Рывок

Рывок

( Переработано после обсуждения на К2)

Скрипы-кряки под пятками, лесенки из  отёсанных половинок брёвен с ветвистыми сучковатыми перилами.  Всего четыре этажа. Что-то среднее между теремом и сторожевой башней. По столам, углам, полкам, подоконникам, пробирки-пробки, пузырьки- гирьки, реторты- колбы, тигли- фигли, мистика- медиевистика. Говорят, хозяин тоже Репу окончил. Преподов помнит тех же, но без лысины. Диплом за серию портретов малолетних преступников- вот это замах!-  Это не мой балет на льду- признался самому себе Севрасов, и невольно встал на колено при выходе из квадратного лаза на верхний этаж.
Что потом? – Диплом обмыл, и в мастерскую, а фигуристы угасли в памяти как выключенный телевизор. А он? – С дипломом напролом, во все двери, окна, по всем лестницам вверх, не слыша скрипов. Щурилась шпана ему вслед или свистела? – Да неважно. Кто сказал, что художников с деловой хваткой не бывает? – Бывает, только рука, способная хватать или хвататься и не упускать, не в силах удержать кисть.
И теперь строгий, отутюженный, словно для портрета позирующий хозяин здесь, на четвёртом этаже деревянного особнячка хозяином положения, а ты, друг, в парусиновой паре, озираешься в зажиточном доме в надежде на заказ, как и положено выпускнику Репы.
Дачка строилась ещё когда никого. Когда бывший художник первым присмотрел незатронутые ажиотажем места, первая наличка навалом, не по ветру, а бревно к балке, доска к планке, крыша на пять сторон. Сюда, под крышу, на уровень вороньих гнёзд, сюда, где циклон кроны гнёт, где небо то багровеет  в ярости, то бледнеет в немощи, а птиц сдувает ветром. Четыре этажа алхимии, магии, это не мода, это причуда, антураж до зависти загадочен, вокруг дубовых колонн вьётся кованый виноград, в углу мозаичный кипарис, на стене, напротив зеркала с волнистыми краями, керамическая цикада, и тэ-дэ, и тра-та-та. А с чердака только верхушки клёнов, лиственниц, ёлок, и кроме гнёзд, никакого жилья.
Старинный, в основном, щитовой, выделенный за вредность и секретность, вышедший на пенсию, дачный посёлок остался на уровне второго этажа. Разве дымком о себе напомнит, так и его вмиг вихрем развеет по переднему и заднему плану.
И на тебе, между собственником и закатом, растолкав локтями ёлки зелёные да сосны смолистые, встроился нувориш из классических, без извилистости. Камень, кирпич, железобетон, цемент портланд в пыльнопышущих мешках, бетономешалка как грампластинка, любовь принесла сто вонючих самосвалов, сто крикливых работяг, терраса на крыше, а на ней народ из того же контингента с шампанским и односолодовым. И слышно их, и видно, неуместный скальный зуб в мягковолнистой переливчато-зелёной тишьдагладкости. На три стороны скользи- не хочу, а на закат- этакое вторжение в продуманный, промечтанный, присмотренный пейзаж.
На юг осмотрелся, на восток, подёргал за почти засохшую в недрах себя репу, и позвонил однокурснику. Старина старается на госзаказе монументальных масштабов, но знает телефоны свободных, голодных, одуревших от свободы, и на всё готовых коллег. Так Севастьян Грачёв, прозванный на курсе, а после и во всём доступном полю зрения мире  Севрасовым, попал под крышу в расчёте на заманчивый заказ с видом на закат и с надеждой на отдачу долгоиграющего долга. Хозяин представился Мартыном, а Севрасов прозвал его в своей глумливой голове пастором, потому что похож. Прямой, приглаженный, пастеризованный на все пуговицы пастор сразу дал понять, что в советах не нуждается, сам, слава создателю, из тех же стен, а суть заказа описывается в двух- трёх фразах: окна на три стороны остаются окнами с дающими глазу отдых видами, а бывший вид на закат становится рамой для картины оконных размеров, заменяющей утерянное единение с природой.
- Написать как на самом деле, но словно дуры трёхэтажной ни намёком не было?
- Ни больше, ни меньше. Сумма тоже не больше.
- Но и не меньше.
- Мы договорились, мы не тратим тик-так на пустяк.
- Лес попозирует?
- Сегодня всматривайтесь в горизонт до последнего фотона, а в дальнейшем, прошу не гнушаться памятью и воображением.
