Глава 5. Чудной Федя и кошачьи дела

Начало: http://proza.ru/2026/07/06/1635


Предыдущий очерк: http://proza.ru/2026/08/15/802


Первая серьёзная неприятность с моей новой группой случилась неожиданно и, признаться, вогнала меня в краску. Я тогда ещё не знала, что быть классным руководителем — значит быть готовой к любому абсурду. Но этот случай стал моим первым «боевым крещением».

Это был обычный учебный день. Я сидела на уроке, когда в дверь постучали. На пороге стоял участковый и вежливо, но настойчиво пригласил меня выйти в коридор. Я очень удивилась: какие, думаю, у меня могут быть дела с полицией? В голове пронеслись самые страшные мысли: может, кто-то из детей что-то натворил? Но когда я вышла, то узнала в участковом нашего бывшего выпускника, молодого парня, которого я помнила ещё студентом. Напряжение немного спало, но ненадолго.

— Федя Белов — это ваш студент? Из вашей группы? — спросил он без предисловий.

— Да, конечно, мой, — ответила я, стараясь сохранить спокойствие. — А что случилось?

— У него с головой всё в порядке? — вопрос был настолько прямым, что я опешила.

— Да, нормально вроде, никто не жаловался, — сказала я осторожно. — Правда, он у нас своеобразный: замкнутый, молчаливый, слово от него редко услышишь. А в чём дело-то?

— На него соседи заявление написали, — сказал участковый и, не сдерживая улыбки, изложил суть дела.

Суть заявления была настолько сюрреалистичной, что я сначала подумала, что ослышалась. Федя, проживая на третьем или четвёртом этаже пятиэтажки, регулярно выбрасывал с балкона содержимое кошачьего лотка. Не в мусорное ведро, не в пакет, а просто так, с балкона. Участковый пояснил, что уже несколько раз его содержимое попадало на чей-то балкон и что под окнами Феди выросло целое «царство» кошачьих какашек.

Я как услышала — чуть не рухнула на месте. «Какие ещё какашки?» — переспросила я, хотя прекрасно поняла. «Кошачьи», — невозмутимо повторил участковый. В его глазах плясали смешинки, но он старался держаться официально. Мы, конечно, посмеялись с ним — он ведь у нас учился, порасспрашивал про бывших педагогов, — но я заверила его, что с Федей всё в порядке, и пообещала обязательно поговорить с ним и его мамой. Мама у него, кстати, журналист, чуть ли не редактор местной газеты — женщина серьёзная.

На следующий день я вызвала Федю. Он вошёл в кабинет с совершенно невозмутимым видом, сел на стул и уставился на меня пустыми глазами. Никто из нас ни разу не видел, чтобы он улыбался. Этакий робот.

— Что случилось, Федя? — спросила я максимально спокойно. — Что произошло? Что ты скидываешь с балкона?

Он ответил без тени эмоций:
— Я ничего не кидаю. Я не знаю, что про меня говорят.

Мы поговорили ещё несколько минут, но я поняла, что пробить его стену невозможно. Я подозреваю, что у него могли быть недиагностированные черты аутизма, но тогда я об этом даже не думала. Я просто позвонила его маме. Она была в шоке — журналист, человек, который привык работать с информацией, была поражена тем, что творится под носом у её собственного сына. Она пообещала разобраться.

А потом эта история, естественно, разошлась по колледжу, и мы все над ней смеялись. Даже педагоги на педсовете перешёптывались. Она стала нашей внутренней шуткой. И, что забавно, Федя сам над ней улыбался больше всех. Может быть, в его замкнутом мире это была первая история, которая вызвала у него хоть какую-то эмоцию. Я часто вспоминала этот случай, когда мне казалось, что я уже ничего не могу сделать. Этот абсурд научил меня главному: иногда даже самые тихие студенты могут натворить такиииииих дел!

Продолжение следует