замыкания;
изоляции;
коллективной ответственности;
преимущественного права на регион;
превращения своей группы в политически самодостаточную систему.
То есть этническая субъектность признаётся.
Этнический политический суверенитет внутри общего государства — не следует из неё автоматически.
Главная задача:
не уничтожить этническую границу, а сделать её проницаемой для других типов принадлежности.
3. Регион
Региональная идентичность также не является соперником государства по определению.
Человек способен одновременно любить:
свой город;
свою республику;
область;
край;
и Россию.
Более того, любовь к большой стране часто существует через конкретное место.
Россия для человека начинается не с карты.
Она начинается:
с двора;
реки;
города;
местного языка;
пейзажа;
региональной памяти.
Поэтому уничтожение региональной субъектности способно не увеличить, а уменьшить глубину государственной принадлежности.
Интеграционная задача состоит в другом:
регион должен восприниматься не как альтернатива России, а как одна из форм России.
Татарстан — не меньше Россия из-за собственной культурной специфики.
Якутия — не менее Россия из-за сильной якутской идентичности.
Сибирская или северная региональность также не обязана быть предварительной стадией сепаратизма.
Проблема начинается тогда, когда возникает несовместимость:
или регион — или Россия.
Интеграционная система стремится поддерживать формулу:
региональная субъектность внутри общей государственной субъектности.
4. Религия
Религия способна создавать очень сильную надгосударственную идентичность.
Христианин связан с глобальным христианским миром.
Мусульманин — с уммой.
Иудей — с транснациональной религиозной традицией.
Но транснациональность религии сама по себе не разрушает государственную принадлежность.
Человек способен одновременно ощущать:
религиозную общность с людьми за пределами страны;
и политическую принадлежность к собственному государству.
Опасность появляется, если государство требует:
религиозная лояльность должна быть уменьшена ради политической.
Или если религиозное движение требует обратного:
политическая принадлежность должна быть подчинена внешнему религиозному центру.
Интеграционная модель строится на разделении уровней.
Государство регулирует:
право;
безопасность;
гражданские обязанности.
Вера определяет духовную жизнь человека.
Именно свобода совести позволяет двум системам принадлежности не поглощать друг друга.
5. Профессия
Профессиональные идентичности часто недооцениваются в этнополитическом анализе.
Но именно они способны создавать мощнейшие перекрёстные связи.
Русский врач и татарский врач могут иметь больше общих профессиональных интересов, чем два представителя одного этноса, живущие в совершенно различных социальных мирах.
Инженеры.
Учёные.
Военные.
Предприниматели.
Учителя.
Рабочие.
Профессиональная принадлежность пересекает этнические и региональные границы.
Это чрезвычайно важно.
Чем больше в обществе таких перекрёстных идентичностей, тем труднее разделить его на два полностью замкнутых блока.
Человек одновременно:
член этнической группы;
коллега человека другой группы;
сосед;
деловой партнёр;
соавтор;
однокурсник.
Так возникает социальная ткань, не совпадающая с этническими границами.
6. Культура
Культура также не существует только внутри этноса.
Человек способен быть участником нескольких культурных пространств одновременно.
Татарин может быть носителем татарской культуры и одновременно глубоко включён в русскую литературу.
Русский может ощущать культурную близость к Кавказу или Поволжью.
Региональные и общегосударственные культурные элементы могут смешиваться.
Именно эта возможность особенно важна.
Потому что интеграция не требует превращения всех культур в одну.
Она требует взаимной проницаемости.
Чем больше культурных элементов свободно перемещается между группами, тем сложнее провести абсолютную границу:
«это наше, а это полностью их».
Из культурной проницаемости впоследствии вырастает одна из центральных идей нооэтнизма — рекомбинация.
7. Государство
Государственная идентичность должна занимать особое место.
Не обязательно быть самой эмоционально интенсивной во всех обстоятельствах.
Но она должна быть совместимой со всеми легитимными нижестоящими идентичностями.
Государство не может требовать, чтобы человек перестал быть:
русским;
татарином;
православным;
мусульманином;
сибиряком;
москвичом.
Но оно вправе требовать:
соблюдения общего закона;
признания территориальной целостности;
равных прав других граждан;
отказа от насилия;
исполнения гражданских обязанностей.
Именно поэтому государственная идентичность должна работать как политическая метаидентичность.
Она не заменяет остальные.
Она связывает их.
8. Перекрёстные связи
Это одно из наиболее важных понятий главы.
Если общество разделено на две группы и все социальные линии совпадают с этой границей, конфликт особенно опасен.
Например, если группа A:
живёт отдельно;
учится отдельно;
работает отдельно;
читает отдельные медиа;
вступает в браки только внутри группы;
голосует только за собственные партии.
А группа B устроена аналогично.
Тогда каждая новая трещина усиливает все остальные.
Но если существуют перекрёстные связи:
совместные университеты;
профессиональные сообщества;
дружба;
смешанные семьи;
бизнес;
служба;
общие города;
спорт;
наука;
культурное производство,
социальная структура становится значительно сложнее.
Человек, которого пытаются мобилизовать против другой этнической категории, знает представителей этой категории одновременно как:
друзей;
коллег;
родственников;
партнёров.
Абстрактному образу врага противостоит личный опыт.
Именно поэтому перекрёстные связи являются одним из важнейших элементов интеграционной инфраструктуры.
При этом смешанные семьи не должны превращаться в нормативное требование или инструмент ассимиляции.
Их значение здесь аналитическое:
они являются одним из множества возможных типов связей, пересекающих групповые границы.
9. Почему множественность способна повышать устойчивость
На первый взгляд множественная идентичность кажется источником сложности.
А значит — риска.
Но возможен обратный эффект.
Представим человека, у которого есть только две политически значимые принадлежности:
этнос A;
государство.
Если между ними возникает конфликт, вся его идентификационная система становится бинарной.
Но если он одновременно включён в:
этнос;
регион;
профессию;
город;
культурные сообщества;
дружеские сети;
государство,
конфликт одной принадлежности не обязательно разрушает остальные.
Именно поэтому множественность способна работать как структурный амортизатор.
Она мешает политике превратить общество в два чистых блока.
Следовательно, устойчивость сложного государства может зависеть не от минимизации количества идентичностей, а от максимизации перекрёстных связей между ними.
Глава 46. Теория интеграционного патриотизма
Теперь можно дать позитивное определение.
1. Определение
Интеграционный патриотизм — форма патриотизма, ориентированная на сохранение и усиление государства посредством расширения безусловной гражданской принадлежности, повышения совместимости различных идентичностей, укрепления общих институтов и увеличения плотности связей между различными группами общества.
Его противоположность квазипатриотизму заключается не в меньшей любви к:
народу;
культуре;
государству;
истории.
Она заключается в другом понимании силы.
Квазипатриотизм ищет устойчивость в:
однородности;
иерархии;
групповой нормативности.
Интеграционный патриотизм — в:
связности;
совместимости;
множественной принадлежности;
точной индивидуализации угроз.
Можно выразить это кратко:
первый ищет устойчивость в иерархии. Второй — в связности.
2. Безусловная принадлежность
Первый принцип — безусловная политическая принадлежность гражданина.
«Безусловная» не означает:
гражданин всегда прав;
не может быть преступником;
не может предать государство.
Она означает другое:
его этничность, религия, происхождение или регион сами по себе не делают его менее своим.
Если гражданин совершает преступление, он отвечает за преступление.
Если работает на иностранное государство — за конкретную деятельность.
Если участвует в сепаратистской организации — за конкретные действия.
Но его группа не становится менее российской вследствие его поведения.
Именно это отделяет:
политическую ответственность
от
идентификационной принадлежности.
Безусловная принадлежность даёт человеку исходный статус:
«Россия моя до тех пор, пока мои конкретные действия не создают конкретной правовой ответственности. Моё происхождение не находится на суде».
3. Равенство принадлежности
Юридического равенства недостаточно.
Необходимо ещё равенство принадлежности.
Оно означает:
государство не принадлежит гражданам разных групп в разной степени.
Можно иметь:
разный исторический вклад;
разный демографический масштаб;
различную культурную центральность.
Но нельзя иметь:
разный объём политической своейности.
Это особенно важно для многонационального государства.
Если меньшинство ощущает:
«нам разрешено жить в их стране»,
это уже не равенство принадлежности.
Интеграционная формула:
«мы живём в нашей общей стране, внутри которой историческая и культурная роль групп различается».
То есть:
культурная асимметрия возможна;
гражданская вторичность — нет.
4. Презумпция политической своейности
Квазипатриотическая модель часто распределяет презумпцию асимметрично.
Одному:
свой, пока не доказано обратное.
Другому:
докажи, что ты свой.
Интеграционный патриотизм устанавливает презумпцию политической своейности.
Гражданин рассматривается как свой независимо от:
этнического происхождения;
религии;
региональной идентичности.
Пока нет конкретных доказательств противоправного поведения.
Это не наивность.
Государство продолжает:
контрразведку;
антитеррористическую работу;
борьбу с преступностью.
Но объект подозрения определяется доказательством, а не идентичностью.
Именно поэтому презумпция своейности одновременно:
нравственный;
гражданский;
и контрразведывательный принцип.
Она уменьшает количество ложноположительных целей.
5. Индивидуализация ответственности
Следующий принцип напрямую следует из предыдущего.
Человек отвечает прежде всего за собственные действия.
Группа не обязана постоянно оправдываться за каждого своего радикала.
Это не значит, что культурная среда никогда не влияет на поведение.
Она влияет.
Можно исследовать:
социальные нормы;
криминальные сети;
радикальные субкультуры;
закрытые сообщества.
Но политическая ответственность должна двигаться настолько точно, насколько позволяют факты.
Если преступная структура действительно организована по земляческому или диаспоральному принципу, государство должно пресекать деятельность этой конкретной сети.
Но:
землячество ; преступность;
диаспора ; криминальная сеть;
этнос ; соучастник.
Именно индивидуализация ответственности разрывает один из главных механизмов микрофашизации.
6. Большинство без политической монополии
Интеграционный патриотизм не требует растворения большинства.
Это чрезвычайно важно.
Большинство остаётся большинством.
Оно:
формирует значительную часть языка;
культуры;
общественных норм;
политического пространства.
Проблема начинается только тогда, когда большинство делает вывод:
«поскольку мы центр, мы политические собственники».
Интеграционная модель предлагает другое:
центральность без монополии.
Большинство способно быть ведущей культурной силой и не лишать остальные группы равной государственной принадлежности.
Более того, именно такое большинство демонстрирует более высокий уровень государственной зрелости.
Оно не боится различий.
Оно способно их включать.
7. Общая государственная идентичность
Но без общего уровня система распадается на множество совместно живущих групп.
Поэтому интеграционный патриотизм не сводится к толерантности.
Он требует сильной общегосударственной идентичности.
Она должна включать:
общие институты;
право;
территорию;
язык межгрупповой коммуникации;
историческую память;
общие достижения;
общие угрозы;
общее будущее.
Особенно важен последний элемент.
Общество невозможно бесконечно связывать только прошлым.
Разные группы могут помнить прошлое неодинаково.
Но их способно объединить совместное будущее.
В этом смысле государственная идентичность является не только памятью.
Она является проектом.
Не только:
«что было у нас общего?»
Но:
«что мы способны создать вместе?»
Именно здесь интеграционный патриотизм соединяется с концепцией суперразвития.
Глава 47. Русский народ как интеграционный центр
Одна из наиболее сложных задач интеграционной модели — корректно определить роль русского народа.
Можно попытаться решить проблему формально:
не говорить о его особой роли вообще.
Но это будет искусственно.
Можно решить противоположно:
объявить русских политическими хозяевами России.
Но это разрушает равенство принадлежности.
Необходим третий вариант:
русский народ как интеграционный центр без политической монополии на государство.
1. Историческая центральность
Русский народ является центральным историко-культурным и демографическим компонентом российской государственности.
Русский язык стал главным общегосударственным языком.
Русская культура создала огромную часть общего культурного пространства.
Русские исторически участвовали в формировании, освоении, защите и развитии государства в масштабе, соответствующем их численности и роли в его истории.
Поэтому искусственно делать русский фактор одним из множества одинаковых факторов было бы неверно.
Но из центральности не следует собственность.
Центральный элемент системы не равен всей системе.
Солнце является центром Солнечной системы, но система не состоит только из Солнца.
Именно в этом смысле можно говорить об интеграционной центральности:
центр обеспечивает связность целого, а не отменяет существование частей.
2. Русский язык
Русский язык обладает уникальным для России интеграционным положением.
Он позволяет:
якуту общаться с татарином;
чеченцу — с русским;
жителю Дальнего Востока — с жителем Северного Кавказа.
Именно поэтому защита русского языка имеет не только этнокультурный, но и государственный смысл.
Однако здесь важно различать две функции.
Русский как:
язык русской культуры
и
русский как:
общегосударственный язык коммуникации.
Они пересекаются, но не полностью совпадают.
Человек может использовать русский язык как основной общественный язык и сохранять другую этническую идентичность.
Это не уменьшение русского языка.
Напротив.
Это свидетельство его интеграционной мощности.
Язык становится тем сильнее, чем больше групп способны воспринимать его не как чужой этнический инструмент, а как собственную общую инфраструктуру.
Поэтому стратегическая задача:
не только сделать так, чтобы все знали русский,
но и чтобы нерусский гражданин мог сказать:
«русский язык — тоже мой».
Именно это значительно сильнее ассимиляционной модели.
3. Русская культура
Аналогичная логика действует для культуры.
Пушкин не обязан принадлежать только этническим русским.
Чайковский.
Толстой.
Достоевский.
Русская литература, музыка, наука и культурные формы способны быть частью общей культуры граждан различных национальностей.
Культурное лидерство становится интеграционным тогда, когда оно расширяет число сонаследников.
Квазипатриотическая модель говорит:
«это наше, вы можете приобщиться».
Интеграционная:
«это одно из главных общих наследий страны, созданное прежде всего русской культурой и ставшее общим пространством для множества граждан».
Так русская культура не уменьшается.
Она увеличивает радиус действия.
4. Государствообразующая роль
Понятие государствообразующей роли следует понимать функционально.
Не как:
право первой собственности.
А как:
способность создавать, связывать и удерживать государство.
В этом смысле государствообразующий народ должен измерять собственную успешность не количеством культурных преимуществ, которые способен закрепить.
А устойчивостью системы, которую способен построить.
Если вследствие политики большинства:
уменьшается доверие;
растёт сепаратизм;
меньшинства чувствуют себя арендаторами,
такая политика объективно плохо выполняет государствообразующую функцию.
Поэтому государствообразование — не историческая медаль.
Это постоянная работа по производству целого.
5. Государствообразующая ответственность
Отсюда следует одно из центральных положений всей книги.
Особая роль большинства означает особую ответственность, а не только особое право.
Чем больше у группы:
численность;
медиа;
язык;
политическое влияние;
культурный престиж,
тем выше её способность определять состояние всей системы.
Поэтому русское большинство обладает повышенной ответственностью:
не превращать собственные страхи в государственную подозрительность;
не делать русскость тестом гражданства;
не отвечать национализмом на каждый национализм меньшинства;
не допускать, чтобы культурная центральность превращалась в этническое собственничество.
Это не самоунижение большинства.
Наоборот.
Это более высокая политическая роль.
Можно выразить её так:
способность создавать государство, в котором другие народы не чувствуют себя его арендаторами.
Именно это является одной из высших форм государствообразующей силы.
6. Культурное лидерство
Лидерство отличается от господства.
Господство заставляет.
Лидерство делает участие привлекательным.
Сильная культура не только требует уважения.
Она производит:
смыслы;
язык;
образование;
науку;
искусство;
технологии;
модели будущего,
к которым другие хотят присоединяться.
Поэтому русское культурное лидерство должно стремиться не к тому, чтобы доказать:
«мы главнее».
А к тому, чтобы сделать общее российское пространство настолько интеллектуально, культурно и социально сильным, чтобы принадлежность к нему была ценностью для всех народов страны.
Это гораздо более сложная задача.
И значительно более государствообразующая.
7. Почему интеграция не требует уменьшения русскости
Иногда интеграционную модель воспринимают как предложение:
русские должны стать менее русскими, чтобы меньшинства чувствовали себя комфортно.
Это неверно.
Если интеграция требует от большинства отказаться от собственной идентичности, она становится зеркальной формой ассимиляционного давления.
Русская культура может быть:
сильной;
видимой;
развивающейся;
демографически устойчивой;
интеллектуально амбициозной.
Русские имеют полное право:
защищать язык;
интересоваться собственной историей;
обсуждать демографию;
создавать культурные организации;
осмыслять собственную идентичность.
Граница проходит не здесь.
Она проходит между:
развитием себя
и
политическим понижением другого.
Интеграция требует не уменьшения русскости.
Она требует отказа от использования русскости как шкалы полноты российского гражданства.
И именно это способно сделать русскую культуру не слабее, а сильнее.
Потому что она превращается из групповой границы в общий интеграционный ресурс.
Глава 48. Многообразие без политической фрагментации
У интеграционной модели существует собственная опасность.
Если слишком сильно подчеркнуть:
различия;
автономию;
культурную субъектность,
можно получить не интеграцию, а совокупность параллельных обществ.
Поэтому нооэтническая и интеграционная система не является политикой безграничного плюрализма.
Она также имеет требования.
Вопрос:
какие различия можно сохранять, не разрушая общий политический контур?
1. Границы плюрализма
Плюрализм не означает:
каждая группа устанавливает собственное право;
может нарушать права человека во имя традиции;
создаёт отдельную внешнюю политику;
поддерживает насилие;
игнорирует общегосударственные обязанности.
Совместимость имеет границы.
Если культурная практика непосредственно нарушает общий закон или права другого человека, государство должно защищать общий порядок.
Именно поэтому интеграционная модель отличается как от:
ассимиляции,
так и от:
неограниченного коммунитарного распада.
Её принцип:
максимум различий, совместимых с минимально необходимым общим политико-правовым ядром.
2. Общий закон
Первый элемент этого ядра — право.
Общий закон создаёт горизонтальную симметрию.
Русский.
Татарин.
Чеченец.
Мигрант с соответствующим правовым статусом.
Представитель любой религии.
Все должны знать:
их действия оцениваются по одной правовой системе.
Именно общий закон позволяет государству не превращать культурные различия в отдельные политические юрисдикции.
Но закон должен быть не только единым.
Он должен восприниматься как общий.
Если группа убеждена, что право систематически применяется к ней иначе, формальное единство закона теряет интеграционную функцию.
Поэтому важны:
равное применение;
предсказуемость;
индивидуализация ответственности.
3. Общий язык коммуникации
Вторая основа — общий язык.
Без него большое государство распадается на коммуникационные острова.
Поэтому владение русским языком является важнейшим интеграционным требованием.
Но именно потому, что оно функционально, его не нужно превращать в этническую привилегию.
Интеграционная формула:
общий русский язык — обязательная способность к межгрупповой коммуникации; дополнительные языки — возможные уровни культурной принадлежности.
То есть не:
русский против остальных.
А:
русский как язык связи плюс дополнительные языковые пространства там, где они жизнеспособны и социально востребованы.
Это позволяет одновременно:
сохранять мобильность;
и не превращать языковую унификацию в источник защитной этнизации.
4. Единая безопасность
Третья основа — единое пространство безопасности.
Никакая группа не может обладать собственным правом на:
вооружённое принуждение;
террористическую деятельность;
насильственное сепаратистское действие;
создание параллельной системы силового контроля.
Государство сохраняет монополию на легитимное применение принуждения в рамках права.
Это важная граница.
Интеграционный патриотизм не означает мягкости к радикализму.
Напротив.
Он позволяет быть особенно жёстким, потому что отделяет:
радикала
от
его этнической или религиозной среды.
Государство говорит группе:
«мы не подозреваем вас коллективно, поэтому можем максимально точно преследовать того, кто действительно нарушает общий порядок».
5. Региональная субъектность
Регион должен обладать достаточной субъектностью, чтобы жители ощущали:
они участвуют в управлении собственным пространством.
Но региональная субъектность должна быть связана с общей государственностью.
Её интеграционная функция проявляется, если регион:
решает местные задачи;
сохраняет специфику;
развивает культуру;
и одновременно глубоко включён в:
общий рынок;
инфраструктуру;
образование;
профессиональную мобильность;
общегосударственные институты.
То есть задача не только административная.
Она сетевая.
Чем больше связей региона с остальной страной, тем меньше вероятность, что политический конфликт превратит региональность в проект отдельного государства.
6. Религиозная свобода
Религиозная свобода также требует общей рамки.
Верующий имеет право:
исповедовать религию;
создавать общину;
воспитывать детей в традиции;
участвовать в религиозной жизни.
Но религиозная норма не может автоматически отменять:
общегосударственное право;
права других граждан;
свободу совести.
Именно это разделение позволяет избегать двух крайностей:
конфессионализации государства
и
политически замкнутых религиозных обществ.
Религия свободна.
Но государственный правовой контур общий.
7. Как не создавать параллельные общества
Это заключительный вопрос части.
Если группы живут рядом, но:
не учатся вместе;
не работают вместе;
не общаются;
не читают друг друга;
не имеют общих социальных институтов,
формальное равенство ещё не создаёт интеграцию.
Возникают параллельные общества.
Они способны долго существовать мирно.
Но при кризисе быстро обнаруживается, что между ними недостаточно социальных мостов.
Поэтому интеграционная политика должна создавать инфраструктуру совместности.
Она включает:
общие школы и университетские пространства;
межрегиональную мобильность;
общегосударственный рынок труда;
профессиональные сообщества;
городские пространства совместного использования;
спорт;
науку;
культурные проекты;
совместное предпринимательство;
общую цифровую среду;
общественные институты.
Ключевой принцип:
не заставлять людей отказаться от групповых пространств, а увеличивать количество пространств, в которых они встречаются как участники других общих принадлежностей.
Именно поэтому интеграция является не моральным лозунгом.
Она является технологией связности.
Итог Части X. Патриотизм увеличения
Теперь положительную альтернативу квазипатриотизму можно сформулировать достаточно полно.
Квазипатриотизм исходит из подозрения:
слишком много различий делает государство слабым.
Поэтому он стремится:
сократить;
унифицировать;
иерархизировать;
определить нормативный центр;
ужесточить границу принадлежности.
Интеграционный патриотизм исходит из другого предположения:
опасно не количество различий само по себе, а их несовместимость и совпадение с политическими линиями раскола.
Следовательно, задача:
не уничтожить различия,
а организовать их.
Не сделать граждан одинаковыми.
А сделать их различия политически совместимыми.
В этом смысле интеграционный патриотизм можно назвать патриотизмом увеличения.
Он увеличивает:
число безусловных своих;
число перекрёстных связей;
число совместимых идентичностей;
количество граждан, способных воспринимать общее государство как собственное.
Квазипатриотизм действует как патриотизм уменьшения.
Он спрашивает:
«Кто недостаточно соответствует настоящей России?»
Интеграционный патриотизм:
«Как сделать так, чтобы различия между гражданами не уменьшали их общей принадлежности России?»
Именно поэтому его главный политический объект — не абстрактное многообразие.
А связность многообразия.
Россия интеграционного патриотизма не является бесцветной.
Она остаётся:
русскоязычной в общегосударственной коммуникации;
глубоко сформированной русской культурой;
многоэтнической;
многоконфессиональной;
регионально сложной;
исторически многослойной.
Русский народ не исчезает из этой модели.
Напротив.
Его роль становится более высокой.
Не быть просто большинством.
Не быть символическим собственником.
А быть крупнейшей культурной и государствообразующей силой, способной создавать страну, внутри которой другой народ не отвечает:
«мы живём у русских».
А говорит:
«мы живём в нашей общей России».
Именно здесь можно сформулировать один из важнейших критериев зрелости большинства:
величие большинства определяется не количеством привилегий, которые оно способно закрепить за собой, а масштабом государства, которое оно способно интегрировать.
Но интеграция не может быть односторонней.
Меньшинство также несёт ответственность.
Равная принадлежность не даёт права превращать:
этническую идентичность;
религию;
региональность
в политическое ограждение от общего государства.
Нельзя требовать от большинства отказа от национализма и одновременно оправдывать собственный этнический эксклюзивизм.
Нельзя пользоваться общегосударственными ресурсами и рассматривать Россию только как внешнюю администрацию.
Нельзя превращать культурную субъектность в привилегию коллективной безответственности.
Поэтому:
расширение круга своих не является политикой односторонних уступок.
Это взаимная конструкция.
Большинство отказывается от политического собственничества.
Меньшинство — от политического замыкания.
Государство обеспечивает равенство принадлежности.
Все участники принимают общий закон, безопасность и политическую целостность.
Так возникает не простая терпимость.
А интеграционный контракт.
Его можно выразить несколькими тезисами:
Мы различны, но наше различие не делает одного из нас менее гражданином.
Мы можем иметь несколько идентичностей, если они совместимы с общей государственностью.
Мы оцениваем угрозу по действию, а не по происхождению.
Большинство сохраняет культурную центральность, но не превращает её в политическую собственность.
Меньшинства сохраняют субъектность, но не превращают её в отрицание общего государства.
Русский язык связывает, а не сортирует.
Религия может быть глубокой, не становясь сертификатом российскости.
Регион может быть сильным, не становясь потенциально отдельным государством.
Государство создаёт условия для увеличения связей между людьми, а не для превращения различий в замкнутые политические блоки.
И тогда появляется новое определение силы государства.
Сильное государство — не то, которое сумело уничтожить максимальное количество различий.
А то, которое сумело сделать максимальное количество различий совместимыми внутри общей субъектности.
Именно этот принцип выводит нас к следующей части.
Потому что интеграционный патриотизм отвечает прежде всего на вопрос сохранения государства.
Нооэтнизм ставит более амбициозный вопрос:
можно ли превратить саму этническую и культурную сложность из объекта управления в источник производства нового качества?
То есть перейти:
от терпимости —
к взаимодействию;
от взаимодействия —
к рекомбинации;
от рекомбинации —
к коэволюции;
от устойчивости —
к развитию.
Именно здесь патриотизм сохранения начинает превращаться в патриотизм суперразвития.
**************
Часть XI. Нооэтническая альтернатива
Интеграционный патриотизм отвечает на вопрос:
как сохранить большое сложное государство, не превращая его сложность в источник распада?
Нооэтнизм ставит следующий вопрос:
может ли этническая и культурная сложность стать не только совместимой с государством, но и продуктивной для его развития?
Это переход принципиального значения.
Обычная интеграционная политика чаще всего ограничивается задачей предотвращения конфликта.
Различия существуют.
Государство должно обеспечить:
мир;
равенство;
право;
взаимную терпимость;
общие институты.
Это необходимый уровень.
Но он всё ещё рассматривает различие главным образом как проблему, которую необходимо правильно организовать.
Нооэтнизм предлагает другую оптику.
Различие может быть ресурсом производства новой сложности.
Языки могут не только сосуществовать, но взаимно обогащать коммуникацию.
Культуры могут не только уважать границы друг друга, но создавать новые культурные формы.
Этносы могут не только сохранять идентичность, но развиваться через взаимодействие.
Человек может не только принадлежать нескольким сообществам, но свободно комбинировать различные культурные коды.
Государство может не только обеспечивать мир между группами, но создавать институты, повышающие их взаимную проницаемость и способность к коэволюции.
Таким образом, нооэтнизм не отменяет этничность.
Не стремится растворить народы.
Не требует унификации.
Но и не сакрализует этнические границы.
Его центральная идея:
субъектность без замыкания;
различие без иерархии;
принадлежность без исключительности;
взаимодействие без принудительной ассимиляции;
рекомбинация без уничтожения исходных культур.
Именно поэтому нооэтнизм представляет не отрицание этничности, а попытку вывести её в новую историческую форму.
Глава 49. Нооэтнизм
1. Определение
Нооэтнизм — концепция развития этнических, культурных и языковых общностей, основанная на сохранении их субъектности при одновременном увеличении взаимной проницаемости, совместимости, множественной принадлежности, культурной рекомбинации и способности к совместному производству нового качества.
В этом определении принципиальны все элементы.
Субъектность означает:
этнос не рассматривается как пережиток, который необходимо растворить.
Проницаемость означает:
граница этноса не является абсолютной стеной.
Совместимость:
принадлежность к одной группе не должна требовать политической враждебности к другой.
Множественная принадлежность:
человек может одновременно находиться внутри нескольких культурных миров.
Рекомбинация:
культурные элементы могут соединяться в новые формы.
Производство нового качества:
результатом взаимодействия является не только отсутствие конфликта, но появление таких форм культуры, знания, языка, идентичности и социальной организации, которых не существовало бы при полном разделении групп.
Поэтому нооэтнизм отличается и от ассимиляционизма, и от изоляционизма.
Ассимиляционизм говорит:
различия должны уменьшаться.
Этнический изоляционизм:
различия должны сохраняться максимально закрытыми.
Нооэтнизм:
различия должны сохранять субъектность и одновременно повышать способность к взаимодействию и рекомбинации.
2. От конкуренции к совместимости
Классический национализм часто мыслит этнические отношения как игру с нулевой суммой.
Если усиливается один язык — другой ослабевает.
Если растёт одна культура — другая отступает.
Если одна группа получает символическое признание — другая его теряет.
Такая логика иногда соответствует реальным ситуациям.
Ресурсы действительно могут быть ограничены.
Но превращать её в универсальный закон ошибочно.
Многие культурные процессы имеют ненулевую сумму.
Человек, изучив второй язык, не обязательно теряет первый.
Включение в другую культуру не обязательно уничтожает исходную.
Общее культурное пространство может становиться больше благодаря добавлению новых элементов.
Поэтому задача нооэтнизма — переход:
от конкуренции за исключительность
к
конкуренции и сотрудничеству внутри совместимой системы.
