Репей

Пока из пункта А в пункт Б со скоростью шесть километров в час спешил пешеход, а из пункта Б в пункт А с неизвестной скоростью несся грузовик, я придумывал, как испортить настроение своей соседке Людке Мазуниной. Косу дергать – примитивно, шестой класс как-никак! Репей бы хорошо прицепить, сухой, прошлогодний, чтобы не отдирался, а в руках крошился. Да не нарвал. Вспоминал ведь вечером, но решил утром собрать перед школой. И проспал. Как ни торопился (даже шнурки не завязал, чтобы время не тратить), а все равно звонок, как приговор, в гардеробе выслушал. Пришлось потом Ольге Владимировне, нашей математичке, заклинание читать: “извинитезаопозданиеможновойтивкласс”. Да, репьем стоит впрок запасаться. Маменька душицу со зверобоем в венички вяжет, а я что – хуже что ли? – я, может, тоже хозяйственный. Точно, буду репей сушить. Чтобы, если в школу опаздываешь, он всегда под рукой был.

– Миночкин, – ворвалась в мои хозяйственные планы Ольга Владимировна, – с какой скоростью ехал грузовик?

Ну так сразу и не скажешь, детали нужны: груженый – не груженый, по городу тащится или по трассе шпарит, камеры, пробки, посты дпс… Я с батей часто езжу, он мне все-все про машины рассказывает. Но в нашем городке разве погоняешь? – выбоина на колдобине. Ткну наугад, главное уверенно, типа решал:

– Писят километров в час, – ответил я и сделал оченно задумистое выражение лица.

– Неверно, Миночкин, – сказала Ольга Владимировна.

Ну как “сказала”... Типичный такой, осуждающий взгляд учителя высшей категории – долгий, трагический, с упреком. Будто я не с задачей ошибся, а в ЗАГСе “нет” сказал или тайну особо государственную сболтнул, а на меня надеялись, мне доверяли. Такой взгляд заглушает все звуки в кабинете, пробуждает совесть. Драматичности добавляют плотно сжатые губы и ровное, медленное дыхание. Даже морщинки на лбу, кажется, сложились в слово “дворник”.

Дальше следует еще один педагогический трюк: показать, что это не задача сложная, это ты – балбес:

– Агеева, а у тебя сколько получилось? – обратилась Ольга Владимировна к нашей отличнице.

– Тридцать, – послышался писклявый голосок с первой парты.

Этот голосок не ошибается. Голоса с первой парты вообще реже ошибаются. Только где же это видано, чтобы фура меньше сорока шла, пусть и груженая?

А я ведь не балбес вовсе. Я, если хотите знать, очень даже по математике умею думать. Только бывает раздумаюсь так глубоко и так широко, что потом объем всех мыслей и не посчитаешь, сколько ни перемножай. Вот почему, например, пешеход всегда так стремится в пункт Б? Что ищет, от чего бежит? Почто ему дома не сидится? Может, и не нужно ему туда? Ведь неспроста, дойдя до пункта Б, он сразу разворачивается и идет обратно, даже чаю не попив. И что на самом деле скрывается за буквой Б: Барда или Березовка, а может, и вовсе Барнаул?

– Миночкин, – вновь послышался неласковый голос Ольги Владимировны, – какое расстояние прошел пешеход?

Да, что же вы нас, бедолаг, постоянно мучаете? Одного заставляете всюду пешком ходить, другого – чужие километры считать.

На мое счастье, в класс вошла директриса, она же – “Консерва”. Не удивлюсь, если давным-давно, может, даже в прошлом тысячелетии, директриса выглядела ровно также как сейчас: короткие седые волосы, очки на цепочке,  серая вязаная жилетка с брошью в форме раскрытой книги. Не удивлюсь, если давным-давно, может, даже при советской власти, директриса точно так же преподавала литературу и декламировала отрывки из “Евгения Онегина”, закрыв глаза и покачивая рукой в такт четырехстопному ямбу. Не удивлюсь, если каждый второй горожанин рассказывал на ее уроках стихотворения. Не удивлюсь, если она переучивалась писать без “ять”. В общем, ничему не удивлюсь. Потому и зовут ее – “Консерва”.

– Ольга Владимировна, – обратилась директриса к математичке, – позвольте, короткое объявление.

О, плавали – знаем! Если кто говорит “буду краток” – доставай подушку.

