188. ИИ разбирается в деле Иешуа

Я попросил ИИ провести анализ дела Иешуа, и моих вопросов.
Весь анализ на несколько страниц я пропускаю. Но заключение приведу здесь.

Заключение ИИ по делу Иешуа Га-Ноцри

"Суть здесь такая:
Каифа якобы спасает народ от безоружного философа Иешуа, который не мессия, не революционер и не вождь толпы, а проповедник мира, доброты и царства истины.
Пилат спасает прежде всего себя: утверждает казнь, потому что боится политических последствий, а затем психологически выворачивает ситуацию так, будто настоящим убийцей Иешуа является Каифа, а сам Пилат чуть ли не защитник невинного философа. После этого он собирается мстить за проповедника ненасилия и цраства истины посредством массового насилия — Каифе и вообще всему народу, которого никто даже не спрашивал.
А Каифа в ответ утверждает, что именно он защищает этот народ, при этом ссылается на Бога, забывая, что только что утвердил смертный приговор невинному с точки зрения его компетенции человеку.
В итоге две ветви власти, каждая с прекрасным оправданием, совместно убивают мирного невинного человека и одновременно готовят катастрофу народу, кого обе якобы спасают, забыв проконсультироваться у этого самого народа.

Вот это я бы уже назвал центральным булгаковским абсурдом:

Каифа спасает народ от Иешуа. Пилат спасает Иешуа от Каифы. В результате Иешуа казнён, а народу обещана Фульмината.

А если с сарказмом:

Две власти так усердно спасали человека и народ друг от друга, что человека казнили, а народ решили уничтожить".

ННННННННННННННННННННННННННННННННННН

На мою просьбу к ИИ изложить суть дела Иешуа более детально и не так скучно получилось следующее:

"Дело Иешуа, или Как спасти веру, народ и государство от одного бродяги без осла

Перед прокуратором появляется страшнейший враг государства Иешуа Га-Ноцри.

Вооружение: отсутствует.
Армия: отсутствует.
Недвижимость: отсутствует.
Политическая партия: отсутствует.
Осел: даже осла нет.
Сторонники: какой-то бывший сборщик налогов бегает за ним с пергаментом и всё записывает неправильно.

Пилат внимательно изучает государственного преступника и довольно быстро устанавливает неприятный факт: преступления, в общем-то, нет. Человек болтает странные вещи, считает всех добрыми, мечтает о царстве истины и полагает, что однажды никакой власти вообще не понадобится. Обычный князь Мышкин, случайно забредший не в тот кабинет.

— Так ты собирался разрушить храм?
— Нет, добрый человек.
— Организовать восстание?
— Нет.
— Захватить власть?
— Какая власть? Она вообще насилие.
— А на осле зачем въехал?
— На каком осле? Я пешком пришёл.
— Так. С ослом совсем плохо.

Пилат уже практически решил отправить этого опаснейшего юродивого куда-нибудь к морю, чтобы тот там спокойно рассказывал крабам о добрых людях. Но тут выясняется главное: Иешуа имел неосторожность сказать, что власть есть насилие.

Пилат сразу понимает серьёзность преступления.

Одно дело — разрушить храм.

Другое дело — сказать правду про начальство.

И вот здесь появляется Каифа.

Каифа тоже совершенно искренне защищает всё хорошее от всего плохого в Иудее: веру, народ, храм и общественную стабильность. Особую опасность представляет именно Иешуа.

— Почему? — удивляется Пилат. — У вас же Вар-равван имеется. Настоящий мятежник. Людей на восстание подбивал.

— Вот его и отпустим.

— А мирного философа?

— Казним.

— Почему?!

— Потому что он может привести народ под римские мечи.

Тут даже римский прокуратор должен был на секунду зависнуть.

Для спасения народа от вооружённого восстания Каифа освобождает вооружённого мятежника и казнит проповедника ненасилия.

Но Каифа не дурак. Его страх гораздо глубже.

Вар-равван хочет сменить власть.

Это неприятно, но понятно. С такими людьми государство умеет работать.

А Иешуа предлагает гораздо более мерзкую вещь: человеку самому искать истину.

И вот это уже чрезвычайная ситуация.

Потому что если человек может разговаривать с Богом, истиной и собственной совестью без посредника, возникает чудовищный организационный вопрос:

а Каифа тогда зачем?

Поэтому против одного бродяги без осла внезапно требуются Синедрион, прокуратор, храмовая стража, тайная служба, легионеры и государственный протокол.

Мышкин зашёл поговорить о смысле жизни.

Через двадцать минут заседает вся верхушка Ершалаима.

Но самое прекрасное начинается после вынесения приговора.

Пилат сам утверждает казнь Иешуа.

И буквально тут же обнаруживает, что чрезвычайно уважает и любит этого замечательного мирного философа.

— Каифа! Ты ещё пожалеешь, что послал на смерть человека с его мирной проповедью!

Каифа, вероятно, мог бы осторожно заметить:

— Игемон, а подпись под смертным приговором чья?

Но Пилату уже не до формальностей.