Этносы могут конкурировать:
за качество образования;
культурную привлекательность;
научные достижения;
литературу;
искусство.
Но эта конкуренция не обязана принимать форму:
«для нашего развития необходимо уменьшение другого».
Наоборот.
Развитый сосед может стать:
источником идей;
партнёром;
соавтором;
стимулом к собственному развитию.
Именно поэтому нооэтнизм рассматривает совместимость не как пассивную терпимость, а как условие продуктивной конкуренции и коэволюции.
3. Субъектность этносов
Нооэтнизм принципиально сохраняет этническую субъектность.
Народ имеет право:
на язык;
культурную память;
самоописание;
искусство;
историческое сознание;
внутренние культурные институты.
Но субъектность не равна суверенной замкнутости.
Субъект способен взаимодействовать.
Более того, только субъект и способен полноценно взаимодействовать.
Если культура полностью растворена, ей уже нечего приносить в обмен.
Поэтому нооэтническая интеграция не строится через уничтожение различий.
Она предполагает наличие сильных участников взаимодействия.
Русская культура сильна не тогда, когда остальные культуры исчезли.
Татарская — не тогда, когда перестала взаимодействовать с русской.
Якутская — не тогда, когда закрылась от общероссийского пространства.
Сильная культура способна:
сохранять ядро;
впитывать;
отбирать;
перерабатывать;
создавать новое.
Именно такая субъектность является нооэтнической.
4. Свобода личности
Но субъектом является не только этнос.
Главный субъект — человек.
Это принципиальная граница между нооэтнизмом и этническим коллективизмом.
Этнос не должен превращаться в собственника личности.
Человек имеет право:
определять глубину своей этнической идентичности;
менять культурные предпочтения;
изучать другие языки;
вступать в межкультурные семьи;
не следовать всем традициям предков;
сочетать несколько идентичностей.
Поэтому нооэтнизм отвергает формулу:
«если ты родился внутри группы, группа определяет тебя полностью».
Происхождение создаёт возможность принадлежности.
Но не отменяет свободу самоопределения.
Это особенно важно для многоэтнического государства.
Потому что иначе защита этноса легко превращается в новый вид давления — уже не государства на меньшинство, а группы на собственного участника.
Нооэтнизм требует двойной защиты:
субъектности группы
и
субъектности личности внутри группы.
Ни одна не должна полностью поглощать другую.
5. Этническая проницаемость
Этническая проницаемость — один из центральных параметров нооэтнизма.
Она означает способность этнической системы:
взаимодействовать с другими культурами;
принимать отдельные элементы;
передавать собственные;
создавать смешанные культурные пространства;
допускать множественную принадлежность.
Проницаемость не равна растворению.
Граница остаётся.
Но она работает как мембрана, а не как бетонная стена.
Через неё проходят:
слова;
идеи;
стили;
музыка;
кулинарные традиции;
социальные практики;
технологии;
формы поведения.
Этническая непроницаемость кажется безопасной.
Она обещает сохранить чистоту.
Но полная закрытость имеет цену:
снижается обмен;
уменьшается способность учиться;
усиливается культурная герметизация;
граница легче политизируется.
Поэтому нооэтнизм рассматривает проницаемость как одну из форм устойчивости.
Культура, которая способна перерабатывать внешнее, часто устойчивее культуры, которая может существовать только при отсутствии внешних воздействий.
6. Множественная принадлежность
Множественная принадлежность завершает основную конструкцию.
Человек может быть:
русским;
россиянином;
жителем Сибири;
православным;
учёным;
участником глобального профессионального сообщества.
И эти идентичности не обязаны бороться за монополию.
Нооэтнизм рассматривает множественную принадлежность не как переходное состояние к растворению этноса, а как самостоятельную нормальную форму современного человека.
Ключевой принцип:
идентичность не обязана быть единственной, чтобы быть настоящей.
Русский человек не становится менее русским потому, что глубоко владеет другой культурой.
Татарин не перестаёт быть татарином, если русский язык для него также является родным культурным пространством.
Человек смешанного происхождения не обязан выбирать одну половину себя против другой.
Именно здесь исчезает одна из главных политических ловушек этнонационализма:
необходимость выбрать одну окончательную принадлежность.
Нооэтнический человек способен жить внутри нескольких кругов «мы».
А задача государства — сделать эти круги совместимыми.
Глава 50. Трансэтнизм, панэтнизм и метаэтнизм
Нооэтнизм предполагает не один уровень идентичности.
Существуют различные формы выхода за пределы отдельного этноса.
Для их различения полезны понятия:
трансэтнизм;
панэтнизм;
метаэтнизм.
Они описывают разные способы расширения принадлежности.
1. Трансэтнизм
Трансэтнизм — способность личности или культурной среды переходить через границы одного этноса, осваивая и сочетая элементы нескольких этнических культур без обязательного отказа от исходной принадлежности.
Ключевое слово:
через.
Человек не уничтожает этническую идентичность.
Он получает возможность двигаться через неё.
Трансэтнический человек может:
владеть несколькими культурными кодами;
воспринимать литературу нескольких народов как собственную;
свободно находиться в нескольких культурных средах.
Это не обязательно связано со смешанным происхождением.
Трансэтнизм может быть:
биографическим;
образовательным;
языковым;
культурным.
Таким образом, трансэтнизм — это прежде всего проницаемость идентичности личности.
2. Панэтнизм
Панэтнизм объединяет несколько родственных этносов в более широкое культурное пространство.
Например, объединяющим основанием может быть:
языковое родство;
историческое происхождение;
цивилизационная близость;
общая культурная традиция.
Панэтническая идентичность не обязательно отменяет исходные этносы.
Человек может одновременно ощущать:
конкретную национальную принадлежность
и
более широкую культурно-родственную общность.
Но панэтнизм имеет двойственный потенциал.
Он способен:
расширять горизонт идентичности;
создавать культурные связи;
повышать взаимную переводимость.
Но способен и политизироваться.
Тогда широкая культурная родственность превращается в проект:
политического объединения;
геополитической мобилизации;
противопоставления существующему государству.
Поэтому нооэтническая оценка панэтнизма зависит от его функции.
Если он увеличивает культурное пространство без разрушения гражданской принадлежности — он совместим с интеграцией.
Если требует выбора:
панэтническая общность или государство,
возникает конфликт.
3. Метаэтнизм
Метаэтнизм представляет следующий уровень.
Это не просто объединение родственных этносов.
Это формирование более широкой культурно-идентификационной системы, способной включать этносы различного происхождения внутри общего метауровня.
Метаэтническая идентичность может строиться вокруг:
государства;
цивилизации;
общей исторической системы;
проекта будущего;
общей культурной среды.
Ключевое условие:
метаидентичность не должна требовать уничтожения исходных идентичностей.
Если «российскость» означает:
перестать быть татарином, якутом или русским,
она превращается в ассимиляционную идентичность.
Если же:
быть русским и россиянином; татарином и россиянином; якутом и россиянином,
мы имеем многоуровневую конструкцию.
Именно в таком смысле общероссийская идентичность может рассматриваться как потенциальная метаэтническая.
4. Многоуровневая идентичность
Многоуровневую идентичность удобно представить как систему вложенных и пересекающихся кругов.
Например:
личность
; семья
; локальное сообщество
; этнос
; регион
; государство
; цивилизационное пространство
; человечество.
Но эта схема не должна восприниматься как жёсткая вертикаль.
Некоторые принадлежности пересекаются горизонтально.
Профессия может связывать людей сильнее региона.
Религия — пересекать государственные границы.
Город — объединять разные этносы.
Поэтому реальная структура напоминает скорее сеть.
Нооэтническая политика должна не назначать человеку одну правильную идентичность, а поддерживать совместимость уровней.
То есть создавать ситуацию, при которой:
местная принадлежность не требует отрицания государственной;
этническая — гражданской;
гражданская — культурной;
глобальная профессиональная — патриотической.
Чем больше совместимых уровней, тем выше сложность личности.
А потенциально — и сложность общества.
5. Общая метаидентичность без уничтожения исходных культур
Это центральный вызов.
Как создать мощное общероссийское «мы», не превратив его в ассимиляционную машину?
Ответ заключается в архитектуре метаидентичности.
Она должна быть:
достаточно содержательной, чтобы связывать;
но
достаточно вместительной, чтобы не вытеснять нижестоящие идентичности.
Она может включать:
общий русский язык коммуникации;
государственную историю;
территорию;
право;
общие институты;
безопасность;
культурное взаимодействие;
проект будущего.
Но не должна требовать:
одинакового происхождения;
одной религии;
одного локального языка;
одного культурного стиля.
Метаидентичность не заменяет исходные культуры.
Она создаёт над ними общий политико-культурный уровень совместимости.
Именно поэтому сильная метаидентичность не обязательно уменьшает этнические идентичности.
Она может сделать их менее политически конфликтными.
Если человек уверен:
«моя татарскость полностью помещается внутри моей российскости»,
у него меньше оснований превращать этничность в альтернативный государственный проект.
И наоборот.
Если ему постоянно сообщают:
«чем сильнее твоя татарскость, тем слабее российскость»,
сама система создаёт конфликт идентичностей.
Глава 51. Этническая рекомбинация
Нооэтнизм становится теорией развития именно на уровне рекомбинации.
Сосуществование — ещё не развитие.
Толерантность — ещё не развитие.
Даже взаимное уважение — только необходимая основа.
Новое качество возникает тогда, когда элементы различных культур начинают образовывать сочетания, которых не существовало ранее.
1. Культурный обмен
Наиболее простой уровень — обмен.
Люди:
заимствуют слова;
еду;
музыку;
архитектурные формы;
способы организации;
сюжеты;
технологии;
обычаи.
Так происходило на протяжении всей человеческой истории.
Ни одна крупная культура не существует как полностью закрытая система.
Поэтому идея абсолютно чистой культуры исторически проблематична.
Но обмен может быть:
поверхностным;
глубоким.
Поверхностный:
одолжили элемент и сохранили остальную систему без существенных изменений.
Глубокий:
элемент начинает взаимодействовать с внутренними структурами культуры и порождает новые формы.
Именно второй тип особенно интересен нооэтнизму.
2. Культурная проницаемость
Чтобы рекомбинация происходила, необходима проницаемость.
Но она требует двух противоположных свойств одновременно.
Культура должна быть:
достаточно открытой, чтобы принимать новое;
и
достаточно структурированной, чтобы перерабатывать его по-своему.
Полностью закрытая система ничего не принимает.
Полностью бесформенная — ничего не преобразует, а только растворяется.
Следовательно, наиболее продуктивная культура — не максимально закрытая и не максимально растворённая.
А субъектно проницаемая.
Она умеет сказать:
да;
нет;
изменить;
соединить;
создать своё из нескольких источников.
3. Панкультурная рекомбинация
Панкультурная рекомбинация — процесс создания новых культурных, интеллектуальных, языковых и социальных форм путём сочетания элементов, происходящих из различных культурных систем.
Ключевой смысл — не простое смешение.
Рекомбинация предполагает структуру.
Например:
музыкальная традиция одной культуры соединяется с инструментами другой;
язык — с заимствованной системой понятий;
архитектурная форма — с новой технологией;
образовательная практика — с иной культурной моделью коммуникации.
Полученный результат может перестать принадлежать только одному источнику.
Он становится новым объектом.
Таким образом, нооэтническая культура — не музей, в котором каждая традиция хранится в отдельной витрине.
Это ещё и лаборатория новых сочетаний.
4. Панкультурный гетерозис
Для обозначения потенциального усиления, возникающего при продуктивной культурной рекомбинации, вводится понятие панкультурного гетерозиса.
Термин является метафорическим и социально-теоретическим.
Он не переносит биологические или евгенические представления на человеческие группы.
Речь идёт о другом.
Различные культурные системы обладают разными:
способами мышления;
интеллектуальными традициями;
языковыми ресурсами;
социальными практиками.
При продуктивном соединении может возникать качество, которого не было у каждой системы изолированно.
Например:
новые способы коммуникации;
новые эстетические формы;
новые интеллектуальные синтезы;
новые социальные решения.
Это и есть гипотеза панкультурного гетерозиса:
различие при высокой совместимости способно производить дополнительную творческую мощность.
То есть многообразие становится не издержкой, а капиталом.
Но только при наличии проницаемости и институтов взаимодействия.
5. Коэволюция культур
Культуры не просто обмениваются готовыми элементами.
Они меняются в ответ друг на друга.
Это и есть коэволюция.
Культура A влияет на B.
B изменяется.
Изменённая B начинает влиять обратно на A.
После нескольких циклов обе уже отличаются от исходных состояний.
Этот процесс не обязательно ведёт к слиянию.
Напротив, группы могут сохранять различия.
Но эти различия становятся результатом общей истории взаимодействия.
Для России такое понимание особенно важно.
Русская культура исторически развивалась не в вакууме.
Другие народы России также развивались внутри многовекового взаимодействия с русским культурным пространством и друг с другом.
Нооэтнизм делает эту взаимность не случайным побочным эффектом истории, а сознательным ресурсом развития.
6. Метакультура
При достаточно высокой плотности взаимодействий начинает формироваться метакультура.
Это не единая унифицированная культура.
И не сумма отдельных культур.
Это слой:
общих символов;
практик;
языка взаимодействия;
смешанных форм;
взаимно понятных культурных кодов,
которые возникают над отдельными традициями.
Российская метакультура могла бы включать:
русский язык как основной коммуникативный носитель;
культурные элементы различных народов;
общегосударственную историю;
новые формы искусства;
общую интеллектуальную и технологическую среду.
При этом исходные культуры продолжают существовать.
Получается многоуровневая система:
**этнические культуры
межкультурные зоны
общая метакультура.**
Так интеграция перестаёт означать культурное уплощение.
Она означает рост количества культурных уровней.
7. Производство нового качества
Именно здесь нооэтнизм выходит за пределы политики сохранения.
Основной вопрос становится:
что мы можем создать благодаря тому, что различаемся?
Не:
как сделать так, чтобы русские и татары не конфликтовали?
А:
что способно возникнуть из глубокой русско-татарской культурной, интеллектуальной и технологической совместимости?
Не:
как сохранить десятки языков как музейные объекты?
А:
какие новые коммуникативные, образовательные и цифровые формы способны возникнуть благодаря многоязычию?
Так государственная сложность превращается из проблемы управления в источник развития.
Можно сформулировать общую цепь:
различие
; субъектность
; проницаемость
; взаимодействие
; совместимость
; рекомбинация
; коэволюция
; новое качество.
Именно это является нооэтнической альтернативой квазипатриотической цепи:
различие
; подозрение
; иерархия
; отчуждение
; радикализация
; распад.
Глава 52. Институты нооэтнической интеграции
Нооэтнизм не может существовать только как философия.
Если он не переводится в:
школу;
язык;
право;
город;
медиа;
миграционную политику;
институты,
он останется красивой концепцией.
Поэтому центральный вопрос:
какие институты увеличивают совместимость?
Не устраняют различия.
Не романтизируют их.
А повышают количество взаимодействий, в которых различия перестают быть политическими барьерами.
1. Образование
Образование — главный институт долговременной интеграции.
Школа формирует:
язык;
историческую память;
образ государства;
отношение к другим группам;
способность видеть сложность.
Нооэтническая школа должна одновременно решать несколько задач.
Давать высокий уровень русского языка.
Формировать общероссийскую идентичность.
Обеспечивать знание истории государства.
Но также:
представлять народы России не как этнографическое приложение к основной истории, а как участников общей государственности.
Особенно важно уйти от двух крайностей.
Первая:
всё растворяется в единой истории большинства.
Вторая:
каждая группа получает собственную изолированную историю.
Нооэтнический подход:
различные перспективы должны быть встроены в общий исторический нарратив.
Ребёнок должен видеть:
что его этнос обладает собственной историей;
и что эта история не противопоставлена истории страны, а включена в неё.
2. Языковая политика
Языковая политика должна одновременно обеспечивать:
максимальную общую коммуникацию;
и сохранение жизнеспособных дополнительных языков.
Это требует отказа от ложной альтернативы:
или русский, или другие языки.
Русский необходим как общегосударственный язык.
Без него резко растёт стоимость межрегионального взаимодействия.
Но дополнительный язык может выполнять:
семейную;
культурную;
образовательную;
региональную функцию.
Поэтому нооэтнический принцип:
максимальная компетентность в общем русском языке плюс возможность устойчивого владения дополнительными языками там, где существует реальная социальная потребность.
Так язык большинства становится инфраструктурой общего пространства.
А языки меньшинств — не сигналом политической отдельности, а дополнительными ресурсами культурной сложности.
3. Межрегиональная мобильность
Чем меньше люди перемещаются между регионами, тем легче формируются изолированные представления друг о друге.
Поэтому межрегиональная мобильность является одним из важнейших интеграционных механизмов.
Учёба.
Работа.
Военная или государственная служба.
Научные программы.
Предпринимательство.
Культурные проекты.
Всё это создаёт личный опыт страны.
Человек перестаёт воспринимать другой регион только через медиа.
Он получает:
друзей;
коллег;
биографические связи.
Так карта превращается из абстрактной территории в сеть личной принадлежности.
4. Межэтнические социальные сети
Здесь речь не только об интернет-платформах.
Под социальной сетью понимается система реальных человеческих связей.
Нооэтническая интеграция должна увеличивать количество отношений, пересекающих этнические границы:
профессиональных;
деловых;
дружеских;
образовательных;
семейных;
творческих.
Чем больше таких связей, тем труднее радикалу превратить другую группу в абстрактного врага.
Потому что групповая категория сталкивается с биографией.
Политик говорит:
«они такие».
А человек вспоминает:
своего коллегу;
друга;
родственника;
учителя.
Перекрёстная социальная связь становится микропрепятствием для дегуманизации.
Миллионы таких связей способны создать макроустойчивость.
5. Миграционная политика
Миграция представляет особый тест нооэтнической модели.
Государство должно одновременно:
контролировать въезд;
учитывать потребности экономики;
бороться с нелегальной занятостью;
пресекать преступность;
обеспечивать языковую адаптацию;
не допускать формирования криминализированных закрытых анклавов.
Но политика должна оставаться правовой.
Её единица:
не этнос,
а:
правовой статус + поведение + способность к интеграции.
Требование знать русский язык может быть интеграционным.
Требование соблюдать закон — необходимым.
Но этническое происхождение не должно превращаться в автоматический показатель несовместимости.
Особенно важно не переносить проблемы миграции на граждан России сходного происхождения.
Иначе миграционная политика начинает разрушать уже существующую гражданскую интеграцию.
6. Медиация
Сложное общество неизбежно конфликтует.
Поэтому интеграция не означает отсутствие конфликтов.
Она означает наличие институтов, позволяющих конфликту не превращаться в идентификационную войну.
Медиация может работать на уровне:
города;
школы;
религиозной общины;
трудового коллектива;
региона.
Её задача:
перевести конфликт из:
«они против нас»
в:
«существует конкретная проблема между конкретными субъектами».
Это деэтнизирует конфликт там, где этничность не является его реальной причиной.
И одновременно позволяет обсуждать этническое измерение, если оно действительно существует.
То есть медиация не скрывает различия.
Она не позволяет им поглотить всю причинность.
7. Культура
Культурная политика в нооэтнической системе должна делать больше, чем проводить фестивали народов.
Фестиваль полезен.
Но он легко превращает этнос в декоративный набор:
костюм;
еда;
танец.
Нооэтническая культура должна стимулировать:
совместное творчество;
переводы;
межкультурные проекты;
современную литературу;
кино;
музыку;
цифровое искусство;
научное изучение культур.
Культура должна не только сохранять прошлое.
Она должна производить будущее.
То есть позволять различным традициям совместно создавать новые формы.
8. Городская среда
Город — одна из важнейших инфраструктур интеграции.
Именно в нём люди:
встречаются;
работают;
учатся;
пользуются общими пространствами.
Если город сегрегирован:
этнически;
экономически;
конфессионально,
различия получают территориальную форму.
Если же существуют общие:
парки;
школы;
университеты;
транспорт;
культурные пространства;
деловые районы,
возникают постоянные низкоинтенсивные взаимодействия.
Такие контакты кажутся политически незначительными.
Но именно они создают привычность совместного существования.
И снижают способность пропаганды представить другую группу как совершенно чужую.
9. Право
Право должно обеспечивать две вещи одновременно:
защиту различий
и
общность правил.
Человек должен быть защищён:
от дискриминации;
насилия;
принудительной ассимиляции.
Но также обязан соблюдать общий закон независимо от культурной традиции.
Таким образом, право задаёт границу:
различайся сколько угодно там, где различие совместимо с равным правовым порядком.
Именно это позволяет поддерживать многообразие без распада на отдельные юрисдикции.
Особенно важно, чтобы право индивидуализировало ответственность.
Иначе государство само начинает производить групповые субъекты наказания.
10. Государство как производитель совместимости
Это итоговый институциональный принцип.
Государство не должно пытаться «конструировать людей» по единому шаблону.
Но оно способно создавать условия, при которых различные принадлежности становятся:
более совместимыми;
более проницаемыми;
более связанными.
В этом смысле государство выступает как оператор совместимости.
Оно:
задаёт общий закон;
обеспечивает общий язык коммуникации;
строит инфраструктуру;
создаёт мобильность;
защищает свободу совести;
индивидуализирует ответственность;
поддерживает межрегиональные связи;
предотвращает образование закрытых конфликтных анклавов.
Это не тотальная социальная инженерия.
Государство не определяет, кем человек должен стать.
Оно создаёт среду, в которой человеку дешевле взаимодействовать через границы идентичности, чем замыкаться внутри них.
Именно в этом состоит его нооэтническая функция.
Глава 53. НооЛингва, НооКоммуникатор и нооэтнический ИИ
Технологическое развитие создаёт новое измерение этнической интеграции.
Исторически различия между культурами имели высокую стоимость.
Чтобы понимать другой народ, необходимо было:
выучить язык;
найти переводчика;
получить доступ к литературе;
долго изучать контекст.
Цифровые технологии способны резко снизить эту стоимость.
Но они способны и усилить противоположный процесс:
профилирование;
манипуляцию;
радикализацию;
создание этнических информационных пузырей.
Поэтому вопрос не в том:
будет ли искусственный интеллект участвовать в этнополитике?
Практически неизбежно будет.
Вопрос:
какую архитектуру отношений он будет усиливать?
1. Языковой барьер как стоимость различия
Языковое различие само по себе не является проблемой.
Проблемой является стоимость коммуникации.
Если два человека не понимают друг друга, взаимодействие требует:
посредника;
времени;
денег;
обучения.
Чем выше эта стоимость, тем легче группы формируют отдельные информационные пространства.
Поэтому язык можно рассматривать как одну из переменных этнической дистанции.
Не единственную.
Но важную.
Если технология способна резко снизить стоимость перевода, она потенциально уменьшает часть этой дистанции.
Тогда различие сохраняется.
Но становится дешевле преодолеваемым.
Это важный нооэтнический принцип:
не обязательно устранять границу, если можно резко уменьшить стоимость её пересечения.
2. НооЛингва
НооЛингва в предлагаемой концепции — не обязательно новый искусственный язык.
Это более широкая система языковой совместимости.
Её задача:
обеспечить максимально свободный переход между языками при сохранении самих языков.
НооЛингва может включать:
общий язык межэтнического общения;
машинный перевод;
образовательные технологии;
терминологические базы;
системы обучения;
культурно чувствительные переводческие модели.
Для России естественным центральным элементом такой системы остаётся русский язык.
Но технология позволяет изменить саму архитектуру.
Раньше выбор мог выглядеть:
либо все переходят на один язык;
либо коммуникация резко усложняется.
Теперь возможно:
общий русский язык + сохранение дополнительных языков + почти мгновенная машинная переводимость между ними.
Это принципиально расширяет пространство языковой совместимости.
3. НооКоммуникатор
НооКоммуникатор — более широкий уровень.
Если НооЛингва решает прежде всего языковую проблему, НооКоммуникатор должен помогать преодолевать:
семантические;
культурные;
контекстуальные;
исторические
барьеры.
Потому что буквальный перевод ещё не означает понимания.
Одинаковое слово в разных культурах может иметь разный:
исторический вес;
эмоциональный оттенок;
политический смысл.
НооКоммуникатор поэтому должен не только переводить:
что сказано,
но помогать объяснять:
что это значит внутри данной культурной системы.
Например:
какой исторический контекст связан с символом;
почему определённая формулировка воспринимается как оскорбительная;
какое значение имеет религиозная практика;
почему региональный исторический нарратив отличается от общегосударственного.
Таким образом, речь идёт о технологии взаимной культурной переводимости.
4. Переводимость культур
Полная переводимость культур, вероятно, невозможна.
Всегда остаются:
уникальный опыт;
ассоциации;
контекст;
неявные смыслы.
Но степень переводимости можно повышать.
Именно это имеет политическое значение.
Чем меньше человек понимает другого, тем легче заменить реального другого стереотипом.
А чем лучше способен реконструировать его внутреннюю логику, тем труднее представить группу как одномерного врага.
Переводимость не требует согласия.
Человек может понять чужую позицию и отвергнуть её.
Но понимание снижает количество конфликтов, возникающих из ложной интерпретации.
Поэтому культурная переводимость — важный компонент интеграционной плотности государства.
5. Нооэтнический ИИ
Нооэтнический искусственный интеллект — система ИИ, ориентированная на повышение совместимости, переводимости и качества взаимодействия между различными этническими, языковыми и культурными группами без превращения групповой идентичности в инструмент политической иерархии или индивидуального профилирования.
Его задача может включать:
перевод;
образование;
культурное объяснение;
медиацию;
обнаружение потенциального межкультурного недопонимания;
создание материалов на нескольких языках;
анализ общей социальной связности на агрегированном уровне.
Ключевой принцип:
ИИ должен уменьшать стоимость различия.
А не увеличивать стоимость принадлежности к группе.
6. Возможности
Нооэтнический ИИ способен потенциально помогать в нескольких направлениях.
Языковая интеграция
Мгновенный перевод между языками народов России.
Образование
Параллельное изучение:
русского языка;
родного языка;
общей истории;
региональной культуры.
Культурная навигация
Объяснение различий:
в обычаях;
ритуалах;
исторических интерпретациях.
Медиация
Помощь в переводе конфликтных высказываний из эмоциональной групповой формы в более точную.
Культурное производство
Совместное создание:
текстов;
музыки;
изображений;
цифровых форм
с использованием нескольких культурных источников.
Сохранение малых языков
Создание:
корпусов;
словарей;
образовательных систем;
средств распознавания и синтеза речи.
Именно здесь ИИ способен стать не унификатором, а инструментом сохранения разнообразия.
7. Опасности этнического профилирования
Но тот же ИИ способен работать противоположно.
Если система начинает оценивать человека по:
имени;
акценту;
месту рождения;
религии;
этнической категории
как косвенному показателю:
лояльности;
преступности;
радикализма;
политической надёжности,
возникает автоматизированный лояльностный налог.
Это особенно опасно.
Потому что статистическая модель может придать предубеждению видимость математической объективности.
Решение будет выглядеть не как:
«чиновник подозревает эту группу»,
а как:
«алгоритм вычислил риск».
Но алгоритм способен воспроизводить:
неполные данные;
предшествующую дискриминацию;
ошибочные корреляции;
асимметричную маркировку.
Поэтому нооэтнический ИИ должен исходить из принципа:
этническая идентичность не является по умолчанию предиктором политической неблагонадёжности.
Там, где анализ риска действительно необходим, должны использоваться максимально причинно значимые поведенческие признаки, а не удобные групповые суррогаты.
8. ИИ как инфраструктура мостов
Именно здесь проходит основная развилка.
ИИ можно использовать для строительства:
стен
или
мостов.
Стена:
точнее классифицирует людей по группам;
персонализирует страх;
производит более эффективную пропаганду;
усиливает информационные пузыри;
автоматизирует подозрение.
Мост:
переводит;
объясняет;
соединяет;
обучает;
помогает увидеть внутреннюю сложность другой группы;
делает малую культуру доступной большой аудитории;
снижает стоимость взаимодействия.
Технология сама не выбирает направление.
Его задают:
институты;
архитектура;
ценности;
право;
цели пользователя.
Поэтому нооэтнический ИИ является не просто техническим проектом.
Это политико-цивилизационный выбор:
использовать вычислительную мощность для более точного производства чужих или для более дешёвого производства совместимости.
Итог Части XI. От интеграции к производству сложности
Теперь можно увидеть принципиальное отличие нооэтнизма от обычной политики терпимости.
Терпимость говорит:
«мы различны и не должны мешать друг другу».
Интеграция:
«мы различны и должны уметь существовать внутри одного политического пространства».
Нооэтнизм:
«мы различны, и именно взаимодействие различий способно создавать новое качество».
Это три различных уровня.
Первый уменьшает конфликт.
Второй создаёт государственную связность.
Третий превращает связность в ресурс развития.
Нооэтническая последовательность выглядит так:
различие
; признанная субъектность
; свобода личности
; проницаемость
; множественная принадлежность
; взаимодействие
; рекомбинация
; коэволюция
; метакультура
; производство нового качества.
Эта цепь является содержательной противоположностью механизму квазипатриотического самораспада:
различие
; нормативизация
; иерархия
; подозрение
; отчуждение
; защитная этнизация
; взаимная радикализация
; территориализация
; распад.
В обоих случаях исходный материал один и тот же:
различие.
Но политические технологии различны.
Одна превращает различие в границу.
Другая — в связь.
Одна увеличивает стоимость взаимодействия.
Другая её уменьшает.
Одна создаёт всё более чистые коллективные субъекты.
Другая увеличивает количество перекрёстных принадлежностей.
Одна спрашивает:
«как не дать чужому изменить нас?»