– Как всем хорошо известно, – начала официально директриса, – завтра после уроков состоятся веселые старты…

Сиамскими близнецами посыпались ненужные подробности: “ежегодное мероприятие”, “спортивное воспитание”, “районная администрация”. Только я притомился и стал придумывать очередную каверзу для Людки, как директриса огорошила новостью, даже двумя. Первая – изумительная! потрясающая! изящная своей простотой и дерзостью! Кто-то на школьном стадионе стащил флаг. Открутил болт, которым фиксируется тросик, и спокойненько спустил триколор. Согласитесь, блеск! Как же я сам не догадался?! Искренне завидую тому, кто провернул эту авантюру. Вторая новость – уже не столь радужная: если до завтра флаг не найдут, последуют допросы с пристрастием. А я знаю эти допросы: начнут с меня и мной же закончат. Ну, с Колькой чутка поговорят, но в первую очередь меня мурыжить будут. А мне сознаваться не в чем!

Директриса пока речь толкала только на меня и смотрела. А взгляд у ней такой… похлеще, чем у математички: что-то из фильмов про войну и пленных партизан. Я представил мрачный кабинет, деревянный стул, одинокую лампу в лицо. Директриса расхаживает за моей спиной с толстенным учебником литературы за десятый класс и задает один и тот же вопрос: “Где флаг?” А я уже сознался во всем: и как журнал из учительской таскал, и как маменькину подпись подделывал, и как пианину в актовом зале пассатижами расстроил в аккурат перед отчетным концертом. Но флаг не брал, не моих рук дело! В конце концов, есть же эта… как ее… “призумпцыя невинности”, кажется. И только я, значит, юриспруденцией крыть стал, мне хрясь полкилом Достоевского по затылку или кого там в десятом классе проходят. Учебник распадается на части, от сотрясения спасает мягкий переплет. Директриса тянется за следующим орудием – стопкой рефератов…

Нет! Надо бежать, спуститься по шторе из окна, махнуть через забор, дальше огородами до дороги, потом автостопом до Оренбурга, а там и до границы рукой подать… Правда, не с моей голубоглазой мордой среди казахов прятаться. Ну да наплету что-нибудь: дескать, Махди, яд пустынного червя выпил. Но перед рывком надо домой заскочить, маменьке записку черкнуть: скажу, что не могу боле терпеть произвол и притеснения со стороны министерства образования в лице директрисы средней школы номер четыре Консервы (зачеркнуто) Казанцевой Е. А. Еще тулуп батин прихватить стоит: вдруг с отарой границу пересекать придется. Да и ночи в степи холодные…

Звонок обрывает фантазии. Надо выйти, взбодриться. А там, глядишь, и соображу чего.

Перемена пролетела, как муха в натопленной бане: стремительно и бездумно. О флаге не вспоминал вообще, но ничего: следующим уроком география, на ней и помозгую. У меня дома карта над кроватью висит. Так что реки, моря, города там разные я и так лучше всех в классе знаю. Помнится, играли с глобусом, спрашивали друг друга, где какая страна, я и победил: Югославию никто не нашел…

Колька, конечно, главный подозреваемый. Иной раз он такие диверсии сообразит, аж завидно. В свисток физруку молотого перца насыпать – прекрасная идея! Бориспалыч пол-урока чихал, глаза мыть ходил. А нам, вместо скучных скакалок, мяч футбольный сунул. Красота! Надо бы Кольку расспросить на перемене, но сначала отлупить, чтоб сговорчивее был. Эх, до звонка еще далеко… Для затравки кулак покажу – пусть готовится.

А кто, если не Колька? Может, Жека? Этот от скуки и не такое учудит. После того как он носом спагеттину съел, я ничему не удивлюсь. Но флаг… Тут основательность нужна, целеполагание. Случайно болт не открутишь, за пазухой полотнище не пронесешь. Но допросить стоит. И отлупить, конечно, для профилактики.

Тоха еще может, у него с фантазией все в порядке, только трус жуткий. Ему даже на стреме стоять боязно. Когда я пианину раскручивал, он поошивался у дверей, поошивался и сбежал при первом шорохе. А чтобы флаг спереть – дерзость нужна. Тоха на такую операцию решится только ночью, в пасмурную погоду, когда собаки лают: чтоб его не видно и не слышно было. В маске, перчатках и отцовском охотничьем костюме цвета хаки… Нет, не Тоха это. Но отлупить стоит. Для острастки.

Кто же остается? Девчонки не могли, разве что Ксю. Она, правда, хулиганит, только когда с пацанами водится. Не припомню, чтобы одиночные вылазки предпринимала.

Худший вариант – бэшки. Они дружные, на них стенка на стенку идти надо. Но дело это непростое: кто кого отлупит, еще бабушка надвое сказала. Хотя скорее сменкой покидаемся и разойдемся.

Помощь нужна, команда. Возьму Тоху – пусть идеи накидывает, Жеку – в качестве источника грубой силы, и, так и быть, Ксю – все равно увяжется.