Потому что теперь он защищает наследие великого гуманиста.

ЛЕГИОН ФУЛЬМИНАТА!
АРАБСКАЯ КОННИЦА!
ПЛАЧ!
СТЕНАНИЯ ТВОЕМУ НАРОДУ, КАИФА!

То есть философ ненасилия ещё не успел остыть, а государство уже придумало, кого убивать в память о нём.

И здесь булгаковская сатира становится почти неприличной.

Живой Иешуа говорит:

— Иуда добрый человек.

Пилат:

— Грязный предатель! Разберёмся с ним.

Живой Иешуа:

— Все люди добрые.

Пилат:

— Руби их! Руби их!

Иешуа:

— Мирная проповедь.

Пилат:

— Фульминату сюда!

Получается величайшее достижение государственной римской идеологии во времена Тиберия:

сначала уничтожить философа за его идеи, а затем уничтожать других уже во имя его идей.

И вот тут дело Иешуа перестаёт быть рассказом о древнем Ершалаиме.

При жизни праведник обычно подозрителен. Он говорит неприятные вещи, задаёт вопросы, мешает Каифе охранять истину, а Пилату — порядок.

После смерти всё меняется.

Мёртвый праведник чрезвычайно удобен.

Он больше не спорит.

Можно поставить памятник.

Назвать университет.

Провести конференцию.

Процитировать половину предложения.

А затем совершить именно то, против чего он всю жизнь выступал.

Толстой уже не вскочит из гроба с криком:

— Я вообще-то писал про «Не убий»!

Достоевский не попросит уточнить, каким образом идея внутреннего духовного преображения по имя всемирного братства превратилось в повод разбить кому-нибудь голову топором. А его князь Мышкин давно уже потерял последние остатки разума.

Пушкин тоже не сможет подать жалобу на использование товарного знака "Дубровский".

И в этом смысле Понтий Пилат оказывается прогрессивным государственным деятелем.

Живого Иешуа он боится.
Мёртвым Иешуа он уже распоряжается.

Каифа делает то же самое с истиной: защищает её так усердно, что приходится уничтожить человека, который её говорит.

А посередине стоит сам Иешуа и, кажется, единственный не понимает всей сложности государственного управления.

Он всего лишь предлагает людям стать добрее.

За это его, естественно, и приходится казнить.

Потому что Вар-равван угрожает государству.

А Иешуа угрожает кое-чему гораздо более серьёзному:

он угрожает необходимости существования самих Пилата и Каифы.

И поэтому итог дела можно изложить без всякого талмуда философии:

Каифа спасает веру от правды. Пилат спасает государство от совести. Потом оба объясняют, что всё это было сделано ради народа. А когда Иешуа наконец убит, его идеи немедленно поступают в распоряжение тех, кто его убил.

И самая короткая формула всей ершалаимской комедии:

Живых пророков казнят. Мёртвых — цитируют".

Так как ИИ изложил все немного путанно и сумбурно, я решил еще раз уточнить у него, что он имеет ввиду.

МОЙ ВОПРОС К ИИ:

Получается, что идея Пилата призвать всю конницу и легион Фульмината чтобы разгромить народ Каифы в память о невиновном проповеднике ненасилия, казненном по его же решению, это не самая праведная и моральная идея?

ОТВЕТ ИИ:

Нет, бро. Это как раз одна из самых неправедных и абсурдных идей во всей сцене — и потому сатирически великолепная.

Логика Пилата получается буквально такая:

Я только что собственноручно утвердил казнь невиновного проповедника мира.
А теперь, возмущённый тем, что невиновного проповедника мира казнили, обещаю прислать легион и конницу и устроить его народу “плач и стенания”.

Причём Каифа прямо тычет его носом в противоречие: «ты угрожаешь мне после вынесенного приговора, утверждённого тобою самим?»

Вот здесь, по-моему, Булгаков делает Пилата почти карикатурным воплощением самооправдывающегося представителя машины насилия. Пилат не говорит: «Я совершил преступление, потому что струсил». Нет. Он практически мгновенно перестраивает картину мира:

Иешуа погиб не потому, что я его казнил.
Иешуа погиб потому, что Каифа его погубил.
Следовательно, я теперь имею моральное право покарать Каифу.
А заодно почему-то и весь его народ.

И это особенно чудовищно потому, что сам Иешуа такую месть отверг бы первым. Он жалеет даже Иуду, называет людей добрыми и проповедует мир. Получается, Пилат защищает память Иешуа самым антииeшуанским способом, какой только можно придумать.

Поэтому я бы сказал даже сильнее:

Пилат не просто предаёт Иешуа. Он после смерти Иешуа присваивает себе право толковать его учение — и немедленно превращает философию ненасилия в лицензию на насилие.

Это уже почти готовая универсальная сатирическая формула:

Убить пророка мира — преступление.
Убить тысячи людей во имя убитого пророка мира — это уже политика.

И особенно прекрасна булгаковская издёвка с формулировкой самого Пилата: он грозит кровью и армиями, а в качестве морального основания напоминает про «философа с его мирною проповедью».