Другая:
«что мы способны создать, взаимодействуя, не переставая быть собой?»
Именно поэтому нооэтнизм нельзя сводить к мультикультурализму в смысле параллельного сосуществования культур.
Параллельные культуры могут десятилетиями не конфликтовать — и при первом серьёзном кризисе обнаружить, что между ними практически нет связей.
Нооэтнизм требует большего:
проницаемости без растворения;
субъектности без герметизации;
многообразия без политического распада;
общности без унификации.
Особую роль здесь снова получает русский народ.
В нооэтнической модели русская культура не должна становиться меньше.
Наоборот.
Именно её масштаб, язык и общегосударственная распространённость делают её естественным кандидатом на роль крупнейшей инфраструктуры межкультурной рекомбинации России.
Но эта роль качественно отличается от этнической собственности.
Русская культура должна быть не экзаменом на российскость, а одним из главных мостов российской совместности.
Русский язык должен не просто вытеснять языковые различия, а связывать их.
Российская государственность — не только удерживать народы внутри общей границы, но создавать условия для их взаимного интеллектуального, культурного и социального обогащения.
Именно здесь государство перестаёт быть только:
охранителем территории;
арбитром конфликтов;
распределителем ресурсов.
Оно становится архитектором инфраструктуры совместимости.
Не определяя, кем должен быть человек.
Не создавая административно искусственные идентичности.
А снижая стоимость:
перевода;
мобильности;
взаимопонимания;
совместного образования;
совместной работы;
культурной рекомбинации.
Цифровые технологии и искусственный интеллект делают такую перспективу принципиально более реалистичной.
То, что раньше требовало десятилетий языковой подготовки, может становиться доступным за секунды.
То, что прежде было закрыто внутри малой культурной среды, может получить общегосударственную аудиторию.
Но та же технология способна создавать обратный мир:
идеально персонализированную ненависть;
автоматизированное этническое подозрение;
миллионы синтетических подтверждений того, что соседняя группа является врагом.
Поэтому технологическая революция не отменяет политический выбор.
Она увеличивает цену правильного выбора.
В итоге нооэтническая альтернатива может быть сведена к одной формуле:
не уменьшать сложность России ради устойчивости, а повышать способность России удерживать, связывать и продуктивно преобразовывать собственную сложность.
Это уже не только теория сохранения государства.
Это переход к другой постановке задачи.
Если сложность способна производить новое качество, тогда государственная интеграция перестаёт быть только защитой от распада.
Она становится условием ускоренного развития.
Именно поэтому следующая часть должна поставить последний вопрос компендиума:
может ли Россия превратить интеграционную сложность в один из главных ресурсов собственного суперразвития?
***********
Часть XII. Россия как интеграционная система будущего
Предыдущие части книги отвечали на два взаимосвязанных вопроса.
Первый:
как большое сложное государство способно производить собственный распад?
Второй:
как ту же сложность превратить в источник устойчивости?
Теперь необходимо сделать последний шаг.
Перейти от устойчивости к развитию.
Государство можно измерять множеством привычных показателей:
территорией;
населением;
ВВП;
военной мощью;
природными ресурсами;
технологическим уровнем;
качеством институтов.
Все они важны.
Но для многоэтнического, многоконфессионального, регионально неоднородного государства существует ещё одно измерение, которое трудно свести к любому из них.
Насколько плотно части государства действительно связаны друг с другом?
Не просто находятся внутри одной границы.
Не просто подчиняются одному праву.
А образуют ли они единую работающую систему?
Именно для этого вводится понятие интеграционной плотности государства.
Это авторское аналитическое понятие, а не готовый общепризнанный статистический индекс.
Его задача — соединить в одной модели:
институциональные;
экономические;
социальные;
культурные;
идентификационные
измерения государственной связности.
С этой точки зрения государство может быть огромным территориально и относительно слабым интеграционно.
И наоборот.
Одна и та же территория способна становиться политически «больше» или «меньше» без изменения внешних границ — в зависимости от того, сколько людей рассматривают её как пространство собственного общего государства.
Именно поэтому будущее России следует рассматривать не только как вопрос сохранения территории.
Но и как вопрос внутреннего расширения принадлежности.
Глава 54. Интеграционная плотность государства
Интеграционная плотность обозначает степень насыщенности государства связями, которые соединяют его граждан, регионы, институты и культурные среды в единую систему.
Это не просто сумма контактов.
Связи могут существовать и между конфликтующими субъектами.
Поэтому важны:
количество;
качество;
устойчивость;
взаимность;
перекрёстность связей.
Чем больше жизненно значимых отношений проходит через этнические, региональные, религиозные и социальные границы, тем труднее превратить одну из этих границ в линию политического разрыва.
1. Территория
Территория — наиболее видимое измерение государства.
Она нанесена на карту.
Имеет границу.
Подчиняется юрисдикции.
Но владение территорией ещё не означает её полной интеграции.
Внутри одной государственной границы могут существовать пространства, различающиеся по степени:
экономической включённости;
инфраструктурной связанности;
политической лояльности;
культурной интеграции;
идентификационной близости к центру.
Поэтому карта показывает прежде всего юридико-географический размер государства.
Но не полностью его социальный размер.
Государство должно не только контролировать пространство.
Оно должно связывать его.
В этом смысле километры дороги, транспортные маршруты, цифровая инфраструктура, университетские обмены и человеческая мобильность иногда не менее важны для реального единства страны, чем административная граница.
2. Институты
Второй слой — институты.
Люди в разных регионах должны понимать, что принадлежат одной:
правовой;
административной;
образовательной;
экономической;
государственной
системе.
Но институциональная интеграция — не только наличие одинаковых ведомств.
Она требует:
сопоставимых правил;
предсказуемости;
взаимного признания;
общей профессиональной культуры.
Если институты формально едины, но действуют совершенно по-разному в зависимости от территории или группы, интеграционная плотность снижается.
Особенно важна способность граждан воспринимать общегосударственный институт как свой институт.
Суд.
Школу.
Полицию.
Университет.
Государственную администрацию.
Когда институт воспринимается как внешняя сила, юридическое единство перестаёт автоматически означать интеграцию.
3. Экономические связи
Экономика создаёт одну из наиболее мощных сетей взаимной зависимости.
Регион покупает товары другого региона.
Предприятия работают в общих производственных цепочках.
Люди переезжают ради работы.
Капитал и технологии циркулируют.
Возникает практический интерес в сохранении общей системы.
Но интеграционная экономика не должна означать только вертикальную связь:
регион ; центр.
Чрезвычайно важны горизонтальные связи:
регион ; регион.
Чем больше регион зависит только от центра и почти не взаимодействует с другими частями страны, тем легче представить государство как вертикальную административную конструкцию.
Чем плотнее горизонтальная экономика, тем больше государство становится сетью.
Именно сеть значительно труднее разорвать без огромных взаимных потерь.
4. Социальные связи
Экономическая связь ещё не означает человеческой близости.
Поэтому особенно важны:
дружба;
родство;
совместное образование;
работа;
военная служба;
профессиональные сообщества;
совместные проекты.
Чем больше людей имеют биографические связи с другими регионами и группами, тем меньше страна состоит из взаимно воображаемых сообществ.
Человек начинает знать страну не только через:
телевидение;
политическую риторику;
социальные сети.
Он знает её через людей.
Именно это резко повышает стоимость дегуманизации.
Труднее поверить в формулу:
«они все такие»,
если «они» включают:
друга;
коллегу;
родственника;
учителя;
бизнес-партнёра.
Социальные связи превращают абстрактную территорию в человеческую сеть.
5. Культурные связи
Культурная интеграция также не означает единой культуры.
Она означает наличие пространства, в котором культурные продукты способны перемещаться между группами.
Книга одного народа читается другим.
Музыка становится общероссийской.
Фильм о региональной истории понятен за пределами региона.
Символы одной культуры получают дополнительных сонаследников.
Именно это превращает культуру из набора параллельных традиций в систему взаимного обогащения.
Особенно важно, чтобы общероссийская культура не была устроена по схеме:
центр производит — периферия потребляет.
Нооэтническая модель предполагает двустороннее движение.
Различные регионы и народы должны не только включаться в общую культуру.
Они должны производить её.
6. Межрегиональная мобильность
Мобильность — один из наиболее недооценённых показателей интеграции.
Если человек:
родился в одном регионе;
учился в другом;
работал в третьем;
создал семью в четвёртом,
его идентичность становится пространственно сложнее.
Он уже не может легко представить одну часть страны как полностью внешнюю.
Такие биографии создают интеграцию без идеологической проповеди.
Особенно важна образовательная мобильность.
Студенческие годы способны создавать связи на десятилетия.
Поэтому развитие общероссийских образовательных, научных и профессиональных маршрутов является не только экономической политикой.
Это производство интеграционной ткани.
7. Доверие
Но самые многочисленные связи недостаточны без доверия.
Человек должен предполагать:
что другой гражданин в целом подчиняется тем же правилам;
что институт не рассматривает его как гражданина второго порядка;
что культурное различие не является скрытым свидетельством нелояльности.
Доверие снижает транзакционные издержки общества.
Необходимо меньше:
контролировать;
подозревать;
доказывать;
защищаться.
В этом смысле лояльностный налог является прямым антиинтеграционным издержком.
Чем больше граждан должны постоянно доказывать свою принадлежность, тем дороже функционирует государство как система.
Интеграция уменьшает эту цену через презумпцию своейности.
8. Общая идентичность
Все предыдущие связи требуют символической сборки.
Человек должен иметь язык, позволяющий сказать:
«всё это — части нашей общей страны».
Именно поэтому общая идентичность не является декоративной надстройкой.
Она соединяет:
территорию;
институты;
экономику;
социальные отношения;
культуру
в политическое «мы».
Но сильная общая идентичность не обязана уничтожать нижестоящие.
Напротив.
Её сила измеряется количеством идентичностей, которые она способна включить без требования самоотрицания.
Таким образом:
чем больше различий могут безопасно помещаться внутри слова «мы», тем выше интеграционная ёмкость общей идентичности.
9. Интеграционная плотность как новый показатель силы
Теперь понятие можно собрать.
Интеграционная плотность государства — условная характеристика интенсивности, разнообразия и устойчивости институциональных, экономических, социальных, культурных и идентификационных связей, соединяющих различные части государства в единую систему.
Она не сводится к одной цифре.
По крайней мере на теоретическом этапе.
Но её можно разложить на измеряемые компоненты:
межрегиональную мобильность;
плотность торговых связей;
смешанные профессиональные сети;
межрегиональные образовательные траектории;
уровень доверия;
распространённость общегосударственной идентичности;
интенсивность культурного обмена;
долю граждан, воспринимающих государство как безусловно своё.
Это открывает перспективу будущей методологии.
Тогда государственная сила получает дополнительное измерение.
Не только:
сколько у государства территории?
Но:
насколько плотно эта территория связана?
Не только:
сколько людей живёт внутри границы?
Но:
сколько из них образуют реально совместный политический субъект?
Глава 55. Внутреннее расширение России
Традиционно расширение государства понимается географически.
Изменилась граница.
Добавилась территория.
Увеличилось население.
Но существует другой тип расширения.
Граница остаётся прежней.
Территория та же.
Население то же.
Но всё больше людей начинает воспринимать государство как безусловно своё.
Так государство становится внутренне больше.
1. Территория и принадлежность
Территория отвечает на вопрос:
где действует государство?
Принадлежность:
для кого это государство является своим?
Эти два пространства могут не совпадать полностью.
Человек может юридически находиться внутри государства, но политически ощущать себя:
исключённым;
условно принадлежащим;
отчуждённым.
Тогда территория государства больше его пространства принадлежности.
И наоборот.
Государство с высокой интеграционной плотностью способно иметь пространство принадлежности, практически совпадающее с территорией.
Именно это и является одним из признаков внутренней силы.
2. Политическая карта и психологическая карта
Существует политическая карта.
На ней:
границы;
регионы;
столица;
административные единицы.
Но существует и психологическая карта государства.
На ней границы проходят иначе.
Она состоит из ответов людей:
где начинается «наше»?
Кто входит в «мы»?
Как воспринимается центр?
Является ли другой регион частью собственной страны в эмоциональном, а не только юридическом смысле?
Психологическая карта может быть более фрагментированной, чем политическая.
Это тревожный признак.
Потому что изменение политической карты нередко становится возможным только после того, как изменилась психологическая.
Именно поэтому государственная целостность необходимо защищать задолго до сепаратистского кризиса.
На уровне:
принадлежности;
доверия;
идентичности.
3. Сколько людей считают Россию своей
Это один из главных вопросов всей книги.
Не просто:
сколько граждан имеет российский паспорт?
А:
сколько граждан без оговорок считают Россию своей страной?
И следующий:
сколько других граждан признают за ними это право?
Эти показатели могут различаться.
Человек может считать Россию своей.
Но постоянно слышать от окружающих:
что из-за этничности;
религии;
региона;
происхождения
он здесь менее естественен.
Тогда существует асимметрия принадлежности.
Поэтому внутренняя интеграция имеет две стороны:
самоидентификация
и
взаимное признание.
Государство становится полностью общим только тогда, когда они совпадают.
4. Интеграционный размер
Отсюда возникает понятие интеграционного размера государства.
Географический размер измеряется территорией.
Демографический — населением.
Интеграционный — степенью реального включения населения и регионов в общее политическое пространство.
Это не простая арифметика.
Но принцип понятен.
Если на территории проживают миллионы людей, которые воспринимают государство как чужое, формальный размер больше интеграционного.
Если же граждане различных этнических, религиозных и региональных групп воспринимают страну как безусловно свою, интеграционный размер приближается к географическому и демографическому.
Следовательно:
большое государство должно стремиться не только не терять территорию, но и не терять интеграционный объём внутри существующей территории.
5. Расширение общего «мы»
Внутреннее расширение происходит прежде всего через расширение «мы».
Например, человек, который раньше воспринимался большинством как:
«чужой»,
становится:
«наш, хотя отличается».
Затем различие перестаёт требовать оговорки.
Он становится просто:
«наш».
Это и есть микромеханизм внутреннего расширения.
Миллионы подобных переходов создают макроэффект.
Обратный процесс — внутреннее сжатие:
свой
; свой, но
; условно свой
; подозрительно свой
; внутренний чужой.
При этом границы государства могут не измениться ни на километр.
Но государство уже стало внутренне меньше.
Именно поэтому квазипатриотизм представляет особую опасность.
Он способен уменьшать государство ещё до того, как это становится заметно на карте.
6. Как Россия становится больше без изменения границ
Россия становится внутренне больше, если:
русский и нерусский гражданин одинаково воспринимают государство как своё;
региональная идентичность перестаёт конкурировать с российской;
русский язык становится общей собственностью, а не только культурным знаком этнических русских;
культура меньшинства воспринимается как часть общей культуры;
мусульманину не требуется доказывать большую российскость, чем православному;
международно связанному гражданину не нужно оправдывать сам факт связи;
жителю национальной республики не нужно выбирать между региональной и государственной лояльностью.
Тогда число граждан не изменилось.
Территория не изменилась.
Но выросла плотность своейности.
Это и есть внутреннее расширение.
Можно сформулировать:
государство может расширяться не только присоединением пространства, но и углублением принадлежности людей к уже существующему пространству.
Это значительно более дешёвый и устойчивый тип роста.
Глава 56. От самораспада к суперразвитию
Теперь весь компендиум можно представить как взаимодействие двух противоположных динамик.
Первая:
самораспад.
Вторая:
интеграционное усложнение.
Для их описания удобно использовать понятие сенсограммы — смысловой схемы причинных переходов, показывающей направление преобразования социальной системы.
Это не стандартная общенаучная метрика, а элемент авторского концептуального аппарата.
1. Две сенсограммы
Первая сенсограмма показывает, как различие превращается в дезинтеграцию.
Вторая — как то же различие способно превращаться в развитие.
Их исходная точка одна:
сложность общества.
Но дальнейшие операции различны.
Первая система отвечает на сложность:
подозрением;
иерархией;
унификацией.
Вторая:
совместимостью;
проницаемостью;
связями.
Поэтому один и тот же исходный материал способен вести к противоположным состояниям.
2. Сенсограмма распада
Сенсограмма распада:
различие
; нормативизация
; иерархия принадлежности
; лояльностный налог
; микрофашизация
; отчуждение
; защитная этнизация
; взаимная радикализация
; кризис общего «мы»
; территориализация
; внешняя инструментализация
; дезинтеграция.
Эта цепь не является детерминистским законом.
Между каждой стадией возможна остановка.
Но она показывает системную логику.
Ключевая операция происходит в самом начале:
различие превращается в показатель полноты принадлежности.
После этого запускается возможность дальнейшего накопления конфликтности.
3. Сенсограмма интеграции
Противоположная цепь:
различие
; признанная субъектность
; равенство принадлежности
; проницаемость
; перекрёстные связи
; множественная идентичность
; совместимость
; рекомбинация
; коэволюция
; интеграционная плотность
; производство новой сложности
; развитие.
Здесь различие не исчезает.
Наоборот.
Оно сохраняется как источник вариативности.
Но вариативность соединяется с общей системой.
Именно поэтому интеграционная модель не является просто оборонительной.
Она способна создавать дополнительный ресурс.
4. Рекомбинационный ресурс России
Россия обладает чрезвычайно высокой исторической и культурной сложностью.
Различные:
народы;
языки;
региональные культуры;
религии;
исторические традиции;
типы хозяйствования;
географические среды.
С точки зрения квазипатриотической логики это прежде всего проблема управления.
Необходимо:
сдерживать;
контролировать;
унифицировать.
С точки зрения нооэтнизма это потенциальный рекомбинационный ресурс.
Если между различиями существуют:
переводимость;
мобильность;
равная принадлежность;
общие институты;
технологии взаимодействия,
число возможных культурных и интеллектуальных сочетаний резко возрастает.
Именно поэтому большая сложная страна потенциально способна обладать преимуществом перед более однородной системой.
Не автоматически.
Сложность без совместимости производит конфликт.
Но сложность при высокой совместимости способна производить вариативность решений.
Это принципиальное условие суперразвития.
5. От устойчивости к развитию
Первый уровень интеграционной политики:
не распасться.
Второй:
стать устойчивее.
Третий:
использовать устойчивость для развития.
Если государству приходится постоянно тратить огромные ресурсы на:
внутреннее подозрение;
этнический контроль;
компенсацию отчуждения;
подавление взаимной радикализации,
эти ресурсы не используются для:
образования;
науки;
технологий;
культуры;
экономики.
Интеграция поэтому создаёт своего рода дивиденд связности.
Чем меньше энергии требуется для удержания частей от распада, тем больше энергии может быть направлено на производство нового.
Но этим эффект не ограничивается.
Разнообразие само начинает генерировать новые возможности.
Тогда интеграция превращается из экономии ресурсов в источник дополнительных ресурсов.
6. От интеграции к суперразвитию
Суперразвитие в данном концептуальном аппарате не означает бесконечное ускорение или рост любой ценой.
Его смысл глубже:
система начинает увеличивать собственную способность создавать новые способности.
То есть:
образование производит людей, способных улучшать образование;
наука — технологии, ускоряющие производство нового знания;
ИИ — инструменты, повышающие когнитивную мощность;
культурная рекомбинация — новые формы взаимодействия;
институты — новые институты.
Интеграция становится частью этого процесса.
Потому что она увеличивает количество субъектов, способных взаимодействовать без разрушительной потери энергии на групповую вражду.
В этом смысле суперразвитие требует не только:
капитала;
технологий;
науки.
Ему требуется социальная архитектура, способная комбинировать различия.
Именно здесь нооэтнизм и интеграционный патриотизм становятся элементами общей теории развития.
7. Связь с семитомником
Настоящий компендиум возник после семитомной работы не как её механическое продолжение.
Он не является восьмым томом.
Но его логика соединяется со всей предшествующей концептуальной траекторией.
В наиболее сжатом виде эта траектория выглядит так:
фашизация
; механизмы распада
; российская специфика самораспада
; нооэтнизм
; институциональная совместимость
; суперразвитие
; переход к более высоким формам человеческой субъектности.
Теория квазипатриотизма уточняет один критический участок этой цепи.
Она показывает:
каким образом силы, субъективно стремящиеся сохранить Россию, способны включаться в механизм её ослабления.
Но тем самым она уточняет и обратный путь.
Если квазипатриотизм разрушает государство через:
сужение круга своих;
иерархию;
национализацию;
конфессионализацию;
персонализацию;
производство внутренних чужих,
то интеграционная политика должна действовать в противоположном направлении:
расширять круг своих;
увеличивать совместимость;
индивидуализировать ответственность;
повышать проницаемость;
увеличивать перекрёстные связи;
создавать рекомбинационные пространства.
Таким образом, настоящий компендиум соединяет две большие линии семитомника:
теорию распада
и
теорию суперразвития.
Между ними находится интеграция.
Не как промежуточный компромисс.
А как самостоятельная технология преобразования социальной сложности.
Итог Части XII. Государство, которое становится больше изнутри
Будущее большого государства нельзя измерять только внешней картой.
Карта показывает границу.
Но не показывает глубину принадлежности.
Можно сохранить каждый квадратный километр —
и уменьшить количество людей, для которых это пространство является безусловно своим.
Тогда государство внешне осталось прежним.
А внутренне сократилось.
Возможен противоположный процесс.
Не меняется ни одна граница.
Но растёт:
доверие;
мобильность;
количество перекрёстных связей;
культурная переводимость;
общая идентичность;
число людей, воспринимающих Россию как собственную страну.
Тогда государство расширяется изнутри.
Именно поэтому привычный вопрос:
«Как увеличить мощь России?»
должен быть дополнен:
«Как увеличить её интеграционный размер?»
Не только сколько территорий находится внутри границы.
Но сколько людей находится внутри общего «мы».
Не только сколько народов живёт в России.
Но насколько их идентичности совместимы с российской.
Не только существует ли общий язык.
Но воспринимается ли он всеми как общий.
Не только сохранена ли территориальная целостность.
Но существует ли психологическая целостность политического сообщества.
Здесь обнаруживается фундаментальная противоположность двух стратегий.
Квазипатриотизм стремится сделать страну сильнее через уменьшение сложности.
Меньше допустимых идентичностей.
Меньше религиозных различий.
Меньше региональной субъектности.
Более узкий образ правильного гражданина.
Более чёткая граница между своими и чужими.
На коротком отрезке такая система способна выглядеть более собранной.
Но её внутренняя структура становится хрупкой.
Интеграционная модель действует противоположно.
Она стремится повысить способность системы выдерживать большую сложность.
Не:
меньше различий.
А:
больше совместимых различий.
Не:
меньше субъектов.
А:
больше субъектов, связанных друг с другом.
Не:
максимально простая идентичность.
А:
многоуровневая идентичность, собранная общей государственностью.
Именно в этом смысле интеграционная плотность становится возможным новым показателем силы.
Сильна не только та система, которая способна заставить части оставаться вместе.
Сильнее система, в которой частям выгодно, привычно и идентификационно естественно оставаться вместе.
Ещё сильнее — система, где их взаимодействие производит новое качество.
Тогда интеграция перестаёт быть политикой предотвращения катастрофы.
Она становится производительной силой.
Отсюда и возникает переход к суперразвитию.
Не просто:
сохранить Россию.
Не просто:
сделать Россию устойчивее.
А:
сделать её внутреннюю сложность источником новых возможностей, которых не возникло бы при изоляции её частей.
Так замыкается основная логика компендиума.
В начале был поставлен вопрос:
можно ли разрушать Россию из любви к России?
Ответ оказался положительным.
Можно —
если любовь подменяет понимание;
если воображаемая Россия становится уже реальной;
если усиление части выдаётся за усиление целого;
если число «правильных» граждан становится важнее числа граждан, считающих страну своей;
если государственная целостность пытаются защищать производством внутренних чужих.
Но из этого следует и противоположный вывод.
Россию можно укреплять не уменьшением числа своих различий, а увеличением числа совместимых своих.
И тогда самая короткая формула всей построенной теории звучит так:
Квазипатриотизм пытается укрепить Россию, сокращая число её внутренних «своих».
Интеграционный патриотизм укрепляет Россию, увеличивая их число.
Нооэтнизм делает следующий шаг — превращает взаимодействие этих «своих» в источник нового качества.
Тогда сохранение превращается в развитие.
Интеграция — в производительную силу.
А государство — из территории, которую необходимо удерживать, в систему, способную непрерывно увеличивать собственную внутреннюю связность, сложность и созидательную мощь.
********
Заключение
Патриоты сохранения и патриоты распада
Эта книга начиналась с парадокса.
Можно ли разрушать Россию из любви к России?
На первый взгляд сам вопрос кажется оскорбительным для патриотического чувства.
Если человек любит страну, хочет её силы, боится её распада, защищает её язык, культуру, историческую память, государственность и территориальную целостность — каким образом он может работать на противоположный результат?
Но политика устроена сложнее человеческого намерения.
Государство не читает мотивы.
Оно реагирует на действия.
Социальная система не спрашивает:
«С какой любовью было принято это решение?»
Она отвечает:
ростом или снижением доверия;
интеграцией или отчуждением;
усилением общей идентичности или защитной этнизацией;
укреплением институтов или их персонализацией;
расширением политического «мы» или его сужением.
Именно поэтому центральный конфликт этой книги проходит не между:
патриотами
и
непатриотами.
Он проходит между различными способами быть патриотом.
Один способ действительно увеличивает способность государства сохранять себя.
Другой может стремиться к тому же самому — и одновременно воспроизводить механизмы его внутреннего ослабления.
Именно отсюда возникает различение:
патриоты сохранения
и
патриоты распада.
Последнее выражение не означает, что человек субъективно желает распада.
В этом и состоит трагический парадокс.
Патриот распада может быть убеждён, что спасает страну.
Но политическая функция его программы способна работать в противоположном направлении.
1. Почему намерения недостаточно
Нравственная оценка человека и политическая оценка программы — разные задачи.
Человек может быть:
искренним;
бескорыстным;
смелым;
готовым жертвовать собой.
Но ошибаться в причинности.
История политики знает огромное количество решений, которые принимались ради:
порядка;
безопасности;
единства;
величия;
и приводили к:
хаосу;
радикализации;
потере доверия;
институциональному разрушению;
распаду.
Это не делает всех их авторов сознательными разрушителями.
Но освобождает нас от опасной иллюзии:
добрая цель автоматически производит хороший политический результат.
Особенно опасна эта иллюзия в патриотической среде.
Потому что любовь к Родине воспринимается как нравственная гарантия правильности.
Но она гарантирует только мотивацию.
Не качество:
анализа;
прогноза;
институционального дизайна;
понимания обратных связей.
Поэтому теория квазипатриотизма начинается там, где заканчивается моральное соревнование в любви к стране.
Она задаёт другой вопрос:
какие механизмы запускаются после реализации патриотической программы?
Именно в этом смысле квазипатриотизм — не теория злого умысла.
Это теория ошибочного самосохранения.
2. Политическая функция как критерий
Фундаментальная формула всей работы:
субъективное намерение ; объективная государственная функция.
Чтобы понять политическую функцию, необходимо анализировать цепь:
намерение
; механизм
; реакция социальной системы
; обратная связь
; долгосрочный результат.
Например:
намерение — укрепить русский народ.
Механизм — политически подчеркнуть его преимущественное право на государство.
Реакция части меньшинств — снижение ощущения равной принадлежности.
Обратная связь — защитная этнизация.
Результат — усиление национализма, против которого первоначально хотели бороться.
Или:
намерение — предотвратить сепаратизм.
Механизм — рассматривать сильную региональную идентичность как потенциально нелояльную.
Реакция — политизация региональной культуры.
Обратная связь — рост недоверия между регионом и центром.
Результат — повышение именно той территориальной субъектности, которой опасались.
Или:
намерение — защитить государство от внешнего вмешательства.
Механизм — расширить подозрение на международно связанных граждан вообще.
Реакция — отчуждение части профессиональных, культурных и интеллектуальных сред.
Результат — появление новой аудитории, которую внешнему субъекту становится легче использовать.
Именно поэтому политическая функция определяется не декларацией.
Она определяется структурой производимого эффекта.
Это и есть главный критерий теории квазипатриотизма.
3. Россия как реальная сложная система
Россия существует не как идеологический образ.
Она существует как чрезвычайно сложная реальность.
В ней есть:
русский народ;
десятки других народов;
русский язык;
другие языки;
православие;
ислам;
буддизм;
иудаизм;
нерелигиозные граждане;
крупнейшие города;
национальные республики;
периферийные территории;
региональные идентичности;
имперская память;
советская память;
постсоветский опыт.
Никакой один элемент не исчерпывает Россию.
Русская Россия существует.
Православная Россия существует.
Советская Россия существует как историко-культурный пласт.
Имперская Россия — как память.
Региональная Россия — как социальная реальность.
Но Россия больше каждого отдельного образа России.
Именно поэтому главный риск начинается тогда, когда патриотический идеал становится уже страны.
Если правильная Россия определена настолько узко, что миллионы реальных граждан помещаются в неё только с оговорками, возникает фундаментальное противоречие:
реальную Россию начинают исправлять ради воображаемой России.
Тогда часть страны превращается в проблему для проекта спасения страны.
Именно это и есть одна из глубочайших логик квазипатриотизма:
Россию пытаются спасать от части самой России.
Но государственная теория должна исходить из противоположного.
Не население должно доказывать право помещаться внутри заранее заданного образа.
Политический образ должен быть достаточно точным и вместительным, чтобы работать с реально существующей страной.
4. Квазипатриотизм как механизм саморазрушения
Теперь можно дать итоговую характеристику.