Команду упрашивать не пришлось, даже Колька примкнул: видать, тоже допросов боится. Такими силами можно и с бэшками сразиться, но Тоха рассудил здраво:

– Подраться мы всегда успеем. Давайте лучше на стадион сходим, вдруг заметим чего.

– А может, это ты флаг умыкнул? – предположила Ксю. – Раз на место преступления вернуться хочешь.

Тоха только фыркнул – чего они, девчонки, в расследованиях понимают.

У флагштока озарения не настигло: ни визитки, ни признательной записки преступник не оставил. Даже окурков нет. Жека для виду подергал тросик, за что получил нагоняй от Тохи: мол, нечего отпечатки оставлять.

– Только время теряем, – сказал Колька, – если бы я флаг стащил, то последнее место, где стоит его прятать – стадион.

– А куда б ты его дел? – поинтересовалась Ксю.

– Сразу бы домой унес, – со знанием дела ответил Колька, – вместо ковра повесил. Через много лет гостям бы рассказывал: представляете, нашу школу кто с аттестатом окончил, кто со справкой, кому-то и медаль дали, а мне за выдающуюся учебу целый флаг вручили! Во как любили!

– До дома еще дойти надо и на урок не опоздать, – добавил Тоха. – Сначала лучше спрятать, в кустах где-нибудь, а после школы забрать. Или вообще по темноте вернуться.

Все-таки светлая голова: знает, как что дюзнуть! Далеко пойдет, может, даже в администрации работать будет.

Мы оббежали вокруг школы и на перекособоченной осине увидели флаг. Он понуро висел на ветке, словно расстроенный из-за несостоявшегося побега. Его никто не прятал, просто ветром сдуло.

Команда приуныла: Жека рвался на разборки с бэшками, но придется искать новый повод; Ксю тоже хотела движухи, любой, лишь бы на уроках не сидеть. Даже мы с Колькой взгрустнули. Казалось бы, должны радоваться – допросов избежим, но получается, новых хулиганов в школе не появилось, а значит, и дальше все проделки будут приписывать нам. Один Тоха сиял, как лужа под фонарем: ведь именно он придумал пойти на поиски.

Колька побежал за директрисой, а мне как главному организатору доверили повесить флаг. Я прикрепил его к тросику и стал медленно поднимать на высоту. Для пущей торжественности Жека бубукал гимн (слова он знал плохо): “Россия – бу-бу-бу-бу наша держава…”

– Эх, поскорее бы стать взрослым, – рассуждал я, глядя на флаг, – не надо будет в школу ходить.

– Придется на работу таскаться, – возразила Ксю.

– На работе нет кучи разных предметов, – поддержал меня Тоха. – Не надо одновременно знать и как звали коня Александра Македонского, и к какому биологическому отряду он принадлежит, и сколько в нем лошадиных сил.

– Полностью согласен! – воодушевился я. – Вот мой батя книг вообще не читает, а машины чинит лучше всех в окру;ге. И вовсе не обязательно знать все падежи, думаю, парочки для жизни вполне достаточно. Ну девчонкам на один больше: родительный еще. А вообще, замечали, что все взрослые писать умеют? Без ошибок.

– С возрастом, наверно, само приходит, – предположил Жека.

– А раз так, зачем тогда в школе пыхтеть? И за хулиганства нас зря ругают, – вспомнил я о наболевшем. – Вы видели хоть одного взрослого хулигана? Все серьезные, все при деле. Исправляются.

– С возрастом, наверно, само проходит, – все глубже проникался мыслью Жека.

Флаг безвольно болтался на фоне рваных облаков. Ласточки суетливо летали в вышине, не предвещая осадков.

– Жаль, если так считаете, – послышался голос за спиной.

Мы обернулись. За нами стояли Колька и Консерва.

– Поверьте моему опыту: ни троечники, ни хулиганы никуда не деваются. Кажется,… – директриса приспустила очки на кончик носа и прищурилась, глядя на небо, – вы флаг вверх тормашками повесили.

Легкий ветер расправил полотнище, и я убедился, что красная полоса сверху.

– Не дует – незаметно, – сочинил я незатейливую отмазку.

– Спасибо, что нашли флаг, – искренне поблагодарила директриса, – но знаете, настоящая взрослость в мелочах, в умении завершить начатое.

Прозвенел звонок, надо идти на труды, но неохота: опять лобзиками пилить заставят. Скучно.

Консерва помотала головой и прошептала: “исправляются…”

– Если поможете освободить запасный выход от макулатуры, – предложила она, – разрешу пропустить последний урок. С Борисом Павловичем договорюсь.