Это было начало сентября. Ещё шмели на излёте, мошка на зубах, и чикчирички робко в стайки. Мартын распахнул окно перед будущим автором. Одной сигареты хватило, чтобы мысленно разобрать без вкуса навороченную бизнес-класс- громадину на сто самосвалов, и представить себе без разбора переплетённую плавно баюкающую саму себя зелень, уходящую в усталую, расплывчатую на исходе дня раскалённость.
Докурил до краски под ногтями, зачем-то щёлкнул зажигалкой, и огонёк сдуло свежим западным. Прикрыл глаза, и всё представил. Пока спускался по скрипам, по трескам, в каждой лабораторной стекляшке видел грядущий пейзаж под иным углом. Когда снисходил по завяжи глаза, не споткнусь, ступеням в лавку для художников, в голове гремел Мистраль, помноженный на Баргузин, уносивший созвездия в отдалённые полушария.
Задвинул заказы. Отвернулся от вернисажа. Всю осень жил воздушными потоками. Шквалом уносило птиц против направления миграции. Листья, сливаясь с вихрями, планировали кругами, порой касаясь земли, но тут же снова набирая пару метров, и покачивая открытой ладонью в никому не адресованном приветствии. Кленовые казались письмами из сумки обессилевшего почтальона, спешившими прочитать себя вслух неспокойной природе, а дубовые – по пять-шесть на одной крючковеточке, застревали в ёлках, и при новом порыве вырывались из лап. Оголённые до плеч ветви тянулись пальцами к неугомонным птицам, но не могли не гулять ходуном, а пуганые резвокрылые старались стороной. Белки- вот, кто прыгучим порывом дышал, хвост распушал, перепархивал с кленовой на ясеневую, и оставлял в лысеющем лесу рыжий мазок.
Гонка воздуха вдоль нескончаемого горизонта не укладывалась в вертикально ориентированный прямоугольник холста, но Севрасов рождён для вбок тормашками. Для солнечного затмения в звёздную полночь. Посторонний особняк побоку, по кирпичу прочь из поля зрения. Зелень сдуло, о хрупком золоте, о тяжелоосеннем липучем бордово- канареечном воплощении листвы напоминает немолчно-рыжая, густо уложенная полоса у оснований стволов. Не сдуваемые чёрные от угольного до космического комли, кроны, ветви, сучья, сухостой, наворот- невпроворот на всех уровнях. И немного того, что обычно скрыто листвой или снегом, а теперь угадывается в глубине картины. То ли советские дачи, то ли финские гумна и риги, доска к доске, снизу вверх, с желобками для дождя, заподлицо.
Прямоугольник переполнялся позднеосенним безумием. Без снега, без распутицы, с космолохмами облаков и отголосками солнца, с убыванием дня на глазах. От свечки в тыкве до нуля пичуг на предплечье Пушкина на площади.
Снег мог всё схоронить.
До метелебичеваний, до рождественских круговертепий надлежало избавиться от работы.
- Где золотая осень?
- Кто её не писал?
- Но я заказывал.
- Вы же не обои заказывали.
- Нет, золотые кроны клёнов и всё такое.
- Зачем вам банальность?
- Мне нужна реальность. Даже, если она банальна.
- Пока работал, листья ветром сорвало, краски смешало, сучья обострило, птиц унесло. Чем не реальность?
- А у меня деньги в потусторонний банк унесло.
- Вы просили опираться на воображение. Вот, пытаюсь вообразить летящие по ветру купюры.
- На память и воображение. Я не забыл.
- Вам что, не нравится?
- Это не то, чего я хотел.
- Так вам нравится или нет?
- Могу взять за полцены.
- И повесите на западной стене?
- Потом решу.
- А если откажусь?
- Забирайте. Тащите на вернисаж, вешайте на гвоздь в мастерской, там, где заказчиков принимаете. Цену себе набьёте.
- Эта работа подходит только к западной стене четвёртого этажа. Мне ваш четвёртый этаж не продать. Я не торговец недвижимостью.
- Я уже сказал: подходит на пятьдесят процентов.
- Так вам не нравится?
Лесенка на четвёртый этаж не скрипнула, но алхимия нежно зазвенела: вслед за махровым белым тюрбаном под крышу почти впорхнула молодая женщина в бирюзовом банном халате и оставляющих мокрые следы шлёпках. Между халатом и мокрошлёпками стрельчатые икры, осиноталийные лодыжки и рубиновый педикюр. Сделала пять-шесть высоконотных шагов по периметру, остановилась на секунду, и резанула взглядом от картины до Мартына. Несколько раз мягко взмахнула бирюзовыми руками без локтей, и опустилась в лаз, словно это была середина театральной сцены.