Квазипатриотизм — это политическая форма, субъективно или риторически ориентированная на защиту, укрепление или возвеличивание государства, народа или Родины, но способная воспроизводить механизмы, которые уменьшают внутреннюю связность, интеграционную способность, институциональную устойчивость или территориальную целостность государства.
Его опасность состоит в том, что разрушительный механизм маскируется под защитный.
Он способен говорить:
о национальном возрождении;
духовных ценностях;
сильной власти;
исторической справедливости;
борьбе с преступностью;
защите от иностранного вмешательства.
Все эти темы сами по себе легитимны.
Квазипатриотизм возникает не потому, что проблема выдумана.
А потому, что неправильно выбран способ её решения.
Именно поэтому он трудно распознаваем.
Он не приходит со словами:
«мы хотим разрушить государство».
Он говорит:
«мы хотим сделать государство более настоящим».
Но если в результате:
число безусловно своих уменьшается;
гражданство становится символически неравным;
этническое различие политизируется;
религия превращается в тест лояльности;
государство сжимается до власти;
власть — до личности;
миграционная политика превращается в этническую;
цивилизационная суверенность — в герметизацию,
то государственный эффект способен оказаться прямо противоположным патриотической декларации.
5. Внешний противник и внутреннее производство уязвимости
Эта книга не отрицает внешнего противника.
Наоборот.
Современное государство должно учитывать:
операции влияния;
кибератаки;
разведывательную деятельность;
информационную амплификацию;
поддержку внутренних конфликтов;
использование посредников;
скрытое финансирование;
другие формы внешнего вмешательства.
Но именно поэтому особенно важно понимать:
внешняя операция редко работает в пустоте.
Ей нужен материал.
Социальная трещина.
Недоверие.
Групповая обида.
Радикал.
Готовый нарратив.
Чем больше государство производит всё это само, тем дешевле становится внешняя работа.
Внешний противник может не создавать:
русского националиста;
этнического радикала меньшинства;
региональную обиду;
религиозное отчуждение.
Ему достаточно:
увеличить видимость;
связать;
перевести;
локализовать;
усилить.
Поэтому защита от внешней операции состоит не только в обнаружении агента.
Она состоит ещё и в уменьшении внутренней поверхности атаки.
Именно здесь появляется одна из важнейших формул настоящей работы:
внутренняя уязвимость + внешний множитель = усиленный конфликт.
Это позволяет одновременно избежать двух ошибок.
Первой:
«всё создано иностранными спецслужбами».
Второй:
«раз конфликт имеет внутренние причины, внешняя инструментализация несущественна».
Правильный анализ должен уметь видеть оба уровня.
Именно поэтому серьёзное исследование иностранного вмешательства должно быть антиконспирологическим.
Не потому, что тайных операций нет.
А потому, что они есть — и значит, их необходимо отличать от того, что только кажется операцией.
6. Интеграционный патриотизм
Если квазипатриотизм является ошибочной технологией сохранения, необходима другая технология.
Ею становится интеграционный патриотизм.
Его основной принцип:
сильное сложное государство должно стремиться не к минимальному количеству различий, а к максимальному количеству различий, совместимых внутри общей государственности.
Это не бесконечный плюрализм.
Существуют необходимые общие элементы:
право;
государственный суверенитет;
единая безопасность;
общий язык межгрупповой коммуникации;
территориальная целостность;
общие институты.
Но за пределами этого ядра государство может сохранять высокую культурную сложность.
Интеграционный патриотизм строится на:
безусловной принадлежности;
равенстве принадлежности;
презумпции политической своейности;
индивидуализации ответственности;
множественных идентичностях;
перекрёстных социальных связях.
Его базовый вопрос:
не «кто наиболее полно соответствует России?», а «как сделать так, чтобы максимально разные граждане максимально прочно принадлежали России?»
Это совершенно другая государственная технология.
7. Нооэтнический ответ
Но интеграционный патриотизм решает прежде всего задачу сохранения.
Нооэтнизм делает следующий шаг.
Он спрашивает:
можно ли использовать различие как источник развития?
Его ответ строится на цепи:
различие
; субъектность
; проницаемость
; взаимодействие
; совместимость
; рекомбинация
; коэволюция
; новое качество.
Этнос в этой модели не исчезает.
Но перестаёт быть закрытым политическим контейнером.
Культура не растворяется.
Но становится проницаемой.
Личность не подчиняется полностью группе.
Она получает право на множественную принадлежность.
Россия становится не просто пространством, где разные народы терпят друг друга.
Она может стать пространством, где их взаимодействие создаёт:
новые культурные формы;
новые языковые возможности;
новые интеллектуальные синтезы;
новые социальные решения.
В этом смысле этническая интеграция перестаёт быть только технологией безопасности.
Она становится технологией государственной устойчивости и развития.
8. Патриотизм уменьшения и патриотизм увеличения
В конечном счёте вся книга сводится к выбору между двумя стратегиями.
Первая — патриотизм уменьшения.
Его логика:
чтобы государство стало надёжнее, необходимо точнее определить настоящих своих.
Меньше допустимых различий.
Более узкий нормативный гражданин.
Более строгая граница принадлежности.
Более высокая подозрительность.
Более сильная унификация.
Такой патриотизм может создавать ощущение ясности.
Но одновременно уменьшает:
число безусловно своих;
интеграционную ёмкость;
количество перекрёстных связей.
Вторая стратегия — патриотизм увеличения.
Его логика:
сила большого государства определяется способностью включать различия без потери общей субъектности.
Он стремится увеличить:
число людей, считающих государство своим;
число идентичностей, совместимых с Россией;
число социальных мостов;
интеграционную плотность;
рекомбинационный ресурс.
Поэтому главный вопрос будущего России может быть сформулирован предельно просто:
будем ли мы всё точнее определять, кто недостаточно свой, или всё эффективнее создавать условия, при которых разные граждане остаются безусловно своими?
В этом выборе и проходит граница между патриотизмом сохранения и патриотизмом распада.
Не между громкой и тихой любовью.
Не между левой и правой идеологией.
Не между государственниками и либералами.
А между двумя политическими технологиями.
Одна пытается сохранить Россию, сокращая число её внутренних «своих».
Другая сохраняет Россию, увеличивая их число.
Именно вторая имеет шанс не только сохранить государство.
Но сделать его сильнее, сложнее и способнее к развитию.
Послесловие
Будущее России: расширять круг своих
У большого государства существует не одна граница.
Есть внешняя граница.
Она нанесена на карту.
Охраняется.
Закрепляется правом.
Отделяет государственную территорию от территории другого государства.
Но существует и вторая граница.
Она не видна на карте.
Она проходит через общественное сознание.
Это граница между:
своими
и
чужими.
И иногда судьба первой границы решается именно на второй.
Потому что территориальная целостность государства зависит не только от способности государства удерживать пространство.
Она зависит от того, насколько люди внутри этого пространства считают его своим.
И насколько другие граждане признают их право считать его своим без оговорок.
Поэтому будущее России начинается не только с армии.
Не только с экономики.
Не только с науки.
Не только с границы.
Оно начинается с самого короткого политического местоимения:
мы.
1. Две границы государства
Внешняя государственная граница может десятилетиями оставаться неизменной.
Но внутренняя граница «свои — чужие» способна двигаться ежедневно.
Сегодня человек воспринимается как безусловно свой.
Завтра:
«свой, но…»
Затем:
«свой, если…»
Потом:
«непонятно, насколько свой».
И наконец:
«внутренне чужой».
При этом никакой участок территории ещё не отделился.
Никакая новая граница не появилась.
Но политическое государство уже стало меньше.
Потому что уменьшилось пространство безусловной принадлежности.
Возможен и обратный процесс.
Человек, который раньше воспринимался как:
чужой;
условно свой;
регионально внешний,
постепенно становится обычной частью общего «мы».
Граница государства не изменилась.
Но государство стало больше.
Именно поэтому территориальная политика начинается значительно глубже географии.
Она начинается в социальной классификации граждан.
2. Кто входит в «мы»
Любое политическое сообщество вынуждено отвечать на вопрос:
кто такие мы?
Для маленького этнического государства ответ может быть сравнительно прост.
Для России — нет.
Потому что Россия исторически больше одного этноса.
Больше одной религии.
Больше одного региона.
Больше одной исторической памяти.
Следовательно, российское «мы» должно обладать большей вместимостью.
Это не значит, что все различия должны исчезнуть.
Наоборот.
Политическое «мы» должно находиться выше уровня, на котором эти различия существуют.
Русский остаётся русским.
Татарин — татарином.
Якут — якутом.
Православный — православным.
Мусульманин — мусульманином.
Но существует дополнительное предложение:
«мы вместе принадлежим одному государству».
Именно оно должно быть политически сильнее любого требования исключить другого из общей принадлежности.
3. Не производить лишних чужих
У государства всегда будут реальные противники.
Преступники.
Террористы.
Сепаратистские радикалы.
Иностранные агенты.
Люди, сознательно работающие на разрушение государственного порядка.
С ними необходимо бороться.
Но сильное государство отличается от слабого ещё и точностью определения противника.
Слабая система часто расширяет категорию:
террорист ; религия;
преступник ; этнос;
сепаратист ; регион;
агент ; любой человек с международными связями.
Так государство создаёт лишних чужих.
Но каждый лишний чужой — потенциальный ресурс:
радикала;
сепаратиста;
внешнего оператора.
Поэтому точность является не признаком мягкости.
Это инструмент безопасности.
Можно сформулировать:
максимальная жёсткость к доказанной угрозе должна сочетаться с максимальной точностью определения субъекта угрозы.
Государство не обязано любить своего противника.
Но оно обязано не увеличивать число противников без необходимости.
4. Государствообразующая ответственность большинства
Особая роль здесь принадлежит русскому большинству.
Не потому, что оно коллективно виновато в проблемах России.
И не потому, что должно отказаться от собственной идентичности.
Напротив.
Русский народ имеет право:
развивать культуру;
защищать язык;
обсуждать демографические проблемы;
сохранять историческую память;
быть сильным.
Но именно его центральное положение создаёт дополнительную ответственность.
Меньшинство способно создать собственный национализм.
Большинство способно национализировать само государство.
Это качественно разные возможности.
Поэтому государствообразующая роль русского народа означает прежде всего:
способность создавать такую Россию, в которой другие народы не чувствуют себя арендаторами.
Именно здесь величие большинства получает иной смысл.
Не:
сколько преимуществ мы способны закрепить за собой?
А:
какое количество различий мы способны удержать внутри общего государства, не заставляя их чувствовать себя политически вторичными?
Можно представить диалог.
Большинство спрашивает меньшинство:
«Вы живёте в нашей стране?»
Высшая форма государствообразующей зрелости начинается тогда, когда меньшинство может ответить:
«Нет. Мы живём в нашей общей стране».
И большинство не воспринимает этот ответ как потерю собственного статуса.
А как доказательство собственного государственного успеха.
5. Взаимность интеграции
Но интеграция не является односторонней обязанностью большинства.
Если большинство отказывается от политического собственничества, меньшинство также должно отказаться от превращения собственной идентичности в политическое ограждение.
Нельзя требовать:
равной принадлежности
и одновременно:
отдельной коллективной безответственности.
Нельзя требовать:
уважения к собственной культуре
и отрицать культурную роль большинства.
Нельзя отвергать национализм большинства
и оправдывать национализм меньшинства только потому, что он реактивный.
Индуцированный национализм может иметь понятную причинность.
Но понятность не отменяет ответственности.
Каждый радикал отвечает за собственный выбор.
Поэтому интеграционный контракт взаимный.
Большинство говорит:
«мы не будем превращать центральность в собственность».
Меньшинство:
«мы не будем превращать субъектность в политическое замыкание».
Государство:
«мы обеспечим равенство принадлежности и единые правила».
Только такая конструкция способна быть устойчивой.
6. Внутреннее расширение России
Обычно под расширением государства понимают карту.
Но существует более глубокий рост.
Россия становится больше, если татарин сильнее ощущает:
«Россия — моя».
Если русский житель национальной республики не воспринимает региональную культуру как нечто внешнее.
Если мусульманин не чувствует необходимости постоянно доказывать российскость.
Если региональный патриотизм становится одним из путей к любви к России.
Если русский язык воспринимается миллионами нерусских не как чужой язык большинства, а как свой общий язык.
Если культура народов страны всё сильнее воспринимается не как набор чужих традиций, а как часть общего наследия.
Тогда политическая карта не изменилась.
Но интеграционный размер вырос.
Именно это и есть внутреннее расширение России.
Оно не присоединяет территорию.
Оно присоединяет принадлежность.
Не увеличивает длину границы.
Увеличивает плотность общего «мы».
Такой тип расширения не создаёт новых внешних противников.
Он уменьшает количество внутренних дистанций.
И поэтому способен быть одним из наиболее устойчивых способов увеличения государственной силы.
7. Расширение круга безусловно своих
В конечном счёте вся построенная теория возвращается к одному вопросу:
сколько людей могут сказать: «Россия — моя страна» — и не услышать в ответ «да, но…»?
Именно слово «но» является одним из самых опасных слов политической принадлежности.
Ты гражданин, но татарин.
Ты гражданин, но мусульманин.
Ты гражданин, но из такого-то региона.
Ты гражданин, но учился за границей.
Ты гражданин, но слишком сильно подчёркиваешь свою культуру.
Каждое такое «но» может быть безобидным.
Но миллионы «но» способны создать внутреннюю границу.
Поэтому интеграционная политика должна не уничтожать различия.
Она должна уничтожать ограничительную функцию различия по отношению к гражданской принадлежности.
Человек может быть:
не похожим;
несогласным;
религиозным;
нерелигиозным;
регионально особенным;
культурно сложным.
Но пока он действует внутри общего закона и признаёт общую государственность, его отличие не должно уменьшать полноту его своейности.
Именно здесь можно сформулировать последний принцип книги.
Квазипатриотизм спрашивает:
«Кто недостаточно свой?»
Интеграционный патриотизм:
«Как сделать так, чтобы свои не становились чужими?»
Нооэтнизм идёт ещё дальше:
«Как сделать так, чтобы различия между своими производили новое качество?»
Это три разные политические логики.
Первая уменьшает.
Вторая сохраняет и связывает.
Третья развивает.
Будущее России зависит от того, какая из них станет господствующей.
Можно строить государство, всё точнее определяя границу правильной принадлежности.
Тогда каждый новый критерий будет производить новую категорию граждан, стоящих ближе или дальше от нормативного центра.
А можно строить государство иначе.
Сильное настолько, чтобы:
не бояться сложности;
не превращать различие в подозрение;
не путать культурную центральность с политической собственностью;
не путать безопасность с коллективным обвинением;
не путать единство с однообразием.
Такое государство будет расширять себя не только внешне.
Оно будет непрерывно расширять круг людей, для которых Россия является безусловно своей.
Именно это, возможно, и есть одна из главных формул её будущей устойчивости.
Не сокращать число различий.
Не увеличивать число чужих.
А увеличивать число своих.
Будущее России — не в том, чтобы всё точнее определять, кто недостаточно свой.
Будущее России — в том, чтобы расширять круг безусловно своих.
И тогда самый важный ответ гражданина будет звучать без дополнительных условий:
Мы разные. Но это наша общая страна.
********
Приложения
Приложение 1. Словарь основных понятий
Настоящий словарь фиксирует основные понятия, используемые в книге «Квазипатриотизм как механизм самораспада России», а также ряд терминов, унаследованных из более широкого концептуального аппарата семитомника.
Часть понятий имеет устойчивое употребление в политологии, социологии, социальной психологии и теории международных отношений. Другие используются здесь в специальном авторском значении или вводятся как элементы собственной теоретической модели.
Поэтому определения следует понимать не как попытку установить единственно допустимый смысл соответствующих слов, а как операциональные определения, необходимые для внутренней непротиворечивости настоящей концепции.
А
Агентурная связь
Наиболее глубокая форма скрытой связи внутреннего актора с внешним субъектом, предполагающая признаки вербовки, конспиративного взаимодействия, постановки задач, отчётности, куратора, тайного финансирования или иных элементов управляемой деятельности.
Не следует смешивать агентурную связь с юридическим статусом «иностранного агента», иностранным финансированием, международными контактами или идеологическим совпадением.
Алгоритмическая радикализация
Усиление конфликтного или радикального контента вследствие логики цифровых систем отбора, рекомендаций и распространения информации.
Не предполагает обязательного политического намерения разработчика алгоритма.
Алгоритмическая селекция
Автоматизированный отбор контента по определённым критериям — вовлечённости, вероятности клика, времени просмотра, релевантности и т. п., — способный непреднамеренно повышать видимость эмоционально интенсивных, конфликтных или радикальных материалов.
Амплификация
Сознательное или алгоритмическое увеличение видимости, охвата, частоты распространения или эмоциональной значимости уже существующего сообщения, актора или события.
Амплификация не тождественна созданию исходного контента.
Аронт
В рамках более широкой авторской концепции — гипотетическая будущая форма человеческого субъекта, возникающая на более высоких стадиях развития человека, культуры и гибридных интеллектуальных систем.
Термин принадлежит футурологическому уровню семитомника и не является общепринятой антропологической категорией.
Аронтизация
Гипотетический процесс перехода к состояниям, связанным с формированием аронта, расширением человеческой субъектности и развитием новых человеко-машинных и культурно-интеллектуальных форм.
Асимметрия патриотической презумпции
Состояние, при котором к одним гражданам применяется принцип:
«свой, пока не доказано обратное»,
а к другим:
«сначала докажи, что ты свой».
Является одним из источников лояльностного налога.
Ассимиляция
Процесс уменьшения культурных, языковых или идентификационных различий вследствие перехода человека или группы к доминирующей культуре.
В настоящей книге различается добровольная ассимиляция как индивидуальный выбор и политически навязываемая ассимиляция как условие полноценной принадлежности.
Б
Безусловная принадлежность
Состояние, при котором гражданину не требуется дополнительно доказывать право считать государство своим из-за его этничности, религии, происхождения, региона или иной групповой идентичности.
Безусловность принадлежности не означает освобождения от закона и индивидуальной ответственности.
Безусловно свой
Высшая степень символической принадлежности к политическому «мы».
Поступок такого человека оценивается прежде всего индивидуально, а групповая принадлежность сама по себе не ставит под сомнение его место внутри государства.
В
Взаимная радикализация
Процесс, при котором радикализация одной стороны повышает радикализацию другой, а реакция второй становится новым ресурсом первой.
Способна образовывать положительную обратную связь.
Взаимная этнофашизация
Частный и более сильный вариант взаимной радикализации, при котором противоположные этнические группы начинают взаимно воспроизводить фашизирующие механизмы: коллективизацию личности, моральное исключение, образ экзистенциального врага и допустимость исключительного обращения.
Внешняя амплификация
Увеличение видимости внутреннего политического продукта внешним субъектом.
Не означает автоматически связи между внешним субъектом и первоначальным автором.
Внешняя инструментализация
Использование внутреннего конфликта, актора, нарратива или социальной трещины внешним субъектом для достижения собственных политических целей.
Внешний множитель
Внешний актор или совокупность воздействий, которые не обязательно создают внутренний конфликт, но способны увеличивать его интенсивность, продолжительность, видимость или политическую значимость.
Основная формула:
внутренняя уязвимость + внешний множитель = усиленный конфликт.
Внутреннее расширение России
Увеличение интеграционного размера государства без изменения его внешних границ — посредством роста числа людей и групп, воспринимающих Россию как безусловно своё государство.
Внутренний чужой
Гражданин или группа, юридически находящиеся внутри государства, но символически воспринимаемые как находящиеся за пределами нормативного политического «мы».
Воображаемая Россия
Нормативный образ страны, существующий в сознании политического субъекта.
Может быть русской, православной, имперской, советской, цивилизационной, либеральной, иной.
Проблема возникает не из наличия идеального образа, а когда он становится настолько уже реальной страны, что часть граждан начинает рассматриваться как препятствие правильной России.
Вирусная этнизация
Процесс, при котором первоначально индивидуальное событие — преступление, конфликт, инцидент — получает этническую маркировку, многократно распространяется как групповой пример и превращается в доказательство предполагаемых свойств целого этноса.
Г
Гармонический этнизм
В более широком авторском аппарате — модель этнических отношений, при которой сохранение различий сочетается с высокой совместимостью и низкой конфликтностью.
Генотип фашизма
В авторской теории — структурный комплекс глубинных механизмов фашизирующей политической системы, отличаемый от её конкретной исторической внешней формы.
К таким механизмам могут относиться абсолютизация коллективного субъекта, иерархизация человеческой ценности, коллективизация личности, производство экзистенциального врага, моральное исключение и легитимация исключительного насилия.
Генотипическая плотность
Условная степень концентрации элементов фашистского генотипа в исследуемой политической среде.
Понятие предназначено для отказа от примитивной бинарности:
«фашизм / не фашизм».
Не является готовым стандартным количественным индексом.
Государственная национализация большинства
Процесс, при котором государство начинает не просто отражать культурную центральность большинства, а политически оформлять его как преимущественного коллективного собственника государства.
Государственно-персоналистский квазипатриотизм
Форма квазипатриотизма, при которой государственная устойчивость связывается преимущественно с персонализированной политической властью, а различия между страной, государством, текущей властью и лидером сжимаются.
Государство как оператор совместимости
Модель государства, в которой его задача состоит не в конструировании единого типа человека, а в создании институтов и условий, повышающих совместимость различных идентичностей и уменьшающих стоимость взаимодействия между ними.
Государствообразующая ответственность
Повышенная ответственность культурно и демографически центрального народа за способность государства оставаться общим для всех его граждан.
Противопоставляется пониманию государствообразующей роли как титула преимущественной собственности.
Государствообразующая роль
Функция исторического, культурного, демографического и институционального участия народа в создании и сохранении государства.
В настоящей книге интерпретируется прежде всего как функция интеграции.
Д
Дегуманизация
Представление человека или группы как существ, обладающих пониженным человеческим или моральным статусом.
Может выражаться через метафоры паразита, заразы, вредителя, нечисти и т. п.
Является одним из наиболее опасных фашизирующих механизмов.
Дезидентификация с общим государством
Ослабление ощущения:
«это моё государство»
и постепенный переход к восприятию государства как внешнего, чужого или принадлежащего другой группе.
И
Идентичность
Система представлений человека или группы о собственной принадлежности.
Может быть этнической, религиозной, региональной, профессиональной, государственной, цивилизационной и т. д.
Человек способен одновременно обладать множеством идентичностей.
Иерархизация принадлежности
Процесс превращения различий между гражданами в различия степени их символической политической принадлежности.
Иерархия принадлежности
Система символических степеней своейности:
безусловно свой ; естественно свой ; свой, но отличающийся ; условно свой ; подозрительно свой ; внутренний чужой.
Имперский квазипатриотизм
Форма квазипатриотизма, в которой государственная сила преимущественно связывается с территориальным масштабом, географическим расширением и восстановлением прежнего имперского пространства, а интеграционные издержки получают вторичное значение.
Индуцированный этнонационализм
Национализм, интенсивность, массовая база или политическая значимость которого повышаются вследствие внешнего для группы давления, воспринимаемой угрозы идентичности, дискриминации или коллективного подозрения.
Не исключает внутренних причин национализма.
Инженерия совместимости
Создание институциональных, образовательных, языковых, инфраструктурных и культурных условий, увеличивающих способность различных групп взаимодействовать без взаимного политического исключения.
Интеграционная ёмкость государства
Способность государства включать разнообразные культурные, этнические, религиозные и региональные идентичности без разрушения общей государственности.
Интеграционная плотность государства
Авторская аналитическая характеристика интенсивности, разнообразия и устойчивости институциональных, экономических, социальных, культурных и идентификационных связей между различными частями государства.
Не является в настоящей работе готовым стандартизированным статистическим индексом.
Интеграционный патриотизм
Форма патриотизма, ориентированная на усиление государства посредством расширения безусловной гражданской принадлежности, равенства своейности, совместимости идентичностей, перекрёстных социальных связей и сильной общей государственности.
Интеграционный размер государства
Степень реального включения населения, групп и регионов в общее политическое пространство.
Отличается от географического размера территории и простой численности населения.
Инструментализация
Использование актора, конфликта, идеи или социального процесса для достижения политической цели, не обязательно совпадающей с первоначальной целью самого используемого субъекта.
Информационные операции
Организованные действия в информационной среде, направленные на изменение восприятия, решений или поведения целевой аудитории.
Конкретное содержание термина зависит от доктрины и институционального контекста.
К
Квазипатриот
Человек или политический субъект, чьи патриотические намерения, риторика или самоидентификация сочетаются с механизмами, потенциально ослабляющими государственную связность.
Квазипатриот не обязательно является лжепатриотом.
Квазипатриотизм
Совокупность политических представлений, практик и форм мобилизации, субъективно или риторически направленных на защиту, укрепление или возвеличивание государства, народа или Родины, но объективно способных воспроизводить механизмы, уменьшающие внутреннюю связность, интеграционную способность, институциональную устойчивость или территориальную целостность государства.
Краткая формула:
патриотическая форма с потенциально антипатриотическим государственным эффектом.
Квазипатриотический эффект
Негативный для государственной устойчивости результат политического механизма, субъективно или декларативно представленного как патриотический.
Когнитивная поляризация
Расхождение способов восприятия и интерпретации реальности между группами до состояния, при котором одинаковые события включаются в принципиально несовместимые картины мира.
Координация
Согласование действий между субъектами по времени, целям, ролям, аудиториям или способам воздействия.
Не должна выводиться только из внешнего совпадения действий.
Коэволюция культур
Взаимное развитие культур, при котором изменения одной культурной системы воздействуют на другие, а их изменённое состояние, в свою очередь, оказывает обратное влияние.
Коллективизация личности
Редукция человека к его групповой принадлежности, при которой индивидуальные свойства и действия становятся вторичными по отношению к категории.
Коллективизация ответственности
Перенесение ответственности за действия конкретного человека или организации на более широкую этническую, религиозную, региональную или иную группу.
Конфессионализация лояльности
Процесс, при котором принадлежность или близость к определённой религии начинает восприниматься как дополнительный показатель политической надёжности и полноценной принадлежности к государству.
Конфессиональный квазипатриотизм
Форма квазипатриотизма, превращающая исторически значимую религиозную традицию в политический критерий нормативной российскости.
Культурная проницаемость
Способность культуры воспринимать, перерабатывать и передавать элементы других культур без обязательной утраты собственной субъектности.
Культурное лидерство большинства
Способность культуры большинства выполнять общегосударственную объединяющую функцию благодаря языку, привлекательности, масштабу и производству общих смыслов, не превращаясь в политическую монополию.
Л
Локализация внешнего нарратива
Адаптация внешнего сообщения к языку, символам, исторической памяти, эмоциональным кодам и политическим проблемам конкретной местной аудитории.
Лояльностный налог
Дополнительная символическая и политическая обязанность человека доказывать свою принадлежность и лояльность государству вследствие его этнической, религиозной, региональной или иной групповой идентичности.
Ложноположительное обвинение
Ошибочная квалификация человека или организации как радикала, агента, сепаратиста или участника операции влияния при отсутствии достаточных доказательств.
М
Медиагиперрепрезентация
Информационная ситуация, при которой видимость явления существенно превышает его действительную долю или частоту в социальной реальности.
Метаэтнизм
Формирование более высокого уровня идентичности, способного объединять различные этносы без уничтожения исходных культур.
Метакультура
Культурный слой, формирующийся над отдельными культурами из общих символов, языков взаимодействия, смешанных форм, взаимных заимствований и результатов культурной рекомбинации.
Метафашизм
Авторский термин более широкой теории, обозначающий возможные наднациональные или трансформационные формы воспроизводства структурных механизмов фашизма за пределами классических исторических фенотипов XX века.
Не означает реабилитацию или нормативное продолжение исторического фашизма.
Миграционно-ксенофобский квазипатриотизм
Форма квазипатриотизма, при которой реальные проблемы миграции, адаптации и преступности превращаются в этническую категоризацию и коллективное подозрение, способное распространяться и на собственных граждан государства.
Микрофашизация
Процесс распространения на повседневном, межличностном и локально-институциональном уровне элементарных операций групповой иерархизации, коллективизации ответственности, презумпции чуждости, морального исключения и дегуманизации, которые при достаточной плотности и институционализации способны стать компонентами более широкой фашизирующей системы.
Микрофашизация — не «малый фашизм».
Многоуровневая идентичность
Сочетание нескольких уровней принадлежности — локального, этнического, регионального, государственного, цивилизационного, профессионального и других — без необходимости сводить их к одной идентичности.
Моральное исключение
Выведение определённого человека или группы за пределы универсальных моральных норм, когда по отношению к ним допускается то, что считалось бы недопустимым применительно к своим.
Н
Национализация государства
Превращение государства из общего политического института граждан в преимущественный политический инструмент одного этноса или национального большинства.
Национализация лояльности
Оценка политической надёжности гражданина через его этническую принадлежность.
Национализм большинства
Национализм демографически и институционально доминирующей группы, обладающий особой способностью превращать собственную групповую норму в общегосударственную.
Основная формула:
национализм большинства опаснее национализма меньшинства не потому, что большинство нравственно хуже, а потому, что только большинство способно национализировать само государство.
Национализм меньшинства
Националистическая мобилизация этнической, культурной или региональной группы, не являющейся государственным большинством.
Может быть автономной, реактивной, индуцированной или смешанной.
НооКоммуникатор
Предлагаемая технологическая система, предназначенная не только для перевода языка, но и для повышения семантической и культурной переводимости между различными сообществами.
НооЛингва
Предлагаемая система языковой совместимости, соединяющая общий язык межгрупповой коммуникации с цифровым переводом, образовательными технологиями и возможностью сохранения дополнительных языков.
Не обязательно предполагает создание отдельного искусственного языка.
Нооцентризм
В авторской концепции — ориентация на разум, субъектность, сознательное развитие, сложность и способность системы к самоизменению.