Мы переглянулись: сделка выгодная, все лучше, чем фанеру переводить.

– Откройте дверь, когда закончите, – сказала директриса и протянула длинный ключ с брелком в форме детской пустышки.

Мы радостно рванули в школу.

Макулатуры было немного, Жека умудрялся таскать несколько пакетов за раз. Ксю к работам не привлекали, все-таки девочка – пусть стоит, фонариком светит. Тоха тоже не сильно напрягался: он с любопытством рассматривал выпавшие из пакетов тетрадки, пытаясь найти им применение.

– А что, если обложку поменять и выдать за свою? – размышлял он. – Скажу, что на год вперед все решил… Не-а, уже оценки поставлены и троек много… Тогда ответы списать можно.

– Эй, великий комбинатор, – возмущался Колька, – помогать будешь?

– Не бухти, я и тебе тетрадь подберу.

Когда работа подошла к концу, я с трудом открыл дверь. В здание ворвался запах осенней травы, влажный и густой. Школа примыкала к лесу, и за территорией у запасного выхода не следили – незачем. Мы выскочили наружу и со словами “кто последний – тот козявка” наперегонки помчались к забору. Тоха, быстро оценив свои шансы, демонстративно перешел на шаг и высокопарно заявил: “я в детские игры не играю”. Но хитрость не помогла: он официально стал козявкой.

– И зачем бежали? – задумался Колька, добравшись первым до финиша. – Выход-то в другой стороне.

– А через забор слабо? – подначивал Жека на реванш.

Легко!

После двух стихийных соревнований мы оказались в бурьяне на опушке леса. Распушившийся кипрей прилипал к брюкам, пожухлая крапива целилась в щиколотки. Было тихо, как на экзамене.

Колька уверенно зашагал по узкой тропке, заявив, что знает короткую дорогу. Обычно эта фраза не сулит ничего хорошо, но в нашем городке заблудиться сложно: в какую сторону ни иди, выйдешь или к речке, или к железной дороге.

Еще издали мы заметили ярко-оранжевую жилетку путевого обходчика и услышали металлический звон. Но зрение подвело: выбравшись из леса, мы увидели мальчугана лет семи, который просто стучал палкой по рельсам.

– Физкульт-привет! – поздоровался Тоха. – Куды до города, не подскажешь?

Мальчуган насупился.

– Москва сюды, – показал он крохотной ручкой в одну сторону, – Владивосток туды, – ткнул пальцем в другую. – Но детям по путям гулять запрещено.

– Ишь, важный какой! – хихикнула Ксю. – А сам чего бродишь?

– Проверяю плотность прилегания рельсов.

– Тогда трудись, не мешаем – прыснул Колька. – Мне бы такую работу: ходить да барабанить!

На эту безобидную ремарку Тоха разразился целой лекцией! Пока мы шли в сторону Владивостока, он фонтанировал всякими умными терминами, такими как “ультразвук”, “балластный слой” и “просадка”. Поначалу я слушал и пытался осознавать, но после слова “превентивно” окончательно перешел в режим восхищения.

– Откуда ты все это знаешь? – удивился Колька.

– Отец на железке трудится, часто о работе рассказывает. Особенно про коллег любит – бестолковые, говорит. Поверьте, даже рельс простучать, и то уметь надо.

Вскоре мы вышли на знакомый пустырь, заваленный покрышками. Зимой здесь можно в царя горы играть, а летом – за лягушатами наблюдать: для них старые колеса – прямо пятизвездочные отели с бассейнами. Покрышки убрать обещали, но пока земноводные в безопасности.

– Пить охота, – проныла Ксю, – зайдем в продуктовый?

Мы для виду поворчали, притворились суперменами, не знающими слово “жажда”, но через минуту уже выбирали минералку в ближайшем магазине. Внутри пахло печеньем и играло что-то бодрое из девяностых. Жирные мухи, похоже, не разделяли музыкальных предпочтений и бились головой о стекло.

За кассой сидела девчонка и играла в тетрис. Продавца в магазине не было. Ксю недовольно посмотрела по сторонам.

– Это все? – спросила девчонка и отложила телефон. – Шестьдесят три рубля.

Ксю с недоверием протянула сотку. Клацнула клавиатура, и касса выплюнула лоток с деньгами.

– Так-с… сто минус шестьдесят три – это… – в руках “кассира” появился калькулятор. – А у вас будет без сдачи?..

Супермены устроили водопой на крыльце магазина. Ксю тоже немного досталось.

– Видели? – прикалывался Колька. – Сдачу не могла посчитать!

– Школу меньше прогуливать надо, – выпалила Ксю и осеклась, видимо, вспомнив, что сейчас сама должна корпеть на трудах.