- Только как модель – успел подумать Севрасов, и твердокаменно посмотрел на торговоподкованного заказчика.
Заказчик на миг замялся: « Если вам так хочется, то не нравится».
- Так бы и говорили.
Севрасов осмотрелся. На столешнице, установленной на самопрялку, между многими взаимоотражающими стекляшками, стояла ребристая пивная кружка с гербом Копенгагена, полная кое-как заточенных карандашей, от ультрафиолетового до инфракрасного. Между ними выделялся мельхиоровый нож для разрезания бумаги в виде пера неопознанной птицы. Севрасов неспешно, давая заказчику время подумать, вытащил нож из кружки. Противоположный конец заострённый, в виде рапиры. Мартын напрягся. Художник потрогал остриё пальцем, и резко воткнул в холст. Холст отпружинил, бывший художник дёрнулся, чтобы помешать, даже привстал, но тут же сел обратно. А в Севрасове проснулась пьяная, словно оглушил ребристую кружку  жаркоградусного, ярость. Он туда-сюда, нажимом- дерготнёй- разбалтыванием проталкивал рапиру под ветра и ветви, под ближний и задний планы, но холст сопротивлялся как сопромат. Пришлось двумя руками вдавить остриё под самое оперение, прокрутить и вырвать. Получилось отверстие, похожее на пулевое.
Второй выстрел в яблочко, и сразу на всю глубину, и из этого положения рывок на себя и вниз. На холсте осталась рваная рана.
- Да вы что?
Севрасов, не утруждая языка ответом, оставил на холсте ещё несколько отверстий с разодранными краями. С каждым ударом получалось всё шире и смертельнее. Мартын порывался схватиться за сердце, но опустил руки.
Разрушитель выдохся, когда надрез достиг почти трети диагонали.

- Ну зачем вы так? – Могли бы и договориться.
- Но ведь вам не нравится- вандал воткнул поражённое своей разрушительной силой оружие в карандаши, и посмотрел на результаты отсебянежданного буйства: деревья на переднем плане потеряли едва не половину ветвей, словно срезанных азартной бензопилой. В открывшейся перспективе просматривались то ли избы, то ли заброшенные дачи. Где-то выдавалась вперёд крепкая, но одинокая, грубо сложенная стенка покинутого финского хутора. Воронье гнездо спланировало с верхушки тополя на жухлолиственную землю.
Разрушитель перевёл взгляд на отказника, вросшего как древесный гриб, в берёзовый стул с подлокотниками. Нет, деловой человек никакой реальности в пробитой картине не видел.
Художник и заказчик невольно одновременно перевели взгляды на окно. Ветер колыхал кроны, сотрясал стволы, вил верёвки из ветвей. Из красок выжила чёрная: чем ближе, тем чернее, чем дальше, тем то ли тень, то ли тьма, то ли слепота, умножающая страх. Неосвещённый дом богатого соседа угадывался на слух, вокруг него ветер выл воинственнее.
- Кажется, за каменной стеной предохранители полетели - осторожно предположил Мартын.
Севрасов провёл указательным по растрёпанной поверхности.
- Холст-то толст. И как удалось его продырявить – изумился он сам себе.
Мартын по касательной посмотрел на растерзанную ткань, и отвернулся к южному окну. Верхняя половинка месяца- младенца вылезла из черноты, почти её не потревожив.
Севрасову стало не по себе.
- Будет вам золотая осень. Очей очарованье, и прочее. Через неделю принесу. – Зажал вытянутыми губами незажжённую сигарету, и засобирался восвояси.
- Сделайте, как считаете нужным. Не торопитесь. Я вам доверяю. Я  заплачу, договоримся - беспомощно бормотал несостоявшийся художник, скрепя ступенями уходящему живописцу вслед. Спускаться с картиной в руках было неловко, но всё же хозяин, уже не похожий на пастора, настиг уходящего только на первом этаже, когда гость забегал глазами в поисках двери. Дверь щёлкнула за спиной, явно не входная, Севрасов оглянулся, но увидел только луч света из щели шириной в ладонь, и  услышал  реплику низковатым для женщины голосом, с  выразительной цезурой посередине: «Ну, вы и…  озадачили». Севрасов растерянно застыл в прихожей, а Мартын по-хозяйски схватился за загубленный холст: « Я у вас покупаю эту работу по ранее оговорённой цене. Как есть. Вы не можете отказать, это был мой заказ. И прошу вас выполнить ещё одну». 
- Рвут не для продажи. Рвут, чтобы порвать. Чтобы на обрывках начать заново.
- Начать заново. Это вы здорово придумали. Вы вправе отказаться от нового заказа, и делать что-то своё. Но эта работа принадлежит мне. Она продана раньше, чем создана.