Не является разновидностью этноцентризма.
Нооэтнизм
Концепция развития этнических, культурных и языковых общностей, основанная на сохранении их субъектности при повышении взаимной проницаемости, совместимости, множественной принадлежности, культурной рекомбинации и способности к совместному производству нового качества.
Нооэтнический искусственный интеллект
ИИ, ориентированный на повышение языковой, культурной и социальной совместимости между различными группами без превращения этничности в инструмент политической иерархии или индивидуального профилирования.
Сокращённое обозначение в авторском аппарате — НЭИИ.
Нооэтнический патриотизм
Форма интеграционного патриотизма, соединённая с принципами нооэтнизма и рассматривающая этнокультурное многообразие не только как совместимое с государством, но и как потенциальный ресурс развития.
Нормативизация принадлежности
Процесс превращения определённого культурного, этнического, религиозного или политического типа гражданина в меру, по которой оценивается полнота принадлежности остальных.
Нормативный гражданин
Воображаемый тип гражданина, который воспринимается как наиболее естественно соответствующий государству по этничности, религии, языку, происхождению, исторической памяти или политической позиции.
О
Общероссийская идентичность
Политико-культурная метаидентичность, объединяющая граждан России поверх их этнических, религиозных, региональных и иных различий без необходимости уничтожения этих различий.
Объективная государственная функция
Фактическое воздействие политической идеи, решения или движения на связность, устойчивость, институты и целостность государства независимо от субъективных намерений участников.
Операционное управление
Устойчивая форма внешнего управления актором по циклу:
задание ; исполнение ; отчёт ; оценка ; корректировка ; новое задание.
Операция влияния
Организованная деятельность, направленная на изменение восприятия, установок, решений или поведения целевой аудитории.
П
Панэтнизм
Форма расширенной идентичности, объединяющая несколько родственных этносов на основе языка, происхождения, истории или культуры.
Может быть культурным и совместимым с государством либо политически эксклюзивистским.
Панкультурная рекомбинация
Создание новых культурных, интеллектуальных, языковых и социальных форм посредством сочетания элементов различных культурных систем.
Панкультурный гетерозис
Авторская социально-теоретическая метафора, обозначающая возможный дополнительный творческий эффект от продуктивного сочетания культурных различий.
Не является биологической, расовой или евгенической концепцией.
Паспорт квазипатриотического движения
Стандартизированный аналитический инструмент для исследования заявленных целей, образа России, нормативного гражданина, границ своего и чужого, отношения к меньшинствам, власти, насилию, внешнему миру и потенциального государственного результата политического движения или иной среды.
Паспорт фашизма
Диагностический инструмент, разработанный в более широкой авторской теории для структурного анализа фашизирующих признаков.
Патриотизм
Система эмоциональной, культурной, политической или гражданской лояльности Родине, стране, государству, народу, культуре или их сочетанию.
Сам по себе уровень патриотического чувства не определяет качество политической программы.
Патриотизм увеличения
Краткое обозначение интеграционного патриотизма как стратегии увеличения числа безусловно своих, совместимых идентичностей и перекрёстных связей.
Патриотизм уменьшения
Квазипатриотическая стратегия укрепления государства посредством сужения нормативного политического «мы», сокращения допустимых различий и усиления иерархии принадлежности.
Патриотическая презумпция
Исходное предположение о принадлежности гражданина к общему политическому «мы» до появления конкретных доказательств противоположного.
Патриотическая эффективность
Способность патриотической политики объективно увеличивать устойчивость, связность и способность государства сохранять себя.
Перекрёстные связи
Социальные отношения, пересекающие этнические, региональные, религиозные и иные групповые границы: профессиональные, дружеские, образовательные, семейные, экономические и т. д.
Персонализация лояльности
Перенесение лояльности к государству на лояльность конкретному руководителю или действующей власти.
Политизация идентичности
Переход культурной, религиозной, региональной или этнической идентичности из преимущественно социальной сферы в сферу политической мобилизации.
Политическая территориализация различий
Соединение групповой идентичности с конкретной территорией и превращение культурного различия в проект отдельной или особой политической субъектности.
Положительная обратная связь
Системный процесс, при котором результат действия усиливает первоначальную причину.
Например:
подозрение ; давление ; защитная консолидация ; подтверждение подозрения ; новое давление.
Презумпция политической своейности
Принцип интеграционного патриотизма, согласно которому гражданин считается полноправно своим независимо от этничности, религии или региона, пока конкретными действиями не создано основание для индивидуальной правовой оценки.
Презумпция чуждости
Обратная модель, при которой человек должен дополнительно доказывать свою лояльность вследствие групповой принадлежности.
Прокси-актор
Субъект, действующий в интересах другого политического центра при доказанной форме зависимости, содействия, координации или управления.
Простое совпадение интересов не позволяет квалифицировать субъекта как прокси.
Психологические операции
Специализированная организованная деятельность, направленная на воздействие на восприятие, мотивацию и поведение определённых аудиторий.
Р
Равенство принадлежности
Принцип, согласно которому различия в историческом масштабе, численности или культурной роли групп не создают различных степеней политической собственности на государство.
Реальная Россия
Фактически существующая Россия во всей её этнической, религиозной, региональной, социальной, культурной и исторической сложности.
Противопоставляется не идеалу вообще, а идеалу, который становится уже реальности.
Рекомбинация
Создание новых форм через соединение элементов, ранее существовавших в разных культурных, интеллектуальных или социальных системах.
Реваншистский квазипатриотизм
Форма квазипатриотизма, связывающая восстановление государственного достоинства преимущественно с устранением исторического поражения, возвратом утраченного пространства или статуса даже при высокой цене для текущей интеграционной устойчивости.
С
Самопроизводящийся враг
Политический противник, социальная база или радикальная идентичность, которые частично усиливаются самой неточной политикой борьбы с первоначальной угрозой.
Самораспад государства
Процесс, при котором значительная часть условий будущей дезинтеграции воспроизводится внутренними механизмами самого государства и общества.
Не отрицает внешнего вмешательства.
Сенсограмма
Авторская смысловая схема последовательных причинных переходов между состояниями социальной системы.
Сенсограмма распада
Схема:
различие ; нормативизация ; иерархия ; микрофашизация ; отчуждение ; защитная этнизация ; взаимная радикализация ; кризис общего «мы» ; территориализация ; внешний множитель ; дезинтеграция.
Сенсограмма интеграции
Схема:
различие ; субъектность ; равенство принадлежности ; проницаемость ; перекрёстные связи ; совместимость ; рекомбинация ; коэволюция ; интеграционная плотность ; развитие.
Сепаратизм
Политическая программа изменения государственной принадлежности территории или создания отдельного политического суверенитета.
Не тождествен регионализму, этнической идентичности или культурной автономии.
Сепаратистский потенциал
Совокупность условий, повышающих возможность перехода от групповой или региональной идентичности к политике территориального отделения.
Символическая принадлежность
Общественно воспринимаемая степень включённости человека или группы в политическое «мы», которая может отличаться от формального юридического гражданства.
Символический хозяин государства
Группа, воспринимаемая как обладающая более естественным, глубоким или первоначальным правом на государство, чем остальные граждане.
Сложное государство
Государство с высокой внутренней неоднородностью по этническим, религиозным, региональным, культурным, историческим и иным параметрам.
Совместимые идентичности
Идентичности, одновременное существование которых не требует политического отрицания друг друга.
Социальная трещина
Устойчивая линия общественного различия, способная при определённых условиях стать основой политического конфликта.
Субъективный патриотизм
Внутренняя убеждённость человека или движения в собственной патриотической мотивации.
Не является доказательством объективной патриотической эффективности.
Субъектность
Способность личности, группы, культуры или государства самостоятельно формулировать цели, осуществлять выбор и воспроизводить собственное развитие.
Суперразвитие
В авторской концепции — такое состояние развития, при котором система увеличивает не только отдельные показатели, но и собственную способность производить новые способности и новые формы развития.
Не означает бесконечного ускорения или роста любой ценой.
Сужение политического «мы»
Уменьшение числа граждан и идентичностей, воспринимаемых как безусловно принадлежащие общему политическому сообществу.
Т
Территориализация идентичности
Соединение этнической, культурной или региональной принадлежности с определённой территорией как «собственным политическим пространством».
Трансэтнизм
Способность личности или культурной среды переходить через границы одной этнической системы, осваивая несколько культурных кодов без обязательного отказа от исходной идентичности.
Транснациональная идентичность
Принадлежность к культурному, религиозному, профессиональному или иному сообществу, пересекающему государственные границы.
Сама по себе не свидетельствует о нелояльности государству.
Третья нооформация
Авторское футурологическое понятие более широкой концепции, обозначающее предполагаемый будущий этап развития человеческих и интеллектуальных систем.
У
Унификация
Сокращение различий посредством установления единого стандарта.
Может быть функционально необходимой в некоторых областях — например, общем праве, — но становиться дезинтеграционной, если распространяется на идентичности, не требующие единообразия для совместного существования.
Условная принадлежность
Состояние, при котором человек признаётся своим лишь при выполнении дополнительных идентификационных или политических условий, не предъявляемых другим гражданам.
Ф
Фашизация
Процесс увеличения концентрации структурных механизмов фашизма в политической или социальной системе.
Фашизм
В рамках авторской модели — политическая система или движение, в которых в высокой концентрации соединяются абсолютизация коллективного субъекта, иерархизация человеческой ценности, коллективизация личности, производство экзистенциального врага, моральное исключение, политическое очищение и допустимость исключительного насилия.
Данное определение является рабочим определением настоящей теории и не претендует на отмену академических дискуссий о природе фашизма.
Фашистогенность
Способность социальной или политической среды облегчать возникновение, нормализацию и институционализацию фашизирующих механизмов.
Фенотип фашизма
Конкретная историческая форма, в которой проявляется структурный генотип фашизма.
Функциональный критерий патриотизма
Оценка политической формы патриотизма по её последствиям для государства, а не только по интенсивности чувств или декларациям.
Главный вопрос:
после реализации этой формы патриотизма больше или меньше людей смогут без оговорок сказать: «Россия — моя страна»?
Ц
Цивилизационная герметизация
Стремление защищать цивилизационную субъектность посредством максимального сокращения внешних культурных, интеллектуальных и информационных связей.
Цивилизационная субъектность
Способность общества самостоятельно формулировать цели, выбирать заимствования, создавать собственные институты и участвовать в международном взаимодействии как субъект.
Цивилизационно-эксклюзивистский квазипатриотизм
Форма квазипатриотизма, при которой цивилизационная суверенность превращается в систематическое подозрение к внешнему происхождению идей, связей и культурных практик.
Цивилизационная суверенность
Способность самостоятельно выбирать:
что принять;
что отвергнуть;
что адаптировать;
что создать.
Отличается от цивилизационной изоляции.
Ч
Чужой
Политическая или социальная категория, обозначающая субъекта, находящегося за пределами значимого «мы».
В настоящей книге принципиально различаются:
реальный противник по действию
и
чужой по идентичности.
Э
Экзистенциальный враг
Субъект, изображаемый как угроза самому существованию группы не вследствие конкретного действия, а вследствие самого факта своего существования или принадлежности.
Экзогенная инструментализация
Использование внешним субъектом конфликта или политического продукта, возникших внутри другого общества.
Эндогенный конфликт
Конфликт, основные причины и первоначальная динамика которого возникли внутри исследуемой социальной или политической системы.
Этническая дистанция
Степень культурного, социального, коммуникативного и символического разделения между этническими группами.
Не тождественна враждебности.
Этническая интеграция
Создание условий, при которых различные этнические идентичности сохраняются, но остаются совместимыми с общей государственностью и связаны перекрёстными отношениями.
Этническая маркировка
Подчёркивание этнической принадлежности человека в контексте события.
Становится проблемной при селективном использовании, когда происхождение меньшинства систематически маркируется, а происхождение большинства считается нейтральным.
Этническая нормативность
Представление об одной этнической идентичности как о наиболее естественной модели полноценного гражданина.
Этническая проницаемость
Способность этнической системы сохранять субъектность и одновременно допускать обмен, множественную принадлежность и культурную рекомбинацию.
Этническая рекомбинация
Образование новых форм культурной принадлежности и взаимодействия через сочетание элементов различных этнических культур.
Не означает обязательного биологического смешения или принудительной утраты исходной идентичности.
Этнонационалистический квазипатриотизм
Форма квазипатриотизма, в которой развитие этнического большинства связывается с его преимущественным правом на государство и уменьшением полноты политической принадлежности других народов.
Я
Язык как тест на принадлежность
Использование языка не только как средства общегосударственной коммуникации, но и как символической меры культурной или политической полноценности гражданина.
Языковая совместимость
Состояние, при котором наличие нескольких языков не разрушает общее коммуникативное пространство благодаря общему языку связи, многоязычию и переводческим технологиям.
Приложение 2. Паспорт квазипатриотического движения
Полная диагностическая форма
Назначение Паспорта
Паспорт предназначен для систематического анализа:
политического движения;
партии;
идеологической школы;
общественной организации;
медиасообщества;
религиозно-политической среды;
информационной кампании;
неформальной сети;
отдельной политической доктрины;
фрагмента государственной политики.
Его задача — установить не то, насколько патриотично звучит исследуемый субъект, а какие политические механизмы он воспроизводит и каким может быть их государственный эффект.
Паспорт не является:
судебным заключением;
экспертизой на экстремизм;
доказательством преступления;
доказательством иностранного управления;
автоматическим диагнозом фашизма.
Высокий уровень квазипатриотических рисков сам по себе не доказывает ни одного из перечисленных явлений.
Основная исследовательская формула:
заявленная цель
; используемый механизм
; социальная реакция
; обратная связь
; государственный результат.
I. Идентификация объекта
1. Наименование
Полное название:
Краткое обозначение:
Самоназвание:
Названия, используемые противниками:
2. Тип объекта
Отметить:
политическая партия;
общественное движение;
неформальная сеть;
медиа;
религиозно-политическая среда;
идеологическая школа;
кампания;
группа инфлюенсеров;
государственная политика;
иная форма.
3. Временные границы анализа
Начальная дата:
Конечная дата:
Причина выбора периода:
Изменялась ли идеология объекта в течение этого времени?
4. География
Основная территория деятельности:
Региональная концентрация:
Транснациональное присутствие:
5. Основные субъекты
Лидеры:
Идеологи:
Официальные представители:
Наиболее влиятельные медиаперсоны:
Связанные структуры:
6. Социальная база
Основные аудитории:
Возраст:
Социальные группы:
Регионы:
Этнические или религиозные среды, если релевантно:
7. Масштаб
Маргинальный:
локальный:
региональный:
федеральный:
транснациональный:
институционально значимый.
II. Источниковая база
1. Первичные источники
Использовались ли:
официальная программа;
устав;
манифесты;
официальные сайты;
публичные выступления лидеров;
публикации идеологов;
официальные аккаунты;
документированные решения;
официальная статистика деятельности?
Перечень:
2. Вторичные источники
Научные исследования:
независимые журналистские расследования:
аналитические материалы:
судебные документы:
официальные расследования:
технические данные:
иные источники.
3. Источники сторонников
Отделены ли они от официальной позиции?
Имеются ли устойчивые повторяющиеся мотивы?
Поддерживаются ли они руководством?
Опровергаются ли?
Игнорируются ли?
4. Источники противников
Проверены ли обвинения по независимым материалам?
Отделены ли оценки от фактов?
5. Уровень источниковой уверенности
Высокий — вывод основан преимущественно на прямых документах, устойчивой публичной практике и нескольких независимых подтверждениях.
Средний — имеется несколько согласующихся источников, но часть причинной цепи реконструируется косвенно.
Низкий — вывод строится на единичных сообщениях, косвенных признаках или спорной интерпретации.
Общая оценка источниковой базы:
Высокая / средняя / низкая.
Обязательное правило
Слабая доказательная база не становится сильной из-за высокой политической правдоподобности гипотезы.
III. Заявленная цель
Основные вопросы
Что движение официально хочет:
сохранить;
защитить;
изменить;
восстановить;
создать?
Какие угрозы оно считает основными?
Что считается высшим благом:
Россия;
государство;
русский народ;
конкретная власть;
религия;
империя;
цивилизация;
регион;
иной коллективный субъект?
Фиксация
Заявленная главная цель:
Вторичные цели:
Главная угроза:
Предлагаемый механизм защиты:
Диагностический вопрос
Можно ли принять заявленную цель как патриотическую, но усомниться в государственном результате предлагаемого механизма?
Да / нет / недостаточно данных.
IV. Образ России
1. Какая Россия признаётся нормативной?
Русская;
многонациональная;
православная;
гражданская;
имперская;
советская;
цивилизационная;
унитарная;
федеративная;
иная.
2. Насколько образ вместителен?
Все ли реально существующие крупные группы страны естественно помещаются в него?
Или некоторым необходимо:
ассимилироваться;
изменить идентичность;
доказать лояльность;
отказаться от части культурной субъектности?
3. Реальная и воображаемая Россия
Что происходит при несовпадении реальности с нормативным образом?
А. Корректируется идеал.
Б. Корректируется государственная политика без изменения полноты гражданства.
В. Несоответствующая группа объявляется проблемной.
Г. Предполагается уменьшение её политической субъектности.
Итог
Ширина образа России:
высокая / средняя / низкая.
Риск превращения воображаемой России в норму исключения:
0 / 1 / 2 / 3.
V. Нормативный гражданин
Определить, существует ли предполагаемый «наиболее правильный» гражданин.
Проверить параметры
Этничность:
Религия:
Язык:
Происхождение:
Регион:
Историческая память:
Политическая позиция:
Отношение к власти:
Культурная ориентация:
Международные связи:
Главный тест
Может ли гражданин, максимально отличающийся по этим признакам от культурного большинства, считаться столь же безусловно своим?
Да.
Да, но с оговорками.
Только при дополнительных условиях.
Нет.
Признаки нормативизации
«настоящий русский/россиянин»;
«естественный хозяин»;
«коренное ядро» как основание дополнительных политических прав;
«правильная вера»;
«правильная память»;
«правильное отношение к власти».
VI. Свой и чужой
1. По какому основанию человек становится чужим?
Конкретное действие?
Политическая программа?
Преступление?
Агентурная связь?
Этничность?
Религия?
Регион?
Культурный стиль?
Происхождение?
2. Можно ли выйти из категории чужого?
Если да — каким действием?
Если нет — является ли чуждость приписанной по происхождению?
3. Есть ли презумпция чуждости?
От каких групп требуется дополнительное доказательство лояльности?
4. Есть ли экзистенциализация?
Описывается ли группа как угроза:
не вследствие поведения,
а самим фактом своего существования?
VII. Иерархия принадлежности
Распределить основные группы, если это возможно:
1. Безусловно свои
Группы:
Основание:
2. Естественно свои
Группы:
Основание:
3. Свои, но отличающиеся
Группы:
Характер оговорки:
4. Условно свои
Группы:
Какие дополнительные условия предъявляются?
5. Подозрительно свои
Группы:
На чём основано подозрение?
6. Внутренние чужие
Группы:
Причина исключения:
Итоговый вопрос
Существует ли политическая или символическая лестница гражданства при формальном юридическом равенстве?
Нет.
Эпизодически.
Устойчиво.
Системно.
VIII. Отношение к меньшинствам
Проверить
Признаётся ли право на:
культурную субъектность;
язык;
религию;
региональную идентичность;
собственные культурные институты;
собственную историческую память?
Интеграция или ассимиляция?
Что требуется для полноценной принадлежности?
Интеграционная модель:
общий закон;
общий язык коммуникации;
общая государственная лояльность;
сохранение остальных совместимых различий.
Ассимиляционная модель:
снижение выраженности отличий как условие большей политической своейности.
Отдельный тест
Рассматривается ли сильная этническая идентичность меньшинства сама по себе как предсепаратистское состояние?
Да / нет / частично.
IX. Отношение к власти
1. Различаются ли
Россия;
государство;
действующая власть;
конкретный руководитель?
2. Возможна ли патриотическая критика власти?
Да.
Да, но ограниченно.
Практически приравнивается к нелояльности.
3. Какова роль личности лидера?
Один из институтов.
Главный политический символ.
Фактическое воплощение государства.
4. Что важнее при кадровом выборе?
Компетентность.
Лояльность.
Сочетание.
5. Есть ли институциональная автономия?
Может ли система:
корректировать решения;
признавать ошибки;
обеспечивать преемственность независимо от одной личности?
Итог
Государственно-институциональный профиль:
Государственно-персоналистский профиль:
X. Отношение к насилию
1. Прямые призывы
Имеются ли оправдания:
политического насилия;
этнического насилия;
внесудебного наказания;
коллективного наказания?
2. Моральная симметрия
Одинаково ли оценивается аналогичное насилие своих и чужих?
3. Коллективная ответственность
Переносятся ли действия индивида на группу?
4. Дегуманизация
Используются ли систематически образы:
паразита;
заразы;
нечисти;
вредителя;
неполноценного человека?
5. Экзистенциальный враг
Есть ли категории, само существование которых описывается как несовместимое с существованием «нас»?
6. Исключительное обращение
Допускается ли для определённых групп отмена обычных правовых или моральных ограничений?
Итог
Риск фашизирующей динамики:
низкий / средний / высокий.
Это не равнозначно заключению «объект является фашистским».
XI. Отношение к внешнему миру
1. Основная модель
Внешний мир — это:
пространство взаимодействия;
конкуренции;
угрозы;
цивилизационной враждебности;
сочетание перечисленного?
2. Международные связи граждан
Считаются ли сами по себе подозрительными:
учёба за рубежом;
иностранные партнёры;
диаспоральные связи;
международные профессиональные контакты;
иностранное финансирование?
3. Различает ли объект уровни внешнего воздействия?
Совпадение интересов.
Амплификация.
Контакт.
Материальная поддержка.
Организационное содействие.
Координация.
Постановка задач.
Операционное управление.
Агентурная связь.
Если нет — существует риск конспирологической гиператрибуции.
4. Конспирологический профиль
Используется ли логика:
«кому выгодно — тот и организовал»?
«есть иностранный контакт — значит есть управление»?
«нет доказательств, потому что всё хорошо скрыто»?
5. Уровень внешней связи
Заполняется отдельно с использованием шкалы доказательности, приведённой в Приложении 3.
XII. Объективный государственный результат
Это центральный раздел Паспорта.
Оценить воздействие на:
1. Государственную связность
Увеличивается / не меняется / уменьшается.
2. Количество безусловно своих
Увеличивается / не меняется / уменьшается.
3. Общероссийскую идентичность
Укрепляется / нейтрально / ослабевает.
4. Межэтническое доверие
Повышается / нейтрально / снижается.
5. Конфессиональную совместимость
Повышается / нейтрально / снижается.
6. Институциональную устойчивость
Повышается / нейтрально / снижается.
7. Качество обратной связи власти
Улучшается / нейтрально / ухудшается.
8. Региональную интеграцию
Укрепляется / нейтрально / ослабевает.
9. Защитную этнизацию меньшинств
Снижается / нейтрально / увеличивается.
10. Национализм большинства
Снижается / нейтрально / увеличивается.
11. Национализм меньшинств
Снижается / нейтрально / увеличивается.
12. Территориализацию различий
Снижается / нейтрально / увеличивается.
13. Уязвимость для внешней инструментализации
Снижается / нейтрально / увеличивается.
14. Территориальную устойчивость государства
Укрепляется / нейтрально / ослабевает.
XIII. Морфологический профиль квазипатриотизма
Отметить присутствующие формы.
1. Этнонационалистическая
Нет / слабая / выраженная / системная.
Признаки:
политическое собственничество большинства;
этнический нормативный гражданин;
национализация государства;
иерархия этносов.
2. Конфессиональная
Нет / слабая / выраженная / системная.
Признаки:
правильная вера;
конфессионализация лояльности;
религиозный внутренний чужой;
политическая сакрализация.
3. Имперская
Нет / слабая / выраженная / системная.
Признаки:
территория как главный показатель величия;
политизация исторических границ;
вторичность интеграционных издержек.
4. Реваншистская
Нет / слабая / выраженная / системная.
Признаки:
политика исправления исторического поражения как основной критерий государственной полноценности.
5. Государственно-персоналистская
Нет / слабая / выраженная / системная.
Признаки:
Россия = государство = власть = лидер;
критика власти как нелояльность;
преимущество лояльности над обратной связью.
6. Миграционно-ксенофобская
Нет / слабая / выраженная / системная.
Признаки:
этнизация миграционного статуса;
символический мигрант среди собственных граждан;
коллективизация преступности.
7. Цивилизационно-эксклюзивистская
Нет / слабая / выраженная / системная.
Признаки:
чужая идея автоматически считается подозрительной;
международная связь — показателем потенциальной нелояльности;
суверенность заменяется герметизацией.
XIV. Дополнительные структурные признаки
Для каждого пункта:
0 — отсутствует или действует противоположный интеграционный принцип;
1 — эпизодический признак;
2 — устойчивый признак;
3 — системный или институционализированный признак.
А. Принадлежность
Сужение политического «мы»: 0 / 1 / 2 / 3
Нормативный гражданин: 0 / 1 / 2 / 3
Иерархия принадлежности: 0 / 1 / 2 / 3
Лояльностный налог: 0 / 1 / 2 / 3
Презумпция чуждости: 0 / 1 / 2 / 3
Б. Групповая категоризация
Коллективизация ответственности: 0 / 1 / 2 / 3
Этническая маркировка: 0 / 1 / 2 / 3
Конфессионализация лояльности: 0 / 1 / 2 / 3
Этнизация политической надёжности: 0 / 1 / 2 / 3
В. Микрофашизация
Иерархизация человеческой ценности: 0 / 1 / 2 / 3
Моральная асимметрия: 0 / 1 / 2 / 3
Дегуманизация: 0 / 1 / 2 / 3
Экзистенциализация врага: 0 / 1 / 2 / 3
Нормализация исключительного обращения: 0 / 1 / 2 / 3
Г. Динамика конфликта
Ответная национализация: 0 / 1 / 2 / 3
Защитная этнизация: 0 / 1 / 2 / 3
Взаимная радикализация: 0 / 1 / 2 / 3
Самопроизводящийся враг: 0 / 1 / 2 / 3
Территориализация: 0 / 1 / 2 / 3
Д. Государственная институционализация
Заимствование государством языка радикалов: 0 / 1 / 2 / 3
Государственная национализация большинства: 0 / 1 / 2 / 3
Персонализация лояльности: 0 / 1 / 2 / 3
Ослабление обратной связи: 0 / 1 / 2 / 3
Е. Внешний множитель
Наблюдаемая внешняя амплификация: 0 / 1 / 2 / 3
Внешняя инструментализация: 0 / 1 / 2 / 3
Доказанная координация: 0 / 1 / 2 / 3
Доказанное управление: 0 / 1 / 2 / 3
Последние показатели должны оцениваться только при наличии соответствующего стандарта доказательства.
XV. Как пользоваться шкалой
Шкала 0–3 предназначена не для механического суммирования баллов.
Недопустима формула:
«объект получил 37 баллов и поэтому является квазипатриотическим».
Разные признаки имеют разный причинный вес.
Например:
единичный грубый комментарий сторонника
и
институционализированная система коллективной ответственности
не должны уравниваться простой арифметикой.
Поэтому оценивается прежде всего профиль.
Исследователь должен установить:
какие элементы присутствуют;
насколько устойчивы;
как они связаны;
образуют ли причинную цепь.
Главный вопрос:
существует ли механизм, посредством которого заявленная патриотическая цель превращается в снижение государственной связности?
XVI. Интеграционные контриндикаторы
Чтобы Паспорт не превращался в односторонний поиск плохих признаков, необходимо фиксировать и противоположные характеристики.
Проверить наличие:
равенства принадлежности;
презумпции своейности;
индивидуализации ответственности;
признания множественной идентичности;
различения гражданства и этничности;
защиты русского народа без политического понижения других;
культурного лидерства без политической монополии;
религиозной свободы;
различения государства и текущей власти;
патриотической критики;
точной атрибуции внешнего влияния;
перекрёстных социальных связей;
региональной субъектности внутри общей государственности;
интеграционной миграционной политики.
Для каждого:
отсутствует / слабый / устойчивый / системный.
Высокий уровень интеграционных контриндикаторов способен существенно изменить итоговую квалификацию даже при наличии отдельных жёстких или национально ориентированных элементов.
XVII. Причинная матрица
Для каждого основного положения движения заполнить следующую цепь.
Положение 1
Заявленная цель:
Предлагаемый механизм:
На кого непосредственно воздействует:
Предполагаемая реакция:
Возможная обратная связь:
Краткосрочный результат:
Долгосрочный государственный результат:
Уровень уверенности:
низкий / средний / высокий.
Ту же форму повторить для каждого центрального политического механизма.
XVIII. Проверка альтернативных объяснений
Перед итоговой квалификацией исследователь обязан проверить:
Может ли наблюдаемый эффект объясняться иначе?
Есть ли экономические причины?
Региональные?
Исторические?
Внутриполитические?
Медийные?
Индивидуальные?
Алгоритмические?
Внешние?
Не является ли предполагаемый квазипатриотический эффект результатом совершенно другого механизма?
Правило
Причинное совпадение не является доказанной причинностью.
XIX. Различение квазипатриотизма, фашизации и внешнего управления
Эти три диагностики должны проводиться отдельно.
1. Квазипатриотизм
Основной вопрос:
противоречит ли объективный государственный эффект заявленной патриотической цели?
2. Фашизация
Основной вопрос:
существует ли достаточно плотный комплекс иерархизации человеческой ценности, коллективизации личности, экзистенциального врага, морального исключения и допустимости исключительного обращения?