Жека вернулся в магазин за чипсами, но кассира и след простыл…

Две полоски неба в колеях указывали путь домой. Рыжий кот, пригревшись на сдержанном осеннем солнце, заносчиво щурился.

Послышался резкий рев мотора. Старая бэха нервно проскочила перекресток и двинулась в нашу сторону. Кот скрылся в неизвестном направлении. Машина пронеслась мимо, не сбавляя скорости, но я успел заметить, что за рулем сидел ребенок!

– Еще понимаю в деревне на мотике гонять, – поразился я, – или с батей на “Ниве” по полям. Но в городе?!

Карма настигла гонщика мгновенно: за ближайшим поворотом дежурил патруль. Однако дпсник небрежно козырнул и только проводил бэху взглядом. Не знаю, откуда взялась смелость, но я побежал к полицейскому и закричал:

– Вы видели, кто за рулем? Его нужно остановить!

– Видел, – спокойно ответил страж порядка, – а потому и не остановил. Да и не на моей развалюхе гоняться! Уже дважды просил одного “умельца” подвеску перебрать, а шаровые все равно стучат.

Я вглядывался в лицо полицейского и не мог поверить: это же он нес Людку Мазунину на первом звонке! Готов поспорить! Только парень забыл повзрослеть. Напротив: вернулись прыщи и детская припухлость. Вот что значит работа на свежем воздухе!

Меня догнал Тоха. Он словно от бэшек скрывался – взгляд напряженный, сосредоточенный, о такой взгляд ушибиться можно.

– Идем, – буркнул Тоха и потянул меня за локоть, – надо сказать что-то важное.

Мы дошли до остановки и сели отдохнуть. Команда флагоискателей безнадежно отстала, а Жэка вообще куда-то слинял.

– Заметил? – спросил Тоха.

– Ты о чем?

– Дае-е-ешь… Тебя маман только под ноги смотреть учила? Кроме развязанных шнурком ничего не замечаешь? В городе нет взрослых!

За “шнурки” и тем более за “маман” стоило бы Тоху отлупить, но, кажется, он говорит серьезно.

– Если прикалываешь, скажи сразу! А то я и щелбаном могу поделиться, и фофаном в придачу. Не то настроение, чтобы дурачиться.

– Значит, заметил…

Скорее почувствовал. С тех пор как мы вышли из леса, что-то изменилось. Мелочь. Через выцветшее небо будто просвечивали звезды. Деревья, уставшие от ветра и фотосинтеза, застыли статуями. Места, где мы недавно шли, исчезали, как декорации после концерта: куда делась девчонка в магазине? почему не слышно бэхи? фонари… кажется, их было больше.

Нет! Просто усталость, шутка ли – столько макулатуры перетаскать? Это не звезды на небе, а мушки перед глазами; и фонарей вовсе не меньше, их столько, сколько нужно: зачем днем фонари? Надо найти хоть одного взрослого, и все встанет на свои места.

На другой стороне улицы шел мужчина. Ну точно – мужчина! В сланцах, вытянутой футболке и пакетом из сетевого магазина. А еще панама на голове. Ну разве пацаны носят панамы? Нет, только скуфы. Стало веселей. Я даже подумал, что зря Тохе фофан не поставил.

Я перебежал дорогу и ляпнул первое, что пришло в голову:

– Вы знаете, как пройти в библиотеку?

– В моем детстве, – ответил прохожий, – “библиотекой” называли алкомаркет. Там тоже для души “почитать” можно.

Вроде и лапы, как у взрослого, и пакет как у взрослого, и панама… как у скуфа… но не взрослый! На абсолютно детском лице от “взрослости” только усталость и осталась. Прохожий закурил последнюю сигарету и бросил пустую пачку под дерево, не дойдя каких-то десяти шагов до мусорки.

Я отшатнулся и запнулся о бордюр. Мужчина (или мальчик, неясно) усмехнулся:

– Может, не надо тебе в библиотеку? И так на ногах не стоишь.

Нарисовался Тоха. В иной раз он бы обязательно позлорадствовал, но сейчас ему было страшно:

– Вставай, побежали.

– Куда?

– Без понятия, – честно ответил Тоха, – но точно знаю: надо бежать.

Дом за домом, квартал за кварталом мы отмеряли город, превратившийся во фрик-шоу. Небрежно напомаженные девочки с пустыми колясками, грузчики с худыми мальчишечьими руками, дорожные работники в болтающейся, будто доставшейся от старшего брата, униформе, все, кто нам попадался на пути, – абсолютно все! – были детьми, по крайней мере, выглядели именно так. Они появлялись и исчезали, стоило нам отвернуться.