Севрасов ослабил хватку, и ему показалось, что между пальцев у него утекают нити, связывающие его с чем-то, что вот-вот начнёт медленно, но неотвратимо расползаться. Может быть, эта уязвимая ткань называлась талантом.
Не через неделю, но через три художник отряхнул снег с ботинок у крыльца знакомого терема. Позднепрелая осень против зуб на зуб, зимы. Вдоль лестницы гирлянды всех цветов, игривые огоньки- мигунки, миг, и хлопнет пробка.
Мартын пригласил гостя в кабинет, раскрыл барную стойку, и просил располагаться. 
- Не поверите, после нашей последней встречи потерял чутьё. Проворонил контракт. В убытке впервые с незапамятных времён. Не переживайте, дом под молоток не попадёт, заказ в силе. Просто отвык от неудач. Вы мне вернули что-то забытое. Четвёртый курс, преф до первых трамваев, стипуха пулей под гору, и динь-динь-динь под колёса.
Севрасов пил кофе микроскопическими глотками, окунал губы в коньяк, и снова в кофе.
- Я так люблю – вприкуску- ответил он на взгляд гостеприимного хозяина, смешавшего благородные жидкости в одной чашке. – Вот эта гора набросков- это всё ваше, и всего за три недели?
- Если выскажете ваше мнение, буду признателен.
- Школа никуда не делась, и искра в этом есть. Поразительно: всего лишь взаимно отражённые посудины, и столько огня. Обжигает как варево в колбе.
- Чего не хватает?
- Подождите. Это… это три карандаша!
- Красный, жёлтый, синий- подтвердил автор, пожал плечами, поставил чашку на середину блюдца, и начал крутить, рассматривая окаймляющий узор.
Севрасов посмотрел на свет через коньячную рюмку, и накрыл её ладонью: «Всё остальное- наложение, синтез новых цветов из простейших. После пятнадцати лет перерыва».
- Я никогда совсем не бросал. Вы не были в подполе. У меня там стеллаж многолетних отрывочных опытов. Но вы уходите от ответа.
- Не знаю. Краски надо в себя впитать. Перемешать цвета в крови, в белках глаз, в моче, простите.
- Вы говорите о живописи. Этого мне уже не догнать. Но у рисунка другие законы. Что скажете?
Севрасов несколько раз разложил, смешал, и переложил в ином порядке результаты запоздалого вдохновения.
- Почему вы от меня чего-то ждёте? Мне бы кто-нибудь дал совет. Боюсь, что после благообразной золотой осени мне не поймать того безбашенного ветра, который… который. Запутался с одной рюмки. Но вы меня понимаете. Такой ураган врывается в окно однажды.
- Так вот вам моя графика. Обратите её в живопись. Используйте мои непрофессиональные шалости как стартовую точку для размышлений. Отдаю вам весь ворох. Пустите листы по ветру. Я ещё нахимичу. На меня откуда-то свалилось свободное время.
Севрасов нетерпеливо набросился на наброски. Сквозь колбы, реторты и пробирки он смотрел на замысловато утроенные искривлённым стеклом гирьки неожиданного цвета, на изящно изогнувшиеся тигли, на нескончаемое, от рисунка к рисунку, вплетение стекла в стекло, и увидел в глубинах прозрачной поверхности полчище ведьм: багряно-рыжих, рыжих с проседью, песцово- седых с бронзовой прядью, совино- и оленеглазых, соблазняющих и отталкивающих, заслуживающих сострадания и костра. Севрасов знал: эти дамы всех мастей ведут туда, куда идут многие, но каждому кажется, что он один.
Мартын терпеливо ждал, и заговорил только когда увидел, что художник бестолково вертит в руке механически опустошённую дымчатую рюмку: « Шедевры рождаются реже тайфунов. Кстати, ваш сейчас на реставрации. Моя жена- реставратор. Для её коллег это интереснейший случай. Challenge, чертяка с чекушкой чачи, не знаю, как по-русски».
Севрасов вспомнил опасно тонкую лодыжку: « Неужели ходит на работу? Я-то думал, изнеженная кукла при денежном мешке. Неужели сошьёт рваный ветер?»
«Неужели ещё смогу?»
Он схватился за рисунки, словно перелистывая прочитанное в поисках ключевой цитаты, без которой последующий сюжет выглядит абракадаброй: « Дьявол бы его побрал, этого алхимика. Ему бы лет пять назад спохватиться… Но что ему, он о живописи не страдает. Пускай только на бумаге, но он нашёл философский камень. С него довольно. А с меня?»