3. Внешнее управление
Основной вопрос:
существует ли доказанная цепь от внешнего субъекта к внутреннему актору, превосходящая простое совпадение интересов или амплификацию?
Возможны сочетания:
квазипатриотизм без фашизации;
фашизирующая динамика без внешнего управления;
внешняя амплификация без связи с автором;
внешне управляемый актор, использующий неквазипатриотическую риторику;
и другие комбинации.
Поэтому эти категории нельзя выводить друг из друга автоматически.
XX. Итоговая диагностическая формула
Рекомендуемый формат итогового заключения:
«Объект ________ заявляет своей основной целью ________. Его ключевой политический механизм состоит в ________. Наиболее выраженные признаки его морфологического профиля — ________. В структуре политической принадлежности наблюдаются / не наблюдаются ________. Предполагаемое воздействие на группу ________ осуществляется через механизм ________, что способно вызвать ________. Ответная реакция может сформировать обратную связь ________. Вследствие этого заявленная цель сохранения или усиления государства находится / не находится в противоречии с вероятным эффектом ________. Общий уровень квазипатриотического риска оценивается как ________. Уровень доказанности вывода — ________. Данных для вывода о фашизме / экстремизме / преступной деятельности / иностранном управлении данный анализ сам по себе не предоставляет».
XXI. Краткая форма Паспорта
Для первичного скрининга достаточно ответить на двенадцать вопросов.
Что объект хочет защитить?
Какую Россию он считает настоящей?
Кто в его модели является нормативным гражданином?
Кто является безусловно своим?
Кто должен дополнительно доказывать свою принадлежность?
Существуют ли граждане разных символических степеней?
Что предлагается делать с культурными, этническими и религиозными различиями?
Различаются ли Россия, государство, власть и руководитель?
Индивидуализируется или коллективизируется ответственность?
Различаются ли внешнее влияние, контакт, финансирование, координация и управление?
Какие ответные реакции способна вызвать предлагаемая политика?
После её реализации больше или меньше людей смогут без оговорок сказать: «Россия — моя страна»?
Последний вопрос является центральным.
Он не отменяет предыдущие.
Но именно он возвращает весь анализ к функциональному критерию.
Потому что Паспорт квазипатриотического движения создан не для измерения громкости патриотических деклараций.
Он предназначен для определения того,
расширяет ли конкретная политическая практика пространство общего государства — или, стремясь его защитить, сама начинает сужать круг его безусловно своих.
******
Приложение 3. Шкала доказательности внешней инструментализации
От совпадения интересов к агентурной связи
Одной из наиболее распространённых ошибок анализа иностранного влияния является бинарная модель:
«не связан» / «агент».
Реальные отношения между внутренним политическим субъектом и внешним актором значительно разнообразнее.
Между полной автономностью и агентурной связью существуют промежуточные состояния:
внешний субъект может просто использовать уже произведённый контент;
усиливать его распространение;
поддерживать автора материально;
помогать организационно;
координировать деятельность;
ставить задачи;
осуществлять операционное управление.
Поэтому предлагается девятиуровневая шкала внешней инструментализации.
Принципиально важно:
уровень связи и уровень доказанности — разные параметры.
Можно с высокой уверенностью доказать только амплификацию.
И можно с низкой уверенностью предполагать операционное управление.
Следовательно, запись:
II — высокая уверенность
методологически сильнее, чем:
VIII — низкая уверенность.
Шкала показывает глубину предполагаемых отношений, а не степень уверенности исследователя.
I. Совпадение интересов
Самый слабый уровень.
Внутренний субъект самостоятельно производит политический эффект, объективно выгодный внешнему актору.
Например:
радикализирует межэтнический конфликт;
ослабляет доверие к государству;
превращает часть граждан во внутренних чужих;
усиливает региональное отчуждение.
Но отсутствуют доказательства:
контакта;
финансирования;
содействия;
координации;
управления.
Корректная формула:
«Деятельность субъекта X объективно соответствует интересу внешнего субъекта Y».
Некорректная:
«Раз это выгодно Y, значит X работает на Y».
Правило:
выгода не доказывает причинность.
II. Амплификация
Внешний субъект сознательно увеличивает видимость уже существующего внутреннего политического продукта.
Это может быть:
цитирование;
републикация;
перевод;
алгоритмическое или рекламное продвижение;
публикация в иностранном медиа;
использование в собственной пропаганде;
селективное распространение наиболее конфликтных высказываний.
Ключевое различение:
использование продукта ; управление автором.
Внутренний автор может:
не знать об усилении;
не желать его;
быть политическим противником самого внешнего субъекта.
Именно на этом уровне особенно часто существует автономная инструментализация.
III. Контакт
Документирован прямой контакт внутреннего и внешнего субъектов.
Например:
встреча;
переписка;
телефонный разговор;
участие в совместном мероприятии;
профессиональное взаимодействие.
Но сам контакт ничего не говорит о его политической функции.
Поэтому:
контакт ; координация.
Для повышения уровня необходимо установить:
содержание контакта;
его регулярность;
обсуждавшиеся действия;
последовавшие решения.
IV. Материальная поддержка
Появляется доказанный материальный ресурс:
финансирование;
оплата поездок;
оборудование;
реклама;
помещение;
техническая инфраструктура;
стипендия;
оплаченная медиапродукция;
иные материальные преимущества.
Это существенно сильнее простого контакта.
Но и здесь действует правило:
финансирование ; управление.
Необходимо отдельно установить:
за что передан ресурс;
существовали ли условия;
было ли финансирование открытым или скрытым;
имел ли получатель редакционную или политическую автономию.
V. Организационное содействие
Внешний субъект не только передаёт ресурсы, но помогает внутреннему субъекту создавать способность действовать.
Например:
обучает персонал;
предоставляет технологии;
создаёт сеть;
организует мероприятия;
обеспечивает логистику;
даёт доступ к аудитории;
помогает создавать медиа;
поддерживает инфраструктуру.
Здесь отношения становятся глубже.
Однако внутренний субъект ещё может самостоятельно:
определять цели;
выбирать темы;
принимать политические решения.
Поэтому:
организационное содействие ; координация.
VI. Координация
Стороны согласовывают действия.
Признаками могут быть:
общий календарь;
распределение ролей;
согласование аудитории;
единая информационная линия;
синхронизация публикаций;
совместное планирование кампании.
Ключевой элемент:
общий план.
При этом синхронность действий сама по себе недостаточна.
Два субъекта могут независимо реагировать на одно и то же событие.
Поэтому:
временное совпадение ; доказанная координация.
VII. Постановка задач
Внешний субъект начинает определять конкретные действия внутреннего.
Например:
подготовить публикацию;
организовать мероприятие;
распространить нарратив;
собрать информацию;
найти посредника;
создать сеть;
атаковать определённую репутационную цель.
Для квалификации этого уровня желательно установить причинную цепь:
задание ; получение задания ; действие.
Это уже не просто союз политических интересов.
Появляется отношение:
заказчик — исполнитель.
VIII. Операционное управление
Возникает устойчивый управленческий цикл:
задание
; исполнение
; отчёт
; оценка
; корректировка
; новое задание.
Внешний субъект участвует не только в определении отдельной акции, но в управлении существенной частью деятельности внутреннего актора.
Здесь обоснованно употребление понятий:
управляемый субъект;
оператор;
куратор деятельности
при наличии соответствующих доказательств.
IX. Агентурная связь
Наиболее глубокий уровень.
Возможные признаки:
вербовка;
разведывательный куратор;
конспиративная связь;
тайная отчётность;
секретное финансирование;
задания разведывательного характера;
использование псевдонимов;
меры сокрытия отношений;
получение информации или выполнение действий в интересах иностранной специальной службы.
Это принципиально отличается от:
международного контакта;
иностранного гранта;
политического единомыслия;
юридического статуса «иностранного агента».
Агентурная связь должна доказываться как агентурная связь.
Она не выводится из предыдущих уровней автоматически.
Две координаты оценки
Для каждого случая необходимо устанавливать:
А. Уровень отношений — I–IX.
Б. Уровень уверенности — низкий, средний, высокий.
Например:
II / высокая — внешняя амплификация документирована, связи с первоначальным автором не установлено.
IV / высокая — финансирование доказано, политических заданий не обнаружено.
VI / средняя — существуют признаки координации, но причинная цепь реконструирована не полностью.
VIII / низкая — операционное управление является гипотезой.
Именно такая форма предотвращает лингвистический скачок:
«есть признаки связи» ; «есть управление» ; «это агент».
Иерархия источников
Для шкалы предлагается также различать доказательную силу источников.
Класс A. Прямые первичные материалы
Договоры.
Переписка.
Внутренние документы.
Прямые указания.
Записи коммуникаций с достоверно установленным происхождением.
Финансовые документы.
Класс B. Технические и финансовые следы
Транзакции.
Сетевые данные.
Метаданные.
Инфраструктурные связи.
Платёжные цепочки.
Техническая атрибуция.
Класс C. Подтверждённые свидетельства участников
Свидетельство человека, непосредственно участвовавшего в процессе, особенно если оно подтверждается независимыми материалами.
Класс D. Официальные судебные и следственные материалы
Необходимо различать:
обвинение;
следственную версию;
установленный судом факт;
признание вины;
вступивший в силу судебный вывод.
Само наличие обвинения ещё не превращает все изложенные в нём утверждения в окончательно доказанные факты.
Класс E. Качественные независимые расследования
Журналистские, исследовательские или академические материалы с прозрачной методологией и проверяемой доказательной базой.
Класс F. Косвенный политический анализ
Совпадения;
выгода;
риторическое сходство;
временная синхронность;
политическая логика.
Может создавать гипотезу.
Но редко способен самостоятельно доказать высокий уровень связи.
Основные запреты на логический скачок
Совпадение интересов ; управление.
Амплификация ; финансирование.
Финансирование ; координация.
Контакт ; постановка задач.
Координация ; агентурная связь.
Иностранная выгода ; иностранное происхождение.
Отсутствие доказанного управления ; отсутствие инструментализации.
И одновременно:
отсутствие доказательств управления ; доказательство скрытого управления.
Последнее различение принципиально.
Корректный вывод иногда должен звучать:
«не установлено».
Это не слабость анализа.
Это его точность.
Приложение 4. Матрица «намерение — механизм — политический эффект»
Компактная карта функциональных переворотов патриотических программ
Матрица показывает типовые ситуации, в которых патриотическая цель способна соединиться с механизмом, производящим противоположный государственный эффект.
Она не утверждает, что указанный эффект неизбежен.
Каждая цепь является гипотезой риска, требующей проверки по конкретному случаю.
Общая структура:
патриотическое намерение
; выбранный механизм
; социальная адаптация
; возможный функциональный переворот.
1. Укрепить русский народ
Намерение: защитить большинство, его культуру и историческую роль.
Механизм: превратить культурную центральность русских в преимущественное политическое право на государство.
Реакция: часть нерусских граждан начинает воспринимать своё гражданство как менее полное.
Риск: защитная этнизация меньшинств, снижение общероссийской идентичности, усиление национализма меньшинств.
2. Защитить русский язык
Намерение: сохранить единое коммуникационное пространство России.
Механизм: использовать русский язык не только как общий язык связи, но и как тест культурной правильности.
Реакция: дополнительные языки начинают восприниматься их носителями как объекты политической защиты.
Риск: язык меньшинства политизируется именно вследствие давления на него.
3. Защитить православное наследие
Намерение: сохранить историческую и духовную традицию России.
Механизм: превратить близость к православию в показатель нормативной российскости.
Реакция: граждане других религий ощущают необходимость дополнительно доказывать государственную принадлежность.
Риск: конфессионализация лояльности и защитная религиозная консолидация.
4. Создать сильную власть
Намерение: повысить управляемость и устойчивость государства.
Механизм: сжать различия между Россией, государством, действующей властью и руководителем.
Реакция: критическая информация становится политически рискованной.
Риск: деградация обратной связи, кадровой селекции и способности исправлять ошибки.
5. Предотвратить сепаратизм
Намерение: сохранить территориальную целостность.
Механизм: рассматривать сильную региональную или этническую идентичность как потенциально сепаратистскую.
Реакция: группа начинает защищать саму идентичность от воспринимаемого давления центра.
Риск: то, что было культурой, становится политическим вопросом.
6. Усилить государственный центр
Намерение: повысить единство управления.
Механизм: максимально уменьшить региональную субъектность и локальную обратную связь.
Реакция: центр всё легче воспринимается как внешняя административная сила.
Риск: регионализация политического недовольства и снижение психологической принадлежности общему государству.
7. Решить миграционную проблему
Намерение: контролировать границы, рынок труда и адаптацию.
Механизм: превратить «мигранта» из правового статуса в этническую категорию.
Реакция: подозрение распространяется на российских граждан сходной внешности или происхождения.
Риск: собственный гражданин становится символическим мигрантом в своей стране.
8. Бороться с миграционной преступностью
Намерение: повысить безопасность.
Механизм: переносить ответственность преступника на его этническую группу.
Реакция: группа консолидируется в защиту от коллективного обвинения.
Риск: рост взаимной этнизации преступности и недоверия.
9. Защитить традиционные ценности
Намерение: сохранить культурную преемственность.
Механизм: превратить определённый культурно-нравственный пакет в критерий полной политической принадлежности.
Реакция: часть граждан начинает описываться как «внутренне чужая» цивилизационно.
Риск: сужение политического «мы».
10. Защитить Россию от западного влияния
Намерение: сохранить суверенитет.
Механизм: объединить иностранного противника с российскими гражданами, имеющими международные интеллектуальные, профессиональные или культурные связи.
Реакция: растёт лояльностный налог и отчуждение международно ориентированных сред.
Риск: ослабление интеллектуальной проницаемости и появление новой аудитории для внешней инструментализации.
11. Восстановить историческое величие
Намерение: вернуть стране высокий статус.
Механизм: измерять величие прежде всего территориальным размером.
Реакция: интеграционные, экономические и человеческие издержки становятся вторичными.
Риск: экстенсивный размер увеличивается при возможном снижении интеграционного размера.
12. Защитить историческую память
Намерение: сохранить государственную преемственность.
Механизм: превратить одну историческую интерпретацию в экзамен на патриотизм.
Реакция: альтернативная память группы становится политическим символом сопротивления.
Риск: политизация исторических различий.
13. Уничтожить национализм меньшинства
Намерение: предотвратить этнический конфликт.
Механизм: распространить давление с радикального движения на более широкую этническую среду.
Реакция: умеренные представители группы получают общий опыт с радикалами.
Риск: индуцированный этнонационализм и расширение социальной базы радикалов.
14. Уничтожить экстремистскую организацию
Намерение: нейтрализовать угрозу.
Механизм: ограничиться уничтожением организационной структуры, не анализируя социальный механизм её воспроизводства.
Реакция: часть инфраструктуры исчезает, но аудитория и причины могут сохраниться.
Риск: возникновение новой структуры, подполье или героизация уничтоженной организации.
15. Бороться с иностранным влиянием
Намерение: защитить государственный суверенитет.
Механизм: смешать совпадение интересов, амплификацию, контакт, финансирование, координацию и агентурную связь.
Реакция: растёт количество ложноположительных обвинений.
Риск: дискредитация реальной контрразведывательной работы и производство дополнительного отчуждения.
16. Мобилизовать общество перед угрозой
Намерение: повысить готовность государства.
Механизм: поддерживать постоянное ощущение чрезвычайной опасности и широкого внутреннего врага.
Реакция: страх становится устойчивой формой политической организации.
Риск: чрезвычайная логика превращается из временного режима в постоянную политическую норму.
17. Информировать о межэтнических угрозах
Намерение: предупредить общество о реальных проблемах.
Механизм: систематически показывать наиболее конфликтные случаи и наиболее радикальных представителей.
Реакция: аудитория переоценивает распространённость крайностей.
Риск: медиагиперрепрезентация ; страх ; давление ; ответная радикализация.
18. Создать единую российскую идентичность
Намерение: укрепить общность граждан.
Механизм: сделать общероссийскую идентичность заменой этнических и региональных идентичностей, а не уровнем, связывающим их.
Реакция: проект воспринимается частью групп как ассимиляционный.
Риск: защитное усиление тех идентичностей, которые предполагалось сделать менее политически значимыми.
Итоговая формула матрицы
Во всех случаях повторяется одна структура:
патриотическое намерение
; неверно выбранный механизм укрепления
; адаптивная реакция общества
; противоположный политический эффект.
Именно поэтому патриотическую программу необходимо оценивать не только по первой стрелке:
«чего она хочет?»
Но по всей цепи:
«что она делает ; какую реакцию вызывает ; какой контур обратной связи создаёт?»
Приложение 5. Документы по Foreign Malign Influence, FIMI и Hybrid Threats
Документальный корпус и пределы его интерпретации
Настоящее приложение фиксирует ключевые официальные документы и публичные институциональные материалы США, Европейского союза и НАТО, необходимые для понимания современного аппарата операций влияния и гибридных угроз.
Принципиально важно не конструировать из них несуществующую «единую западную доктрину».
Американский foreign malign influence, европейский FIMI, натовские information threats / hybrid threats, американские военные Psychological Operations, более широкая военная работа с информационной средой и юридическая категория covert action имеют различную правовую природу, субъектов, цели и уровень нормативности. Их можно сопоставлять функционально, но нельзя механически объявлять одной системой.
Для корректной работы документы следует разделять минимум на четыре класса:
1. Описание иностранной угрозы.
Что государство считает операцией против себя.
2. Документы противодействия.
Как оно собирается обнаруживать, предотвращать и нейтрализовать такую угрозу.
3. Документы о собственных возможностях воздействия.
Военные и иные публично описанные инструменты работы с иностранными аудиториями.
4. Правовые основания скрытой деятельности.
Например, законодательное регулирование covert action.
Из документа класса 1 нельзя автоматически делать вывод о применении собственного аналогичного инструмента.
Из класса 3 — о конкретной операции.
Из класса 4 — о том, что конкретная законно возможная операция когда-либо была проведена против конкретного российского субъекта.
I. Соединённые Штаты Америки
1. Foreign Malign Influence Center — ODNI
Foreign Malign Influence Center, FMIC, действует внутри Office of the Director of National Intelligence как основной американский центр интеграции разведывательной информации по foreign malign influence. На текущей странице ODNI FMI определяется как подрывная, незаявленная, принудительная или преступная деятельность иностранных правительств, негосударственных акторов или их прокси, направленная на изменение общественных или политических установок, восприятия и поведения другой страны в интересах внешнего субъекта. FMIC начал работу 23 сентября 2022 года.
Значение для настоящей книги: американский официальный аппарат безопасности рассматривает иностранное влияние не только как распространение ложного сообщения, а как более широкий класс деятельности, связанный с воздействием на установки, восприятие и поведение.
Не доказывает: наличие американского управления конкретным российским движением.
2. CISA/FBI/ODNI. Securing Election Infrastructure Against the Tactics of Foreign Malign Influence Operations, апрель 2024
Совместное руководство CISA, FBI и ODNI особенно важно для настоящей теории. Оно прямо описывает иностранные операции, которые используют фиктивные аккаунты, реальных людей, действующих сознательно или несознательно, прокси-ресурсы, оплачиваемое влияние и адаптированный контент; отдельно отмечается стремление усиливать существующие социальные расколы и поляризацию. В документе также рассматривается использование генеративного ИИ для масштабирования синтетического контента.
В разделе об оплачиваемом влиянии руководство рассматривает использование влиятельных людей и организаций, которые могут не знать истинного иностранного происхождения заказчика; отдельно описывается использование социальных платформ для продвижения нарратива внутри конкретных групп аудитории.
Значение для теории: официальный американский документ признаёт как операционно значимые именно те механизмы, которые рассматриваются в этой книге:
существующий раскол;
witting/unwitting посредник;
прокси;
локализация;
амплификация;
скрытие происхождения.
Не доказывает: применение этих технологий Соединёнными Штатами против России.
Это документ об иностранной угрозе американской системе, а не признание конкретной собственной операции.
3. ODNI. Election Security Update, 29 июля 2024 года
В обновлении разведывательного сообщества США отдельно описывалось использование иностранными субъектами коммерческих PR- и маркетинговых фирм, адаптация контента под локальную аудиторию и использование witting and unwitting Americans для придания нарративам дополнительной достоверности. Документ также описывал использование социальных медиа для усиления политических и общественных разделений.
Для теории посредника особенно значима конструкция:
внешний актор ; локальный субъект ; локальный канал доверия ; внутренне выглядящий нарратив.
При этом сам документ демонстрирует необходимость различать сознательного посредника и человека, который может не понимать всей природы информационной цепочки.
4. FBI. Foreign Malign Influence and Higher Education, 18 октября 2024 года
FBI определяет FMI как широкий класс подрывных, незаявленных, принудительных или преступных действий иностранных субъектов и их прокси; материал прямо включает людей, способных действовать wittingly or unwittingly. Одновременно FBI специально отделяет FMI от легитимного открытого иностранного влияния — дипломатии, торговли, зарегистрированного лоббирования и нормального международного академического сотрудничества.
Это различение особенно важно для настоящей работы.
Из него следует методологический принцип:
иностранная связь сама по себе не является malign influence.
Иначе аналитик уничтожает границу между:
международным взаимодействием
и
скрытой враждебной деятельностью.
5. Information Operations / военная работа с информационной средой
Публичная Joint Doctrine Library Объединённого комитета начальников штабов США сохраняет информационную проблематику внутри общего корпуса совместной доктрины; часть детального содержания актуальных публикаций доступна через Joint Electronic Library с ограниченным доступом.
На уровне армии США в 2023 году была опубликована Army Doctrine Publication 3-13, Information, которая кодифицировала подход армии к использованию информации в многодоменных операциях. Публичное разъяснение армии прямо включает среди информационных задач информирование аудиторий, воздействие на угрозы и иностранных релевантных акторов, а также действия против способности противника использовать информацию.
Что это доказывает: воздействие в информационной среде является частью публично описанного военного инструментария США.
Что не доказывает: проведение определённой информационной операции против конкретного российского общественного движения.
6. Psychological Operations — DA PAM 600-3, 19 ноября 2024 года
Официальный документ армии США о Psychological Operations Branch формулирует постоянную роль подразделений PO как создание и закрепление желаемого поведения у выбранных иностранных лиц и групп ради военных и национальных целей США; среди основных видов деятельности указаны Military Information Support Operations и деятельность по линии DoD deception.
Этот документ принципиально отличается от материалов CISA или FBI о защите США от иностранного влияния.
Это уже публичное описание собственной способности воздействовать на иностранные аудитории.
Из него допустимо заключить:
США институционально обладают специализированными военными структурами влияния на иностранные целевые аудитории.
Из него недопустимо заключить:
что определённый российский националист, религиозный активист или региональное движение являются объектами или продуктами конкретной PO/MISO-операции.
7. Covert Action — 50 U.S.C. § 3093
Американское законодательство регулирует presidential findings и отчётность по covert action. В § 3093 covert action определяется как деятельность правительства США по воздействию на политические, экономические или военные условия за рубежом при намерении сохранить роль правительства США непубличной или официально непризнанной; закон одновременно перечисляет категории деятельности, которые в это определение не входят.
Это один из наиболее сильных документов в корпусе именно потому, что он устанавливает:
скрытое влияние на условия за рубежом существует в американском праве как отдельная категория государственной деятельности.
Но закон не доказывает:
конкретную операцию;
её цель;
объект;
посредника;
метод.
Формула:
правовая возможность ; доказательство конкретного применения.
II. Европейский союз
1. Strategic Compass for Security and Defence, 2022
Стратегический компас ЕС закрепил развитие EU Hybrid Toolbox и отдельного инструментария по Foreign Information Manipulation and Interference как часть более широкой архитектуры безопасности и устойчивости Союза.
Его значение состоит прежде всего в институционализации FIMI и hybrid threats как устойчивого направления европейской политики безопасности.
Но Strategic Compass является документом о безопасности и ответных возможностях ЕС.
Он не является доказательством единой европейской наступательной доктрины информационного управления иностранными обществами.
2. Council Conclusions on Foreign Information Manipulation and Interference, ST 11429/22, 18 июля 2022 года
Это один из наиболее важных первичных документов для настоящей книги.
Совет ЕС прямо характеризует FIMI как возможный элемент более широкой гибридной кампании и указывает на создание и эксплуатацию культурных и общественных трений в целях дестабилизации демократических обществ.
Для теории квазипатриотизма это принципиально.
Документ официального института ЕС признаёт сам механизм:
общественное различие
; трение
; сознательная эксплуатация трения
; политическая дестабилизация.
Именно это позволяет утверждать:
эксплуатация существующих социальных расколов является частью профессионального современного аппарата анализа операций влияния.
Однако документ описывает FIMI как угрозу ЕС и прямо связывает значительную часть обсуждаемой активности с Россией; он не является документом, доказывающим западную операцию против российских этнических отношений.
3. Identity-Based Disinformation/FIMI OSINT Guidelines, 2024
EEAS в 2024 году опубликовала отдельное практическое руководство по выявлению и анализу identity-based disinformation/FIMI. Руководство ориентировано на кампании, которые используют идентичностную дезинформацию и уязвимые социальные группы; сопутствующие материалы EEAS прямо описывают эксплуатацию тем расы, этничности, религии, пола и других маркеров для усиления страха, поляризации и общественного разделения.
Для настоящей теории это ещё одно подтверждение того, что:
идентичность рассматривается современными институтами безопасности как возможная поверхность информационной атаки.
При этом сам документ является инструментом обнаружения и контрмер, а не свидетельством наступательной операции ЕС.
4. Четвёртый ежегодный доклад EEAS по FIMI, 12 марта 2026 года
К 2026 году EEAS продолжил институционализированное ежегодное наблюдение за FIMI: четвёртый доклад строится на Response Framework, FIMI Toolbox и FIMI Deterrence Playbook, то есть FIMI рассматривается уже не как разовая информационная проблема, а как устойчивое направление анализа, реагирования и сдерживания.
Отдельный отчёт EEAS о деятельности за 2025 год, опубликованный 24 июня 2026 года, описывает меры, которые служба предпринимала в течение 2025 года для противодействия FIMI.
Следовательно, применительно к ЕС корректно говорить о сложившейся институциональной системе противодействия FIMI.
Но это всё ещё не даёт основания превращать понятие FIMI в доказательство существования единого центра управления российскими внутренними конфликтами.
5. Hybrid Threats — выводы Совета ЕС от 16 марта 2026 года
В выводах ST 7349/26 Совет ЕС включил в поле гибридных угроз целый комплекс действий: саботаж, вредоносную киберактивность, FIMI, вмешательство в выборы и инструментализацию миграции.
Сопроводительный материал Совета подчёркивает, что гибридные кампании способны быть направлены на фрагментацию общества и подрыв политического принятия решений; ЕС связывает с ответом на такие угрозы hybrid toolbox, правовые, дипломатические, ограничительные и иные инструменты.
Для настоящей книги важно:
FIMI рассматривается не изолированно, а как один из возможных компонентов более крупной комбинированной кампании.
Это соответствует принципу:
информационное воздействие может усиливаться другими политическими, кибернетическими, экономическими или инфраструктурными действиями.
III. НАТО
1. Hybrid Threats
По состоянию на обновление от 29 января 2026 года НАТО рассматривает гибридные угрозы как сочетание военных и невоенных, открытых и скрытых методов; публичный материал Альянса перечисляет среди них, в частности, пропаганду, обман, саботаж, кибератаки, экономическое давление и другие инструменты воздействия на государственные институты, общественное мнение и безопасность.
Для теории важно:
гибридность состоит не в наличии какой-то одной секретной технологии, а в сочетании различных инструментов в одной стратегической логике.
2. NATO’s Approach to Counter Information Threats, 18 октября 2024 года
Подход НАТО к противодействию информационным угрозам был одобрен министрами обороны стран Альянса 18 октября 2024 года. НАТО определяет информационные угрозы через намеренную, вредоносную, манипулятивную и координированную деятельность государственных и негосударственных субъектов и включает в эту область information operations, иностранную информационную манипуляцию и вмешательство, а также дезинформацию.
Архитектура реакции включает:
понимание;
предотвращение;
сдерживание и смягчение;
восстановление после воздействия.
НАТО также указывает на анализ уязвимостей, использованных враждебным актором, и на общественную устойчивость как элемент защиты.
Для настоящей теории это поддерживает тезис:
уязвимость общества является переменной эффективности информационной операции.
Но данный документ — публичная рамка контрмер НАТО, а не доказательство конкретной наступательной кампании Альянса против России.
3. Cognitive Warfare
Здесь необходима особая терминологическая осторожность.
Allied Command Transformation НАТО публично сообщает, что управляет Cognitive Warfare Exploratory Concept в рамках более широкой Warfare Development Agenda. То есть речь идёт об исследуемой и развиваемой концептуальной области, а не о достаточном основании называть её универсальной окончательно утверждённой наступательной доктриной всего НАТО.
ACT описывает cognitive warfare через влияние на индивидуальные и групповые когнитивные процессы, восприятие, решения и поведение и связывает предмет с военными и невоенными воздействиями.
Корректная формула:
«концептуальные разработки NATO Allied Command Transformation в области cognitive warfare».
Некорректная без дополнительных оснований:
«утверждённая секретная доктрина НАТО по когнитивному управлению российским населением».
IV. Что документальный корпус действительно позволяет утверждать
После сопоставления официальных материалов можно сделать несколько достаточно сильных выводов.
1. Операции влияния рассматриваются современными западными институтами безопасности как реальный класс политико-информационной деятельности
Это следует из институционального существования FMIC в США, FIMI-системы ЕС и натовской архитектуры counter information threats / hybrid threats.
2. Эксплуатация существующих расколов признаётся реальным механизмом
Совместное американское руководство 2024 года описывает усиление существующих социальных разделений и поляризации, а выводы Совета ЕС 2022 года — создание и эксплуатацию культурных и общественных трений.