Мы ни о чем не думали, не разговаривали – просто бежали. Когда уставали – переходили на шаг, когда возвращались силы – снова бежали. Где-то далеко остались Колька и Ксю, мы о них не вспоминали. Они, как в известном мысленном эксперименте с котом, существовали и не существовали одновременно.

Главная площадь города. “Она не может исчезнуть, – почему-то решил я, – на ней памятник Ленину”.

– Администрация, – сказал Тоха, глядя на опрятное здание с античными колоннами, – всегда хотел побывать внутри. Пусть ответят за бардак в городе.

Худая идея лучше бездействия. Вахтер на входе… ой, да какой там вахтер! – девочка с голубыми глазами и невинным личиком, разве можно воспринимать всерьез такого вахтера? Мы просто прошли мимо со словами “нам назначено”.

Но на последнем этаже уверенность нас все-таки подвела. Нам противостояли не лица, а двери – массивные, с табличками. Да, не человек, а именно таблички вызывают робостью, все эти отчества, должности, приписки: “начальник”, “руководитель”, “заместитель”, “исполняющий обязанности”. Даже “ответственный за пожарную безопасность” уже звучит так, что хочется руку пожать при встрече.

– Может, ну его, – сдрейфил Тоха, – отоспимся и пройдет?

Я молчал. Неужели и те, кто обещает нам счастливое будущее, чьи серьезные лица вываливаются из почтовых ящиков перед выборами… неужели и они остались детьми? Разве могут люди, заслужившие золотистые таблички на дверях, чего-то не знать, заблуждаться, опаздывать?

“Не убьют же нас…”, – мелькнуло в голове. Мысль поразительной силы! Интересно, сколько судеб она погубила?

Я дернул ближайшую дверь, и она… не поддалась.

– Ну все, уходим, – смалодушничал Тоха. – Внизу же сказали – время обеденное.

– Черта с два!

Я направился к другой двери – тоже закрыто, потом третьей, четвертой… Так метался от одной двери к другой, в надежде… а я и не знаю, на что больше надеялся. Может, как и Тоха, втайне мечтал, что все двери окажутся запертыми: я попытался, а напрасные усилия утешают. А может, я мечтал увидеть хотя бы одного взрослого, почувствовать опору и вернуть себе право остаться слабым, маленьким и хулиганистым.

Вдруг дверь распахнулась. Я не успел прочитать, кто внутри: “руководитель” или “начальник”? Или всего-то “исполняющий обязанности”?

– Приема нет, – сказал Некто из-за широкого монитора.

– Видишь, – промямлил Тоха, – просто день такой. Неприемный. Или неприемлемый? Как правильно?

И что?! Нет приема – нет проблем?

– В городе беда! – закричал я от страха. Но я боялся не тех, кто остался снаружи, а скорее Того, кто спрятался за широким монитором. – На улице пропали все…

На слове “взрослые” я запнулся. А вдруг там, в нескольких шагах от меня, сидит тот самый “взрослый”? Что если он встанет, подзовет меня к окну, покажет вниз и спокойно скажет: “А кто же это тогда?” Как потом жить?

– Кто пропал? – переспросил хозяин кабинета за массивной дверью.

– Взрослые… – сказал я тихо-претихо.

Из-за стола встал коренастый ребенок в лоснящимся деловом костюме и слегка сдвинутом набок галстуке. Он изобразил (да, думаю, именно изобразил) заботливое лицо и медленно подошел к нам. Его седые виски пугали.

– Молодые люди, – с улыбкой сказал он, – я тоже считаю, что, несмотря на все усилия Правительства, демографическая проблема полностью не решена. Но к счастью, взрослое население в нашем городе еще осталось.

– А вы... – в страхе озвучивал я мысли без разбора, – разве вы взрослый?

Руководитель неведомо чего театрально выглянул в коридор, прикрыл ладонью рот и шепотом сказал:

– Только между нами: вчера мне продали алкоголь и не спросили паспорт. Так что Да, кажется, я взрослый.

Нет, не кажется!

Защипало переносицу. Глаза намокли предательски быстро, я даже не успел придумать, как с достоинством попрощаться: просто развернулся и побежал, нечаянно задев плечом Тоху. Двери, таблички, лестница, вахтер, воздух…

На улице я обернулся, на здании развивался перевернутый триколор. Тоха ковылял от крыльца администрации отвратительно медленно. Он смотрел вниз и пинал сменку.

– Надо вернуться в школу, – сказал я. – Там мы видели последнего взрослого.

Тоха молчал. Еще в администрации мне показалось, что он вынашивал какую-то мысль. Если раньше мы шли плечом к плечу, то сейчас я всегда оказывался чуть впереди. Конечно, мелочь, но Тоха, словно прятался за моей спиной и ждал возможности уйти.

– Знаешь, я тоже хочу вернуться, но… – протянул последний член команды флагоискателей, – только не в школу, а к тому мальчугану на железной дороге.

– Зачем? – недоумевал я. – Что в нем такого?

– У меня отец железнодорожник… В общем, хочу вернуться и все. Тебя не зову, ступай в школу – это хорошая идея.

Сначала Жека, потом Колька и Ксю, а сейчас еще и Тоха. Наверно, я просто голоден и устал, но мне стало невероятно тоскливо: живем в одном городе, с кем-то даже на соседних улицах, но нас, одноклассников, словно нет. У каждого свои планы, свои проблемы. Мы, дети, постепенно растворились в мире взрослых, остались фотографиями в общем альбоме. Нет, я точно устал…

Как, оказывается, в школе тихо после уроков! Шаги эхом разносятся по лестнице. Я не сдержался и крикнул: “Ау!” Мой возглас отправился в путешествие до верхнего этажа и вернулся помятым и утомленным. “Ау”, – крикнул я еще громче, и школа вновь скомкала и бросила обратно мой голос.

Вдруг за спиной раздалось отчетливое: “Ау!”

Директриса. Взрослая!

Мне захотелось рассказать сразу все! Уместить в одном вдохе, утрамбовать в одной фразе и вывалить наружу. Но от избытка эмоций получилось лишь нелепое: “Там… они… их лица”.

– Ты задержался, уже думала, не придешь. Поторопись, скоро начнется последний звонок.

– Сейчас же сентябрь, – удивился я.

– Время идет быстрее, чем кажется. Давай вместе посмотрим на “их лица”.

Мы вышли на улицу. Из колонок доносилось “Дважды два – четыре…” На школьном стадионе собрались люди, много людей, кажется, полгорода толпилось на небольшом футбольном поле. Как я ни вглядывался, не мог разобрать, где мой класс. Я вообще не видел школьников. Вместо учеников в праздничной форме и с цветами наперевес на дорожках стадиона стояли взрослые с детскими лицами (или дети, похожие на взрослых). Они были в спецовках, фартуках, рабочих халатах, пиджаках и светоотражающих жилетах. В руках держали кожаные портфели, борсетки, клатчи, ломики, краги, газовые ключи, пакеты с продуктами.

Музыка затихла. На импровизированную трибуну поднялась директриса. Над стадионом разлился ее поставленный голос:

– Куда делись троечники? – она наигранно покрутила головой в поисках ответа. – Те, кто "ничего не понял", кому ни один предмет "в жизни не пригодится"? Кто надеялся на шпаргалки и на "халява ловись"? Где все? Изросли?.. Да никуда не делись! Обернитесь  – вот же они! Это они путают заказы и нарушают технологии производства. Это они печатают одним пальцем и покупают лотерейные билеты, чтобы погасить микрозаймы. Из-за них травятся в ресторанах и проседает фундамент. Они здесь с нами, у них тоже есть галстуки, должности и визитки. Они научились надувать щеки и пускать пыль в глаза.

Я пытался просочиться ближе к трибуне, но вязкая толпа, в основной массе залипающая в телефоны, пускала меня с неохотой.

Над ухом хлопнула жвачка – я узнал кассиршу из продуктового. Наверно, я видел ее и раньше: серьезной, взрослой, вызывающей доверие. Не помню. Сейчас же, встретив ее ребенком, готов поспорить: на контрольных ее грузовики двигались с отрицательной скоростью и не добирались до пункта А.

– Куда делись лентяи? – задавала новые вопросы директриса. – Те, кто писал рефераты в последнюю ночь; кто "забывал" тетрадки, лишь бы не делать домашку; кто терял список литературы на лето; кто не читал стихи на первое сентября и избегал факультативов? Все тут – приглядитесь! Это они отпустили бороду, лишь бы не бриться; они заказывают доставку, чтобы не готовить; они спрашивают все на свете у chatgpt, чтобы не думать. У них выросли животы, и сгорают абонементы в спортзал. Они не исчезли, а просто повзрослели, обрюзгли, выучили умные слова и придумали больше отмазок. Они по-прежнему откладывают все “на потом”, а затем еще чуть-чуть. Это из-за них “горят сроки” и “сдвигают проекты вправо".

Кто-то положил руку мне на плечо.

– Ну как, нашел “библиотеку”? – спросил ребенок, которого мы встретили утром на остановке. Он широко улыбнулся, показав подгнившие зубы. – А я нашел. Прочел одну книгу залпом, другую оставил на утро.