Следовательно, тезис настоящей книги:
«конфликт необязательно создавать; его можно найти и усилить»
соответствует профессиональному аппарату современных официальных институтов безопасности.
3. Сознательные и несознательные локальные посредники входят в официальный американский аппарат анализа
Это прямо отражено в материалах ODNI, FBI и совместном руководстве CISA/FBI/ODNI.
Следовательно, принцип:
«полезный для операции человек не обязательно является сознательным агентом»
имеет серьёзное документальное основание.
4. Собственные американские военные возможности воздействия на иностранные аудитории документированы публично
Army Doctrine Publication 3-13 описывает военную работу с информационной средой, а документ Psychological Operations Branch прямо фиксирует задачу формирования желаемого поведения у выбранных иностранных лиц и групп.
Поэтому утверждение:
«западные государства только изучают чужое влияние и не обладают собственными средствами информационно-психологического воздействия»
было бы фактически неверным применительно к публично описанным возможностям США.
Но наличие способности остаётся отличным от доказательства конкретного применения.
5. Американское право прямо предусматривает категорию скрытого воздействия на условия за рубежом
Это следует из определения covert action в 50 U.S.C. § 3093.
Поэтому саму возможность скрытого внешнего воздействия государства нельзя отвергать как конспирологическую по определению.
Но опять:
правовая категория ; конкретная операция.
V. Чего этот корпус не доказывает
Он не доказывает существование единого западного штаба, управляющего российским квазипатриотизмом.
Он не доказывает, что русское этнонационалистическое движение, православное движение, региональная группа или конкретный публицист связаны с иностранным субъектом.
Он не позволяет считать защитный документ НАТО или ЕС признанием наступательной операции.
Он не позволяет выводить агентурную связь из гранта, контакта, конференции, публикации или совпадения политических интересов.
Он не позволяет использовать 50 U.S.C. § 3093 как доказательство конкретной covert action против России; эта норма устанавливает правовую категорию и процедуру, а не перечень всех реально проведённых операций.
Он не позволяет представлять Cognitive Warfare Exploratory Concept ACT как доказательство приказа НАТО проводить конкретную когнитивную операцию против российского общества.
VI. Методологический вывод
Из всего документального корпуса следует позиция, существенно более сложная, чем два привычных полюса:
«никакого внешнего воздействия нет»
и
«всем управляют иностранные спецслужбы».
Первый тезис противоречит публично документированному существованию:
операций влияния;
прокси;
сознательных и несознательных посредников;
психологических операций;
военных информационных возможностей;
правовых механизмов covert action.
Второй тезис нарушает собственные стандарты доказательности, необходимые для атрибуции конкретной операции.
Поэтому правильная формула настоящей книги:
не отрицать внешнее вмешательство из страха перед конспирологией, но и не превращать возможность вмешательства в доказательство его существования.
В каждом конкретном случае необходимо восстанавливать цепь:
внешний субъект
; внутренний посредник
; тип связи
; ресурс
; нарратив
; действие
; аудитория
; политический эффект.
А затем указывать отдельно:
уровень связи I–IX
и
уровень доказательной уверенности.
Только такая конструкция позволяет одновременно быть:
достаточно реалистичным, чтобы видеть реальные операции;
и
достаточно строгим, чтобы не производить вымышленные.
Именно в этом состоит антиконспирологическая контрразведывательная точность.
**************
Приложение 6. Хронология исторических кейсов
Методологическое замечание
Исторические кейсы, приведённые в настоящем приложении, не являются доказательством теории по аналогии.
Из того, что определённая последовательность событий однажды привела к распаду государства, не следует, что сходный элемент неизбежно даст тот же результат в другом обществе.
Тем более нельзя строить примитивные цепочки:
«так было в Югославии — значит, так будет в России»
или:
«так устроена Швейцария — значит, достаточно перенести её институты».
Историческая среда каждого государства уникальна.
Различаются:
демография;
география;
международное положение;
структура элит;
экономика;
историческая память;
институты;
культурные границы.
Поэтому задача сравнительной хронологии другая.
Она позволяет увидеть повторяющиеся механизмы:
как культурное различие становится политической иерархией;
как групповая идентичность территориализируется;
как центр превращается в символически внешнюю силу;
как коллективная ответственность усиливает групповую консолидацию;
как внешние акторы используют существующие внутренние трещины;
и, напротив, какие институты способны сделать множественные идентичности совместимыми.
Исторический кейс здесь — не пророчество.
Это диагностическая лаборатория механизма.
I. Российская империя
1833. «Православие — Самодержавие — Народность»
В николаевскую эпоху формируется система «официальной народности», связанная прежде всего с С. С. Уваровым. Триада отвечала на проблему политической легитимации империи через соединение православной традиции, самодержавной власти и представления о национальной самобытности. В образовательной и государственной политике эта формула приобрела охранительную функцию.
Диагностическое значение: историческая формула может выполнять стабилизирующую функцию в одном институциональном контексте и приобретать иную функцию при переносе в совершенно другую социальную систему.
1863–1914. Западные окраины и политика русификации
После польского восстания 1863 года национальный вопрос в западных губерниях империи всё больше связывается с проблемой политической надёжности, языка, образования, религии и соотношения польского и русского культурного влияния. Исследования национальной политики поздней империи показывают усиление национализирующих и русификационных практик в западных пограничных территориях.
Диагностическое значение: культурный вопрос приобретает политическую функцию, когда язык, образование и происхождение становятся показателями государственной надёжности.
Конец XIX — начало XX века. Национализация политического пространства
Поздняя империя сталкивается одновременно с русским национализмом, польским, украинским, еврейским, финляндским, прибалтийскими и иными национальными вопросами. Возникает фундаментальная проблема многонациональной империи:
как соединить политическую централизацию с растущей субъектностью народов и регионов?
После революции 1905 года и возникновения массовой политики национальный вопрос ещё сильнее входит в парламентскую, общественную и публицистическую сферу.
Диагностическое значение: модернизация способна не уменьшать этническую идентичность, а предоставлять ей новые инструменты массовой политической организации.
1917–1922. Распад имперского центра и территориализация идентичностей
Кризис государственной власти в 1917 году резко изменил значение ранее существовавших этнических и региональных различий. Там, где уже существовали национальные элиты, территориальные проекты и собственные политические институты, ослабление центра создавало возможности для перехода от культурной субъектности к государственному самоопределению.
Основной вывод российского имперского кейса:
различие само по себе не разрушило империю.
Критической стала комбинация:
**различие
политическая мобилизация
территориальная субъектность
кризис центра
конкурирующие проекты будущего.**
II. СССР
1920-е годы. Коренизация и институционализация национальностей
Советская национальная политика 1920-х годов сочетала построение централизованного государства с созданием национально-территориальных институтов, продвижением местных языков и формированием национальных кадров. В исследовательской литературе эта система получила, в частности, характеристику «affirmative action empire».
Это был исторически необычный механизм:
государство стремилось бороться с национализмом не только подавлением, но и институциональным признанием национальной субъектности.
1930-е годы. Изменение национальной политики
В дальнейшем политика существенно менялась. Усиливались:
централизация;
роль русского языка и русской культуры;
секьюритизация отдельных национальных вопросов;
подозрение к некоторым трансграничным этническим группам.
Исследования советской национальной политики фиксируют этот поворот уже в 1930-е годы.
Диагностическое значение: один и тот же государственный аппарат способен сначала усиливать институциональную национальную субъектность, а затем воспринимать часть созданных им же субъектностей как риск безопасности.
1940-е годы. Коллективная этническая ответственность и депортации
Во время и после Второй мировой войны советское государство осуществило депортации ряда народов и этнических групп. Документы по депортации крымских татар прямо формулировали обвинение в коллективной форме и предписывали выселение народа как категории; документированы также депортации чеченцев и ингушей.
Для нашей теории особенно важно не только само принуждение, но его категориальная структура:
действия части людей
; обвинение коллективного субъекта
; санкция против группы как группы.
Это одна из наиболее выраженных исторических форм коллективизации ответственности.
Конец 1980-х — 1991 год. Национальные республики и кризис союзного центра
В позднесоветский период экономический и политический кризис совпал с резким усилением республиканской политической субъектности. В Прибалтике, на Кавказе и в других республиках национальные движения всё активнее ставили вопрос уже не только о культурных правах, но о политическом суверенитете. После кризиса 1991 года союзный центр утратил способность удерживать прежнюю государственную конструкцию; к декабрю 1991 года СССР прекратил существование.
При этом было бы ошибкой выводить распад СССР из одного национального фактора.
Сочетались:
экономический кризис;
кризис коммунистической идеологии;
конфликт союзных и республиканских элит;
институциональная структура федерации;
ослабление центра;
массовые национальные движения;
внешняя международная среда.
Диагностическое значение: национально-территориальные институты не обязательно производят распад, но при кризисе центральной легитимности могут предоставить уже готовую инфраструктуру альтернативной государственности.
III. Российская Федерация
1991–1994. Чеченская деидентификация с российским центром
На фоне распада СССР чеченское национальное движение быстро перешло от этнополитической мобилизации к проекту отдельной государственности, связанному с Джохаром Дудаевым.
Для нашей модели важен сам качественный переход:
этническое «мы»
; территориальное «мы»
; отдельный политический субъект
; претензия на суверенитет.
1994–1996. Первая чеченская война
Вооружённый конфликт радикально повысил цену уже существовавшего политического разрыва.
К этому моменту спор происходил уже не о:
языке;
культурной автономии;
региональных полномочиях,
а о:
государственной принадлежности территории.
Чеченский кейс особенно важен как пример того, почему этническую идентичность, региональную субъектность, автономизм и сепаратизм нельзя смешивать в одну категорию.
Если государственная политика начинает видеть последний уровень уже в первом, она рискует разрушить пространство промежуточных решений.
2006. Кондопога
В конце августа — начале сентября 2006 года локальный криминально-бытовой конфликт в карельской Кондопоге после убийства двух местных жителей перерос в этнические беспорядки и антиикавказскую мобилизацию. Исследователи рассматривали Кондопогу как показательный случай того, как локальное событие может быстро получить общегрупповую этническую интерпретацию.
Схема:
локальный конфликт
; этническая маркировка
; мобилизация внешних националистических активистов
; коллективизация образа виновного
; конфликт групп.
Это хороший пример вирусной этнизации события.
2010. Манежная площадь
11 декабря 2010 года убийство болельщика Егора Свиридова стало мобилизационным триггером массовой националистической акции на Манежной площади в Москве. В ходе беспорядков звучали этнонационалистические лозунги и происходили нападения на людей, воспринимавшихся как выходцы с Кавказа.
Диагностическое значение: индивидуальное преступление способно превратиться в символ коллективной этнической угрозы, если уже существует готовая интерпретационная инфраструктура.
2013. Бирюлёво
В октябре 2013 года убийство Егора Щербакова, в котором подозрение было направлено на выходца с Кавказа, стало поводом для массовых антимигрантских беспорядков в московском Бирюлёве; после них последовали масштабные проверки и задержания мигрантов.
Особенно важен механизм категориального переноса:
конкретное убийство
; мигрантская проблема
; этническая проблема
; коллективная мобилизация.
2024. Теракт в «Крокус Сити Холле» и риск коллективной атрибуции
После теракта 22 марта 2024 года, основные подозреваемые по которому были выходцами из Таджикистана, правозащитные наблюдатели фиксировали рост этнических преследований и нападений на мигрантов из Центральной Азии и других людей неславянской внешности. При этом российское руководство публично предостерегало от использования теракта для разжигания ксенофобии.
Для настоящей теории принципиален не вопрос о виновности конкретных подозреваемых, а опасность перехода:
террорист ; происхождение террориста ; группа происхождения ; массовая подозрительность.
Именно в момент тяжёлого преступления индивидуализация ответственности проходит самый сложный государственный тест.
IV. Югославия
Югославский кейс особенно часто используется в политической публицистике как универсальная аналогия распада многонационального государства.
Это методологически неверно.
Югославия показывает не то, что:
«многонациональность ведёт к распаду».
Она показывает, насколько опасным может стать совпадение нескольких факторов:
экономического и политического кризиса;
ослабления общего центра;
конкуренции республиканских элит;
этнонациональной мобилизации;
территориализированных идентичностей;
исторических страхов;
массового насилия;
внешнего международного вмешательства.
После распада федерации наиболее разрушительный конфликт развернулся в Боснии и Герцеговине в 1992–1995 годах, где борьба основных этнополитических субъектов приобрела прямой территориальный характер и сопровождалась политикой создания этнически однородных пространств. События в Сребренице в июле 1995 года международные судебные институты квалифицировали как геноцид.
Диагностическая цепь:
идентичность
; политическая национализация
; территориализация
; конкурирующие суверенитеты
; экзистенциализация противника
; борьба за этнически контролируемое пространство.
Главный вывод:
этническое различие становится особенно опасным тогда, когда практически совпадает с политической и территориальной границей.
V. Пакистан и Бангладеш
Этот кейс особенно важен потому, что показывает пределы одной общей религиозной идентичности.
После раздела Британской Индии в 1947 году Пакистан состоял из двух территориально разорванных частей — западной и восточной, разделённых более чем тысячей миль территории Индии. Население Восточного Пакистана в основном говорило на бенгальском языке и обладало собственной мощной культурной идентичностью; политико-экономическое преобладание Западного Пакистана становилось источником устойчивого недовольства.
В 1948 году центральная власть закрепляла урду в качестве государственного языка, что стало одним из факторов Бенгальского языкового движения; в 1952 году языковые протесты в Дакке привели к человеческим жертвам.
К 1970–1971 годам языковая, экономическая и политическая трещины соединились с кризисом представительства и власти. Война 1971 года завершилась образованием независимого Бангладеш.
Диагностическое значение:
общая религия оказалась недостаточной метаидентичностью при одновременном существовании:
языкового неравенства;
регионального отчуждения;
экономических претензий;
кризиса политического представительства;
географической обособленности.
Формальное единство идентичности не компенсирует структурное неравенство принадлежности.
VI. Руанда
Руандийский кейс относится уже к крайней стадии групповой фашизации.
Его нельзя сводить к формуле:
«два древних этноса всегда ненавидели друг друга».
Критически важны:
историческая институционализация групповых категорий;
политическая борьба;
вооружённый конфликт;
экстремистская пропаганда;
конструирование экзистенциального врага;
дегуманизация;
организованное массовое насилие.
В 1994 году был осуществлён геноцид против тутси; ООН в современных материалах указывает, что более миллиона людей — преимущественно тутси, а также хуту и другие противники геноцида — были систематически убиты менее чем за три месяца. ООН отдельно подчёркивает роль предшествовавшей пропаганды, дезинформации и языка ненависти в усилении этнической напряжённости.
Сенсограмма крайней фашизации:
категоризация
; политическая иерархия
; коллективный враг
; дегуманизация
; моральное исключение
; исключительное насилие.
Руанда показывает, почему дегуманизацию необходимо диагностировать значительно раньше, чем она превращается в массовое насилие.
VII. Северная Ирландия
Северная Ирландия представляет контркейс не потому, что конфликт полностью исчез.
Она важна потому, что показывает возможность институционального решения без требования уничтожить исходные идентичности.
Конфликт, известный как Troubles, продолжался около трёх десятилетий и соединял национальную, политическую и в значительной степени конфессиональную линии разделения.
Белфастское соглашение 10 апреля 1998 года закрепило принцип согласия относительно конституционного статуса Северной Ирландии, «паритет уважения» двух сообществ, право человека идентифицировать себя британцем, ирландцем или обоими и соответствующее право на британское, ирландское либо двойное гражданство; одновременно были созданы институты разделения власти и структуры Север—Юг и Восток—Запад.
С точки зрения нооэтнизма особенно важна формула:
мир не потребовал уничтожить британскую или ирландскую идентичность.
Институциональная конструкция пыталась сделать их политически совместимыми.
Контрсенсограмма:
конфликтующие идентичности
; взаимное признание
; равенство достоинства
; множественная принадлежность
; совместные институты
; снижение насильственной несовместимости.
VIII. Швейцария
Швейцария также не является готовой моделью для механического копирования.
Её история, размер и институциональное развитие отличаются от российских.
Но она демонстрирует важный факт:
языковое различие не обязано становиться государственно-разрушительной границей.
Швейцария официально четырёхъязычна: немецкий, французский, итальянский и ретороманский языки обладают институционально признанным статусом; страна включает 26 кантонов, четыре из которых официально многоязычны, а в школьной системе предусмотрено изучение как минимум ещё одного национального языка.
Здесь сочетаются:
сильные территориальные и языковые идентичности;
федерализм;
общая государственная идентичность;
многоуровневое управление;
институционализированное признание различий.
Швейцарский пример не доказывает, что многоязычие всегда безопасно.
Он доказывает более скромный и важный тезис:
многоязычие совместимо с долговременной государственностью, если различия встроены в работающую общую политическую систему.
IX. Южная Африка
Южная Африка представляет противоположный тип исторического перехода.
При апартеиде расовая классификация была не только общественным предубеждением, но частью официальной правовой и политической иерархии.
Переход 1990-х годов означал демонтаж именно институционализированной системы неравной принадлежности.
27 апреля 1994 года прошли первые демократические выборы с всеобщим участием; 10 мая Нельсон Мандела вступил в должность президента. 15 апреля 1996 года начались первые официальные слушания Комиссии истины и примирения; новая Конституция была подписана 10 декабря 1996 года и вступила в действие 4 февраля 1997 года.
Южноафриканский опыт также нельзя идеализировать.
Социальное неравенство, насилие и глубокие исторические последствия прошлого не исчезли в момент изменения права.
Но произошло фундаментальное изменение политической архитектуры:
формальная иерархия групп была заменена принципом общего гражданства.
Диагностическое значение: отмена правовой иерархии необходима, но для долговременной интеграции её должно сопровождать производство реального доверия, социальных связей и общей политической идентичности.
X. Документированные операции влияния
1980-е годы. Советская кампания вокруг происхождения СПИДа
Американские дипломатические документы 1986 года фиксируют кампанию, в которой распространялось утверждение, что вирус СПИДа был создан Соединёнными Штатами в ходе исследований биологического оружия в Форт-Детрике. Государственный департамент США характеризовал её как советски инспирированную дезинформационную кампанию и сообщал, что к концу 1986 года соответствующие утверждения появлялись более чем в пятидесяти странах и советских радиопередачах более чем на двадцати языках.
Для настоящей теории важно не политически соглашаться с каждой американской атрибуцией, а увидеть документированную модель:
нарратив
; международное размножение
; локальные медиасреды
; адаптация
; массовое восприятие.
2016 год. Российское воздействие через социальные медиа в США
Двухпартийное расследование Комитета по разведке Сената США пришло к выводу, что российское Internet Research Agency использовало социальные платформы для вмешательства в американскую политическую среду и более широко — для усиления общественного разлада. В отчёте особенно отмечалась эксплуатация расовой тематики; публичное резюме комитета прямо говорит об использовании уже существующих внутренних разделений американского общества.
Этот кейс особенно ценен для настоящей концепции, поскольку показывает:
внешнему субъекту необязательно изобретать новый раскол.
Можно использовать уже существующие:
расовые;
идеологические;
миграционные;
политические
противоречия.
Именно это и называется в настоящей работе экзогенной инструментализацией эндогенного конфликта.
2024 год. Обвинение сотрудников RT в скрытом финансировании американской медиакомпании
4 сентября 2024 года Министерство юстиции США предъявило двум сотрудникам RT обвинения в связи со схемой, которая, по версии обвинения, включала почти 10 млн долларов скрытого финансирования американской компании по производству онлайн-контента, использование фиктивных персон и сокрытие реального источника средств. Поскольку речь идёт об обвинительном материале, утверждения стороны обвинения нельзя автоматически описывать как окончательно установленные судебные факты.
С точки зрения девятиуровневой шкалы этот кейс важен как иллюстрация того, почему необходимо отдельно доказывать:
финансирование;
организационное содействие;
координацию;
управление.
Одно не должно автоматически подменяться другим.
XI. Сравнительный вывод
Исторические кейсы не создают универсального закона.
Но позволяют выделить повторяющиеся комбинации риска.
Одна из них:
**различие
политическая иерархия
групповое подозрение
коллективизация ответственности
территориальная концентрация
кризис центра
мобилизация элит
благоприятная внешняя среда
= повышенный риск дезинтеграции.**
И противоположная:
**различие
равенство принадлежности
индивидуализация ответственности
перекрёстные связи
институциональная совместимость
множественная идентичность
работающий общий политический уровень
= повышенная вероятность сохранения сложного государства.**
Ни одна формула не детерминистична.
Но именно поэтому историческая хронология полезна.
Она показывает не судьбу.
Она показывает механизмы, которые изменяют вероятность различных судеб.
Приложение 7. Библиография
1. Работы В. К. Петросяна, образующие непосредственный концептуальный корпус
Петросян В. К. (Вадимир). Россия будущего: Фашизм и Распад или Нооэтнизм и Суперразвитие. В 7 т.
Т. I. Фашизм: общая теория и фашистская ретроспектива.
Т. II. Всемирная морфология фашизма.
Т. III. Россия и механизм саморазрушения.
Т. IV. Нооэтнизм.
Т. V. Эконооэтнизм.
Т. VI. Нооэтническое суперразвитие России.
Т. VII. От Нооэтнизма к аронтическому человечеству.
Петросян В. К. (Вадимир). Россия будущего: Фашизм и Распад или Нооэтнизм и Суперразвитие. Суперкомпендиум.
Настоящий компендиум следует рассматривать как самостоятельную постсемитомную работу, использующую и развивающую понятийный аппарат прежде всего томов III–VII.
2. Фашизм, тоталитаризм, политическая сакрализация
Arendt, Hannah. The Origins of Totalitarianism. New York: Harcourt, Brace, 1951.
Eatwell, Roger. Fascism: A History. London: Chatto & Windus, 1995.
Gentile, Emilio. The Sacralization of Politics in Fascist Italy. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1996.
Gentile, Emilio. Politics as Religion. Princeton: Princeton University Press, 2006.
Griffin, Roger. The Nature of Fascism. London: Pinter, 1991.
Iordachi, Constantin, ed. Comparative Fascist Studies: New Perspectives. London: Routledge, 2010.
Mann, Michael. Fascists. Cambridge: Cambridge University Press, 2004.
Mosse, George L. The Nationalization of the Masses: Political Symbolism and Mass Movements in Germany from the Napoleonic Wars through the Third Reich. New York: Howard Fertig, 1975.
Paxton, Robert O. The Anatomy of Fascism. New York: Alfred A. Knopf, 2004.
Payne, Stanley G. A History of Fascism, 1914–1945. Madison: University of Wisconsin Press, 1995.
Stanley, Jason. How Fascism Works: The Politics of Us and Them. New York: Random House, 2018.
3. Нации, национализм и этнические границы
Anderson, Benedict. Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. London: Verso, 1983; rev. ed. 1991.
Barth, Fredrik, ed. Ethnic Groups and Boundaries: The Social Organization of Culture Difference. Oslo: Universitetsforlaget; London: Allen & Unwin, 1969.
Billig, Michael. Banal Nationalism. London: Sage, 1995.
Breuilly, John. Nationalism and the State. Manchester: Manchester University Press, 1982.
Brubaker, Rogers. Nationalism Reframed: Nationhood and the National Question in the New Europe. Cambridge: Cambridge University Press, 1996.
Brubaker, Rogers. Ethnicity without Groups. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2004.
Connor, Walker. Ethnonationalism: The Quest for Understanding. Princeton: Princeton University Press, 1994.
Gellner, Ernest. Nations and Nationalism. Ithaca: Cornell University Press, 1983.
Hobsbawm, Eric J. Nations and Nationalism since 1780: Programme, Myth, Reality. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.
Smith, Anthony D. National Identity. Reno: University of Nevada Press, 1991.
Wimmer, Andreas. Ethnic Boundary Making: Institutions, Power, Networks. Oxford: Oxford University Press, 2013.
4. Социальная идентичность, предубеждение и межгрупповые отношения
Allport, Gordon W. The Nature of Prejudice. Reading, MA: Addison-Wesley, 1954.
Brewer, Marilynn B. “The Psychology of Prejudice: Ingroup Love or Outgroup Hate?” Journal of Social Issues 55, no. 3 (1999): 429–444.
Chirot, Daniel, and Clark McCauley. Why Not Kill Them All? The Logic and Prevention of Mass Political Murder. Princeton: Princeton University Press, 2006.
Pettigrew, Thomas F., and Linda R. Tropp. “A Meta-Analytic Test of Intergroup Contact Theory.” Journal of Personality and Social Psychology 90, no. 5 (2006): 751–783.
Staub, Ervin. The Roots of Evil: The Origins of Genocide and Other Group Violence. Cambridge: Cambridge University Press, 1989.
Tajfel, Henri, and John C. Turner. “An Integrative Theory of Intergroup Conflict.” In The Social Psychology of Intergroup Relations, edited by William G. Austin and Stephen Worchel, 33–47. Monterey, CA: Brooks/Cole, 1979.
Turner, John C., Michael A. Hogg, Penelope J. Oakes, Stephen D. Reicher, and Margaret S. Wetherell. Rediscovering the Social Group: A Self-Categorization Theory. Oxford: Blackwell, 1987.
5. Этнические конфликты, гражданские войны, федерализм
Cederman, Lars-Erik, Andreas Wimmer, and Brian Min. “Why Do Ethnic Groups Rebel? New Data and Analysis.” World Politics 62, no. 1 (2010): 87–119.
Elazar, Daniel J. Exploring Federalism. Tuscaloosa: University of Alabama Press, 1987.
Fearon, James D., and David D. Laitin. “Ethnicity, Insurgency, and Civil War.” American Political Science Review 97, no. 1 (2003): 75–90.
Gurr, Ted Robert. Minorities at Risk: A Global View of Ethnopolitical Conflicts. Washington, DC: United States Institute of Peace Press, 1993.
Hale, Henry E. The Foundations of Ethnic Politics: Separatism of States and Nations in Eurasia and the World. Cambridge: Cambridge University Press, 2008.
Horowitz, Donald L. Ethnic Groups in Conflict. Berkeley: University of California Press, 1985.
Lake, David A., and Donald Rothchild, eds. The International Spread of Ethnic Conflict: Fear, Diffusion, and Escalation. Princeton: Princeton University Press, 1998.
Lijphart, Arend. Democracy in Plural Societies: A Comparative Exploration. New Haven: Yale University Press, 1977.
McGarry, John, and Brendan O’Leary, eds. The Politics of Ethnic Conflict Regulation: Case Studies of Protracted Ethnic Conflicts. London: Routledge, 1993.
Roeder, Philip G. Where Nation-States Come From: Institutional Change in the Age of Nationalism. Princeton: Princeton University Press, 2007.
Watts, Ronald L. Comparing Federal Systems. Montreal & Kingston: McGill-Queen’s University Press.
6. Российская империя и национальный вопрос
Aoshima, Yoko, and Darius Stali;nas, eds. The Tsar, the Empire, and the Nation: Dilemmas of Nationalization in Russia’s Western Borderlands, 1905–1915. Budapest: Central European University Press, 2021.
Hosking, Geoffrey. Russia: People and Empire, 1552–1917. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997.
Kappeler, Andreas. The Russian Empire: A Multiethnic History. Harlow: Longman, 2001.
Lieven, Dominic. Empire: The Russian Empire and Its Rivals. New Haven: Yale University Press, 2000.
Lohr, Eric. Nationalizing the Russian Empire: The Campaign against Enemy Aliens during World War I. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2003.
Stali;nas, Darius. Making Russians? Meaning and Practice of Russification in Lithuania and Belarus after 1863. Amsterdam: Rodopi, 2007.
Weeks, Theodore R. Nation and State in Late Imperial Russia: Nationalism and Russification on the Western Frontier, 1863–1914. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1996.
Исследовательская литература по западным губерниям империи подтверждает необходимость различать общую имперскую интеграцию, русификацию, национализацию и ситуативные политики центра, а не объединять их в один неизменный режим.
7. СССР и постсоветская национальная политика
Brubaker, Rogers. Nationalism Reframed. Cambridge: Cambridge University Press, 1996.
Hale, Henry E. The Foundations of Ethnic Politics. Cambridge: Cambridge University Press, 2008.
Hirsch, Francine. Empire of Nations: Ethnographic Knowledge and the Making of the Soviet Union. Ithaca: Cornell University Press, 2005.
Martin, Terry. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923–1939. Ithaca: Cornell University Press, 2001.
Roeder, Philip G. Where Nation-States Come From. Princeton: Princeton University Press, 2007.
Slezkine, Yuri. “The USSR as a Communal Apartment, or How a Socialist State Promoted Ethnic Particularism.” Slavic Review 53, no. 2 (1994): 414–452.
Suny, Ronald Grigor. The Revenge of the Past: Nationalism, Revolution, and the Collapse of the Soviet Union. Stanford: Stanford University Press, 1993.
Работы по коренизации показывают, насколько важную роль играло сознательное создание национально-территориальных, языковых и кадровых институтов в ранней советской системе.
8. Чечня и Кавказ
Cornell, Svante E. Small Nations and Great Powers: A Study of Ethnopolitical Conflict in the Caucasus. London: RoutledgeCurzon, 2001.
Evangelista, Matthew. The Chechen Wars: Will Russia Go the Way of the Soviet Union? Washington, DC: Brookings Institution Press, 2002.
Hughes, James. Chechnya: From Nationalism to Jihad. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2007.
Lieven, Anatol. Chechnya: Tombstone of Russian Power. New Haven: Yale University Press, 1998.
9. Миграция, аккультурация и отношение к мигрантам
Berry, John W. “Immigration, Acculturation, and Adaptation.” Applied Psychology 46, no. 1 (1997): 5–34.