От него разило перегаром. Я одернул плечо и, не обращая внимания на возмущения, все-таки прорвался в первый ряд.

– Куда делись хулиганы? – продолжала директриса. – Те, кто ставил подножки и толкался на переменах; кто рисовал на стенах и партах, кто курил за школой и в туалетах? Где они? С ними все в порядке, не волнуйтесь. Пусть они спрятались за тонированными стеклами и депутатскими мандатами, но их по-прежнему видно и слышно, их легко узнать по блатным номерам, мигалкам и моторам без глушителя. Если видите ямы на дорогах или переполненные мусорные баки, значит, у них все хорошо.

Я заметил, как неподалеку от меня Некто из администрации общался с водителем бэхи. Все-таки тесный у нас городок.

– Подходит время последнего звонка, – объявила директриса.

На поле вышел священник в белом облачении. Длинная риза, расшитая золотыми нитками, свисала до земли, лишь носки мягких туфель виднелись из-под нее. Совсем юное лицо священника венчалось глубокими залысинами, такими неестественными для детей. На правом плече он нес девочку, слегка поддерживая ее за ступни. Вылитый ангел! Вся в белом, с длинными кудрявыми волосами и пышным бантом. Девочка размахивала кадилом, на котором звенели металлические шарики, а священник монотонным голосом цитировал строки из Библии:

“Все, что может рука твоя делать, по силам делай; потому что в могиле, куда ты пойдешь, нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости.” (Еккл. 9:10)

Когда священник проходил мимо горожан, те медленно исчезали, словно растворялись с дыму кадила. Стадион редел. Знакомые лица забывались, незнакомые просто пропадали. Я почувствовал запах ладана – священник приближался ко мне. Он наклонил голову набок, чтобы золотистые кудри девочки не попадали ему в глаза. На его лбу выступила испарина, но он продолжал говорить:

“И обратился я, и видел под солнцем, что не проворным достается успешный бег, не храбрым – победа, не мудрым – хлеб, и не у разумных – богатство, и не искусным – благорасположение, но время и случай для всех их. Ибо человек не знает своего времени.” (Еккл. 9:11)

Директриса спустилась с трибуны и встала рядом со мной.

– Ты все успел? – сказала она.

– О чем вы?

– Решил, что нужно сделать, пока не прозвенит последний звонок?

На противоположном стороне стадиона, уставившись острием в небо, возвышался флагшток с перевернутым триколором.

“Как рыбы попадаются в пагубную сеть, и как птицы запутываются в силках, так сыны человеческие уловляются в бедственное время, когда оно неожиданно находит на них.” (Еккл. 9:12)

– Нет, я успел не все, но… он так далеко!

– Тогда не теряй время и не оборачивайся.

Я пошел к флагштоку прямо через поле.

Вдруг трава на стадионе стала расти. Она удлинялась, словно фарш из мясорубки, цеплялась за штанины, пыталась оплести ноги. И я побежал, трава оказалась бессильна меня остановить.

Со разных сторон послышались возгласы: “Что он делает?”, “Стой!”, “Вернись!”, “Ты не должен…” Я не спрашивал советов, а раз так, то зачем мне их слушать? Я сам знаю, кому и что должен. Бессмысленные слова остались за спиной, мне с ними не по пути.

Но чем быстрее я бежал, тем дальше казался флагшток. Маленький школьный стадион превращался в стотысячный Камп Ноу. “А что, если не получится?”, – от одной этой мысли ноги врастали в землю. Но я не могу остановиться! А значит, к черту ненужные мысли, если от них слабеешь; к черту глаза, если из-за них становится страшно. Я посмотрел вверх, и стало спокойнее: небо не может стать дальше…

Флаг заплясал на ветру, словно от радости. Белый – синий – красный, именно в таком порядке. Я смотрел на него и чувствовал, как что-то меняется, какая-то мелочь. Говорят, взрослость в мелочах.

Прозвенел звонок.

– Надо спешить на труды, – послышался знакомый голос, – Миночкин, ты идешь?

Я обернулся. На пустом стадионе остались только мы с Ксю. Где-то вдалеке Колька и Жека бились на финишной прямой, выясняя, кто первый добежит до школы. Тоха, очевидно, опять козявка…

***

Вечером мать с отцом вернулись одновременно – пересеклись по дороге. Дежурные вопросы – дежурные ответы. Потом снова вопросы – и снова ответы. В какой-то момент я не выдержал:

– Да, сделал я уроки! Честно! И впредь буду делать! А тебе, батя, тоже бы не помешало про шаровые почитать.

Эх, опять репей не нарвал…