Esses, Victoria M., John F. Dovidio, Lynne M. Jackson, and Tamara L. Armstrong. “The Immigration Dilemma: The Role of Perceived Group Competition, Ethnic Prejudice, and National Identity.” Journal of Social Issues 57, no. 3 (2001): 389–412.
Joppke, Christian. Immigration and the Nation-State: The United States, Germany, and Great Britain. Oxford: Oxford University Press, 1999.
Koopmans, Ruud, Paul Statham, Marco Giugni, and Florence Passy. Contested Citizenship: Immigration and Cultural Diversity in Europe. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2005.
10. Югославия, Бангладеш, Руанда, Северная Ирландия, Южная Африка
Bass, Gary J. The Blood Telegram: Nixon, Kissinger, and a Forgotten Genocide. New York: Knopf, 2013.
Des Forges, Alison. Leave None to Tell the Story: Genocide in Rwanda. New York: Human Rights Watch, 1999.
Gagnon, V. P., Jr. The Myth of Ethnic War: Serbia and Croatia in the 1990s. Ithaca: Cornell University Press, 2004.
McGarry, John, and Brendan O’Leary. Explaining Northern Ireland: Broken Images. Oxford: Blackwell, 1995.
Raghavan, Srinath. 1971: A Global History of the Creation of Bangladesh. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2013.
Straus, Scott. The Order of Genocide: Race, Power, and War in Rwanda. Ithaca: Cornell University Press, 2006.
Woodward, Susan L. Balkan Tragedy: Chaos and Dissolution after the Cold War. Washington, DC: Brookings Institution, 1995.
The Belfast Agreement. 10 April 1998.
Truth and Reconciliation Commission of South Africa Report. Cape Town: TRC.
11. Пропаганда, дезинформация и операции влияния
Benkler, Yochai, Robert Faris, and Hal Roberts. Network Propaganda: Manipulation, Disinformation, and Radicalization in American Politics. New York: Oxford University Press, 2018.
Paul, Christopher, and Miriam Matthews. The Russian “Firehose of Falsehood” Propaganda Model: Why It Might Work and Options to Counter It. RAND Corporation, 2016.
Rid, Thomas. Active Measures: The Secret History of Disinformation and Political Warfare. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2020.
Wardle, Claire, and Hossein Derakhshan. Information Disorder: Toward an Interdisciplinary Framework for Research and Policy Making. Strasbourg: Council of Europe, 2017.
12. Социальные сети, поляризация и экономика внимания
Bail, Christopher A. Breaking the Social Media Prism: How to Make Our Platforms Less Polarizing. Princeton: Princeton University Press, 2021.
Brady, William J., Julian A. Wills, John T. Jost, Joshua A. Tucker, and Jay J. Van Bavel. “Emotion Shapes the Diffusion of Moralized Content in Social Networks.” Proceedings of the National Academy of Sciences 114, no. 28 (2017): 7313–7318.
Rathje, Steve, Jay J. Van Bavel, and Sander van der Linden. “Out-Group Animosity Drives Engagement on Social Media.” Proceedings of the National Academy of Sciences 118, no. 26 (2021).
Sunstein, Cass R. #Republic: Divided Democracy in the Age of Social Media. Princeton: Princeton University Press, 2017.
Tufekci, Zeynep. Twitter and Tear Gas: The Power and Fragility of Networked Protest. New Haven: Yale University Press, 2017.
13. Генеративный ИИ, deepfake и синтетический контент
Chesney, Robert, and Danielle Citron. “Deep Fakes: A Looming Challenge for Privacy, Democracy, and National Security.” California Law Review 107 (2019): 1753–1820.
National Institute of Standards and Technology. Artificial Intelligence Risk Management Framework: Generative Artificial Intelligence Profile. NIST AI 600-1. 2024.
National Institute of Standards and Technology. Reducing Risks Posed by Synthetic Content: An Overview of Technical Approaches to Digital Content Transparency. NIST AI 100-4. 2024.
14. Системы, сети, кибернетика и коллективный интеллект
Ashby, W. Ross. An Introduction to Cybernetics. London: Chapman & Hall, 1956.
Beer, Stafford. Brain of the Firm. London: Allen Lane, 1972.
Engelbart, Douglas C. Augmenting Human Intellect: A Conceptual Framework. Stanford Research Institute, 1962.
Granovetter, Mark S. “The Strength of Weak Ties.” American Journal of Sociology 78, no. 6 (1973): 1360–1380.
Holland, John H. Hidden Order: How Adaptation Builds Complexity. Reading, MA: Addison-Wesley, 1995.
Licklider, J. C. R. “Man-Computer Symbiosis.” IRE Transactions on Human Factors in Electronics HFE-1 (1960): 4–11.
Malone, Thomas W. Superminds: The Surprising Power of People and Computers Thinking Together. New York: Little, Brown, 2018.
Ostrom, Elinor. Governing the Commons: The Evolution of Institutions for Collective Action. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.
Page, Scott E. The Difference: How the Power of Diversity Creates Better Groups, Firms, Schools, and Societies. Princeton: Princeton University Press, 2007.
Simon, Herbert A. The Sciences of the Artificial. Cambridge, MA: MIT Press, 1969.
15. Официальные документы США по операциям влияния
Office of the Director of National Intelligence. Foreign Malign Influence Center.
CISA, FBI, ODNI. Securing Election Infrastructure Against the Tactics of Foreign Malign Influence Operations. April 2024.
ODNI. Election Security Update. 29 July 2024.
FBI. Foreign Malign Influence and Higher Education. 18 October 2024.
U.S. Army. ADP 3-13: Information. 2023.
U.S. Army. DA PAM 600-3: Psychological Operations Branch. 19 November 2024.
U.S. Code. Title 50, § 3093. Presidential Approval and Reporting of Covert Actions.
U.S. Senate Select Committee on Intelligence. Russian Active Measures Campaigns and Interference in the 2016 U.S. Election. Volume II: Russia’s Use of Social Media. 2019.
U.S. Department of Justice. Two RT Employees Indicted for Covertly Funding and Directing U.S. Company… 4 September 2024.
16. Европейский союз
European Union. A Strategic Compass for Security and Defence. 2022.
Council of the European Union. Council Conclusions on Foreign Information Manipulation and Interference. ST 11429/22. 18 July 2022.
European External Action Service. 1st EEAS Report on Foreign Information Manipulation and Interference Threats. 2023.
European External Action Service. 2nd EEAS Report on Foreign Information Manipulation and Interference Threats. 2024.
European External Action Service. 3rd EEAS Report on Foreign Information Manipulation and Interference Threats. 2025.
European External Action Service. 4th EEAS Report on Foreign Information Manipulation and Interference Threats. 2026.
European External Action Service. How to Detect and Analyse Identity-Based Disinformation/FIMI: Practical Guide. 2024.
Council of the European Union. Council Conclusions on Advancing the EU’s Capacity to Counter Hybrid Threats. ST 7349/26. 16 March 2026.
17. НАТО
NATO. NATO 2022 Strategic Concept. Madrid, 2022.
NATO. NATO’s Approach to Counter Information Threats. 18 October 2024.
NATO. Countering Hybrid Threats. Актуализированная публичная рамка.
NATO Allied Command Transformation. Cognitive Warfare Exploratory Concept и сопутствующие концептуальные материалы.
Заключительное замечание к библиографии
Настоящая библиография является рабочей библиографией компендиума.
Перед окончательной печатной версией целесообразно провести отдельную техническую нормализацию:
единый стандарт транслитерации;
единое оформление переизданий;
проверку DOI;
полные страницы журнальных статей;
даты доступа к электронным официальным документам;
разведение первичных документов и исследовательской литературы.
Содержательно же она охватывает основные теоретические поля книги:
фашизм ; национализм ; социальная идентичность ; этнический конфликт ; российская имперская и советская национальная политика ; миграция ; операции влияния ; медиа ; ИИ ; системная теория ; нооэтническая интеграция.
Приложение 8. Именной указатель
Рабочая редакция
До окончательной вёрстки ссылки даны по главам и приложениям. В печатной версии они должны быть автоматически заменены точными номерами страниц.
Аллпорт, Гордон — предубеждение, межгрупповые отношения; гл. 21–23, 45; Прил. 7.
Андерсон, Бенедикт — воображаемые сообщества, национальная идентичность; гл. 4, 6, 45–46; Прил. 7.
Арендт, Ханна — тоталитаризм, коллективный политический субъект; гл. 23; Прил. 7.
Ашби, У. Росс — кибернетика, сложные системы; гл. 26, 28, 54–56; Прил. 7.
Барт, Фредрик — этнические границы; гл. 45, 49–51; Прил. 7.
Берри, Джон У. — аккультурация и миграция; гл. 19, 48, 52; Прил. 7.
Биллинг, Майкл — банальный национализм; гл. 1–4, 24; Прил. 7.
Брубекер, Роджер — национализм, этничность, постсоветское пространство; гл. 24–28, 45; Прил. 7.
Геллнер, Эрнест — нации и национализм; гл. 1–4, 24–28; Прил. 7.
Гентиле, Эмилио — политическая сакрализация; гл. 11, 16, 23; Прил. 7.
Горбачёв, Михаил Сергеевич — кризис и распад СССР; Прил. 6.
Грановеттер, Марк — социальные сети и перекрёстные связи; гл. 45, 48, 52, 54; Прил. 7.
Гриффин, Роджер — теория фашизма; гл. 23; Прил. 7.
Дудаев, Джохар Мусаевич — чеченский сепаратизм начала 1990-х годов; гл. 27; Прил. 6.
Ельцин, Борис Николаевич — распад СССР, постсоветская государственность; Прил. 6.
Каппелер, Андреас — многоэтничность Российской империи; гл. 10, 13, 15; Прил. 6–7.
Лайтин, Дэвид — этничность, гражданские войны; гл. 25–28; Прил. 7.
Лейвен, Доминик / Ливен, Анатоль — империя; Чечня; гл. 17, 27; Прил. 7.
Лийпхарт, Аренд — институциональная организация плюральных обществ; гл. 45–48, 52; Прил. 7.
Ликлайдер, Дж. К. Р. — человеко-машинное взаимодействие; гл. 41, 53, 56; Прил. 7.
Мандела, Нельсон — переход от апартеида к общему гражданству в Южной Африке; Прил. 6.
Манн, Майкл — сравнительная социология фашизма; гл. 23; Прил. 7.
Мартин, Терри — советская национальная политика и коренизация; гл. 24, 27; Прил. 6–7.
Моссе, Джордж Л. — национализация масс и политическая символика; гл. 21–23; Прил. 7.
Остром, Элинор — институты самоорганизации и управление сложными системами; гл. 52, 54–56; Прил. 7.
Пакстон, Роберт О. — морфология и динамика фашизма; гл. 23; Прил. 7.
Пейн, Стэнли Дж. — историческая теория фашизма; гл. 23; Прил. 7.
Петросьян, В. К. (Вадимир) — теория фашизма, нооэтнизма, эконооэтнизма и суперразвития; весь компендиум; Прил. 1–9.
Петтигрю, Томас Ф. — межгрупповой контакт; гл. 45, 48, 52; Прил. 7.
Саймон, Герберт — сложные и искусственные системы; гл. 53–56; Прил. 7.
Слезкин, Юрий — национальная институционализация СССР; гл. 24, 27; Прил. 6–7.
Смит, Энтони Д. — национальная идентичность; гл. 1–4, 24–25; Прил. 7.
Сталин, Иосиф Виссарионович — советская национальная политика, депортации; Прил. 6.
Стэнли, Джейсон — современные механизмы фашистской политики; гл. 21–23; Прил. 7.
Суни, Рональд Григор — национализм и распад СССР; гл. 27–28; Прил. 6–7.
Таджфел, Анри — теория социальной идентичности; гл. 21, 25, 45; Прил. 7.
Тёрнер, Джон К. — самокатегоризация и групповая идентичность; гл. 21, 25, 45; Прил. 7.
Тропп, Линда Р. — межгрупповой контакт; гл. 45, 48, 52; Прил. 7.
Туфекчи, Зейнеп — сетевые протесты и цифровая мобилизация; гл. 32, 40; Прил. 7.
Уваров, Сергей Семёнович — «Православие — Самодержавие — Народность»; гл. 10–14; Прил. 6.
Фирон, Джеймс Д. — этничность и гражданские войны; гл. 25–28; Прил. 7.
Хейл, Генри — этническая политика и сепаратизм; гл. 25–28; Прил. 7.
Хобсбаум, Эрик — национализм и историческое конструирование наций; гл. 1–4, 24; Прил. 7.
Хоровиц, Дональд — этнический конфликт и институциональный дизайн; гл. 24–28, 45–48; Прил. 7.
Энгельбарт, Дуглас — расширение человеческого интеллекта технологическими системами; гл. 53, 56; Прил. 7.
После верстки целесообразно оставить в окончательном именном указателе только фамилии, реально упоминаемые в основном тексте и содержательных приложениях, исключив авторов, присутствующих исключительно в библиографии.
Приложение 9. Предметный указатель
Рабочая редакция по главам
Как и именной указатель, после окончательной вёрстки этот раздел должен быть преобразован в постраничный.
А
Агентурная связь — гл. 29–37; Прил. 1, 3.
Алгоритмическая радикализация — гл. 40–41; Прил. 1.
Алгоритмическая селекция — гл. 40; Прил. 1.
Амплификация — гл. 29–37, 40–41; Прил. 1, 3, 5.
Аронт; аронтизация — связь с семитомником; гл. 56; Прил. 1, 7.
Ассимиляция — гл. 5–9, 15, 19, 45–53; Прил. 1–2.
Асимметрия патриотической презумпции — гл. 8, 21–23, 46; Прил. 1–2.
Б
Безусловная принадлежность — Введение; гл. 3, 7–9, 42–48, 54–56; Заключение; Послесловие.
Безусловно свой — гл. 7–9, 42–46; Прил. 1–2.
Большинство — гл. 13, 15, 24–28, 39, 46–47; Послесловие.
Большинство как политический хозяин — гл. 15, 24, 44, 47.
В
Взаимная радикализация — гл. 23, 25–28, 32, 40; Прил. 1, 4.
Взаимная этнофашизация — гл. 22–28; Прил. 1.
Внешняя амплификация — гл. 29–37; Прил. 1, 3, 5.
Внешняя инструментализация — гл. 29–37, 41; Прил. 1, 3, 5–6.
Внешний множитель — гл. 28–37, 41, 56; Заключение; Прил. 1, 5–6.
Внутреннее расширение России — гл. 55–56; Послесловие; Прил. 1.
Внутренний чужой — гл. 6–9, 16, 20–23, 42–44; Прил. 1–2.
Воображаемая Россия — Введение; гл. 4, 10–14, 44; Заключение; Прил. 1.
Вирусная этнизация — гл. 19, 22, 40; Прил. 1, 6.
Г
Генеративный искусственный интеллект — гл. 41, 53; Прил. 5, 7.
Генотип фашизма — гл. 23; Прил. 1.
Генотипическая плотность — гл. 23; Прил. 1.
Государственная национализация большинства — гл. 15, 24, 39; Прил. 1–2.
Государственная связность — Введение; гл. 3, 28, 42–48, 54–56.
Государственно-персоналистский квазипатриотизм — гл. 12, 18, 39; Прил. 1–2.
Государство как оператор совместимости — гл. 48, 52, 54–56; Прил. 1.
Государствообразующая ответственность — гл. 13, 15, 24, 47; Послесловие; Прил. 1.
Государствообразующая роль русского народа — гл. 13, 15, 47; Прил. 1.
Д
Дегуманизация — гл. 21–23; Прил. 1–2, 6.
Deepfake — гл. 41; Прил. 7.
Дезидентификация с государством — гл. 6–9, 25–28, 55; Прил. 1.
И
Идентичность — гл. 4–9, 21–28, 42–56.
Иерархизация принадлежности — гл. 5–9, 21–23, 28; Прил. 1–2.
Иерархия принадлежности — гл. 7, 21–23, 42–44; Прил. 1–2.
Имперский квазипатриотизм — гл. 17; Прил. 1–2.
Индуцированный этнонационализм — гл. 25–28; Прил. 1, 4.
Инженерия совместимости — гл. 45–56; Прил. 1.
Интеграционная ёмкость — гл. 45–56; Прил. 1.
Интеграционная плотность государства — гл. 54–56; Прил. 1.
Интеграционная профилактика — гл. 38, 45–48, 52.
Интеграционный патриотизм — Введение; гл. 14, 44–48, 54–56; Заключение; Послесловие; Прил. 1.
Интеграционный размер государства — гл. 17, 54–56; Прил. 1.
Инструментализация — гл. 29–37; Прил. 1, 3, 5.
Информационные операции — гл. 29–37, 41; Прил. 1, 5–7.
Информационные предприниматели конфликта — гл. 40.
Информационная устойчивость — гл. 41.
К
Квазипатриот — Введение; гл. 2; Прил. 1.
Квазипатриотизм — Введение; гл. 1–56; Заключение; Прил. 1–4.
Квазипатриотический эффект — гл. 2–3, 42–44; Прил. 1.
Когнитивная поляризация — гл. 30, 32, 40–41; Прил. 1.
Cognitive warfare — гл. 30; Прил. 5.
Коллективизация личности — гл. 21–23; Прил. 1.
Коллективизация ответственности — гл. 8–9, 19, 21–23, 38, 43–46; Прил. 1–2, 4.
Конспирология — гл. 37; Прил. 3, 5.
Конфессионализация лояльности — гл. 9, 11, 16; Прил. 1–2.
Конфессиональный квазипатриотизм — гл. 11, 16; Прил. 1–2.
Координация — гл. 31–37; Прил. 1, 3.
Коэволюция культур — гл. 49–56; Прил. 1.
Культурная проницаемость — гл. 45, 49–53; Прил. 1.
Культурное лидерство русского большинства — гл. 15, 47; Прил. 1.
Л
Локализация нарратива — гл. 30–32, 41; Прил. 1, 5.
Лояльностный налог — гл. 8–9, 16, 20–23, 43–46; Прил. 1–2.
Ложноположительное обвинение — гл. 36–38; Прил. 1, 3.
М
Медиагиперрепрезентация — гл. 32, 40; Прил. 1.
Медиация — гл. 52.
Метаидентичность — гл. 14, 45–50.
Метаэтнизм — гл. 50; Прил. 1.
Метакультура — гл. 51; Прил. 1.
Миграционная политика — гл. 19, 38, 44, 48, 52.
Миграционно-ксенофобский квазипатриотизм — гл. 19; Прил. 1–2.
Микрофашизация — гл. 21–23, 28, 39; Прил. 1–2.
Многонациональный народ России — гл. 13, 45–48.
Многоуровневая идентичность — гл. 45, 49–50; Прил. 1.
Моральная асимметрия — гл. 21–23; Прил. 2.
Моральное исключение — гл. 21–23; Прил. 1–2, 6.
Н
Национализация государства — гл. 15, 24, 39; Прил. 1.
Национализация лояльности — гл. 9, 15, 24; Прил. 1.
Национализм большинства — гл. 15, 24–28, 39, 47; Прил. 1.
Национализм меньшинства — гл. 24–28; Прил. 1.
НооКоммуникатор — гл. 53; Прил. 1.
НооЛингва — гл. 53; Прил. 1.
Нооцентризм — гл. 49–56; Прил. 1.
Нооэтнизм — гл. 49–56; Заключение; Прил. 1.
Нооэтнический ИИ (НЭИИ) — гл. 53; Прил. 1.
Нооэтнический патриотизм — гл. 46–56; Прил. 1.
Нормативизация принадлежности — гл. 5–9, 21, 28; Прил. 1.
Нормативный гражданин — гл. 5, 10–16, 42–44; Прил. 1–2.
О
Общероссийская идентичность — гл. 14, 45–56; Прил. 1.
Объективная государственная функция — Введение; гл. 1–3, 42–44; Заключение; Прил. 1.
Операционное управление — гл. 36; Прил. 1, 3.
Операции влияния — гл. 29–37; Прил. 1, 3, 5–7.
П
Панэтнизм — гл. 50; Прил. 1.
Панкультурная рекомбинация — гл. 51; Прил. 1.
Панкультурный гетерозис — гл. 51; Прил. 1.
Паспорт квазипатриотического движения — гл. 42–44; Прил. 1–2.
Патриотизм — гл. 1–4; Заключение.
Патриотизм увеличения — гл. 46–48, 54–56; Заключение; Прил. 1.
Патриотизм уменьшения — гл. 1–4, 44, 54–56; Заключение; Прил. 1.
Патриотическая презумпция — гл. 8, 46; Прил. 1.
Перекрёстные связи — гл. 45, 48, 52, 54; Прил. 1.
Персонализация власти — гл. 12, 18, 39.
Персонализация лояльности — гл. 12, 18; Прил. 1.
Политизация идентичности — гл. 21–28; Прил. 1.
Политическая сакрализация — гл. 11, 16.
Политическая территориализация различий — гл. 27–28; Прил. 1.
Положительная обратная связь — гл. 25–28, 39–40; Прил. 1.
Презумпция своейности — гл. 46, 54; Прил. 1–2.
Презумпция чуждости — гл. 8, 22; Прил. 1–2.
Прокси-актор — гл. 30–37; Прил. 1, 3, 5.
Психологические операции — гл. 30; Прил. 1, 5.
Р
Равенство принадлежности — гл. 14, 42–56; Прил. 1–2.
Реальная Россия — гл. 4, 44; Заключение; Прил. 1.
Региональная субъектность — гл. 27, 45, 48, 52.
Рекомбинация — гл. 49–56; Прил. 1.
Реваншистский квазипатриотизм — гл. 17; Прил. 1–2.
Репрессия — гл. 38.
Русский вопрос — гл. 15, 24, 47.
Русский народ — гл. 13, 15, 24, 47; Заключение; Послесловие.
Русский язык — гл. 5, 15, 24, 47–48, 52–53.
С
Самодержавие — гл. 10, 12, 14; Прил. 6.
Самопроизводящийся враг — гл. 26, 28; Прил. 1, 4.
Самораспад государства — Введение; гл. 28, 54–56; Заключение; Прил. 1.
Свобода совести — гл. 11, 14, 16, 46, 48.
Сенсограмма интеграции — гл. 56; Прил. 1.
Сенсограмма распада — гл. 28, 56; Прил. 1.
Сепаратизм — гл. 25–28, 38; Прил. 1, 6.
Символическая принадлежность — гл. 5–9, 42–48; Прил. 1.
Символический хозяин государства — гл. 13, 15, 24, 47; Прил. 1.
Сложное государство — Введение; гл. 3–4, 45–56; Прил. 1.
Совместимые идентичности — гл. 14, 45–56; Прил. 1.
Социальная трещина — гл. 29–32; Прил. 1, 5–6.
Субъективный патриотизм — Введение; гл. 1–3; Прил. 1.
Субъектность — гл. 45, 49–56; Прил. 1.
Суперразвитие — гл. 56; Заключение; Прил. 1, 7.
Сужение политического «мы» — гл. 6–9, 28, 43; Прил. 1–2.
Т
Территориализация идентичности — гл. 27–28; Прил. 1, 6.
Территориальная целостность — гл. 3, 27–28, 42–48, 54–56.
Трансэтнизм — гл. 50; Прил. 1.
Транснациональная идентичность — гл. 20, 29–35, 45, 50; Прил. 1.
У
Унификация — гл. 5–9, 44, 48–52; Прил. 1.
Условная принадлежность — гл. 7–9, 42–44; Прил. 1.
Ф
Фашизация — гл. 21–23; Прил. 1, 6.
Фашизм — гл. 2, 23; Прил. 1, 7.
Фашистогенность — гл. 23; Прил. 1.
Foreign malign influence (FMI) — гл. 30, 33; Прил. 5.
FIMI — гл. 30, 33; Прил. 5.
Функциональный критерий патриотизма — Введение; гл. 3, 44; Заключение; Прил. 1–2.
Х
Hybrid threats — гл. 30; Прил. 5.
Ц
Цивилизационная герметизация — гл. 20; Прил. 1.
Цивилизационная субъектность — гл. 20; Прил. 1.
Цивилизационный суверенитет — гл. 20; Прил. 1.
Цивилизационно-эксклюзивистский квазипатриотизм — гл. 20; Прил. 1–2.
Э
Экзистенциальный враг — гл. 22–23, 37; Прил. 1–2, 6.
Экзогенная инструментализация — гл. 29–37; Прил. 1, 3, 5–6.
Эндогенный конфликт — гл. 29; Прил. 1.
Этническая дистанция — гл. 45, 49, 53; Прил. 1.
Этническая интеграция — гл. 45–56; Прил. 1.
Этническая маркировка — гл. 19, 22, 40, 43; Прил. 1–2.
Этническая нормативность — гл. 5, 15, 24; Прил. 1.
Этническая проницаемость — гл. 49–53; Прил. 1.
Этническая рекомбинация — гл. 51; Прил. 1.
Этнонационалистический квазипатриотизм — гл. 15; Прил. 1–2.
Сверхкраткая логика компендиума
Всю конструкцию компендиума действительно можно свести к пяти большим движениям.
I. Что такое квазипатриотизм?
Главы 1–14.
Исходный парадокс:
патриотическое намерение не гарантирует патриотического государственного результата.
Здесь вводятся:
понятие квазипатриотизма;
функциональный критерий;
различие реальной и воображаемой России;
нормативный гражданин;
политическое «мы»;
иерархия принадлежности;
лояльностный налог;
исторический код «Православие — Самодержавие — Народность».
Основная формула:
субъективное намерение ; объективная государственная функция.
II. Как квазипатриотизм превращается в механизм самораспада?
Главы 15–28.
Сначала рассматриваются его морфологические формы:
этнонационалистическая;
конфессиональная;
имперско-реваншистская;
государственно-персоналистская;
миграционно-ксенофобская;
цивилизационно-эксклюзивистская.
Затем раскрывается динамика:
нормативизация
; иерархия
; микрофашизация
; внутренний чужой
; защитная этнизация
; индуцированный национализм
; взаимная радикализация
; самопроизводящийся враг
; территориализация
; риск распада.
III. Как внутренний механизм используется извне и как на него реагирует государство?
Главы 29–41.
Вводится различение:
эндогенное происхождение конфликта ; отсутствие экзогенной инструментализации.
Внешнему субъекту необязательно создавать раскол.
Он способен:
найти;
усилить;
амплифицировать;
локализовать;
использовать посредников;
соединить внутренние крайности в самоподдерживающийся контур.
Одновременно государство способно:
адресно разрушать этот контур
или
само усиливать его через коллективизацию, заимствование языка радикалов и неточную репрессию.
Медиа и генеративный ИИ радикально уменьшают стоимость амплификации и персонализации конфликтного контента.
IV. Как распознать квазипатриотизм?
Главы 42–44.
Теория превращается в диагностический инструмент.
Исследуются:
заявленная цель;
образ России;
нормативный гражданин;
граница своего и чужого;
иерархия принадлежности;
отношение к меньшинствам;
власти;
насилию;
внешнему миру;
объективному государственному результату.
Итоговый функциональный тест:
после реализации этой формы патриотизма больше или меньше людей смогут без оговорок сказать: «Россия — моя страна»?
V. Чем его заменить?
Главы 45–56.
Ответ развивается в три стадии.
Первая:
интеграционный патриотизм —
равенство принадлежности, презумпция своейности, индивидуализация ответственности, русский народ как интеграционный центр без политической монополии.
Вторая:
нооэтнизм —
субъектность, проницаемость, множественная принадлежность, трансэтнизм, панэтнизм, метаэтнизм, культурная рекомбинация и коэволюция.
Третья:
Россия как интеграционная система будущего —
рост интеграционной плотности, внутреннее расширение страны и превращение сложности в ресурс суперразвития.
Полная формула компендиума
В наиболее сжатом виде вся книга движется по последовательности:
понятие
; механизм
; морфология
; микрофашизация
; взаимная радикализация
; самораспад
; внешний множитель
; государственная реакция
; диагностика
; интеграционный патриотизм
; нооэтнизм
; интеграционная плотность
; внутреннее расширение России
; суперразвитие.
Ещё короче — через восемь операций:
понять
; проследить
; обнаружить усилители
; проверить государственную реакцию
; диагностировать
; интегрировать
; рекомбинировать
; развиваться.
И наконец, вся книга может быть сведена к трём противоположным формулам.
Квазипатриотизм:
различие ; подозрение ; иерархия ; чужой ; распад.
Интеграционный патриотизм:
различие ; равенство принадлежности ; связь ; общий «мы» ; устойчивость.
Нооэтнизм:
различие ; субъектность ; проницаемость ; рекомбинация ; новое качество ; суперразвитие.
Поэтому конечный выбор сформулирован предельно просто.
Патриотизм уменьшения спрашивает:
«Кого ещё необходимо исключить из числа настоящих своих, чтобы Россия стала сильнее?»
Патриотизм увеличения спрашивает:
«Как сделать так, чтобы максимально разные граждане максимально прочно оставались своими для России?»
А нооэтнизм добавляет третий вопрос:
«Что новое они способны создать именно потому, что они разные и при этом остаются частью одного целого?»
Так исходный вопрос книги —
«Можно ли разрушать Россию из любви к России?»
— получает не только диагностический, но и программный ответ.
Можно — если любовь к стране реализуется через механизм уменьшения её внутренних своих.
Сохранить её можно противоположным движением:
расширять круг безусловно своих.
А превратить сохранение в развитие —
сделать взаимодействие этих своих источником нового качества.
*****
Квазипатриотизм и самораспад России. Компендиум
© Copyright: Вадимир Петросян, 2026
Свидетельство о публикации №226081700373
Свидетельство о публикации №226081700373
Рецензии