Действие сценическое. Вариативность...

Вариативность ситуации и вариативность носителя

После различения инварианта и морфологии возникает ещё один принципиальный вопрос.

До сих пор мы в основном рассматривали изменение ситуации:

партнёр изменился;

достижимость результата изменилась;

состояние действия изменилось;

возникло новое «как».

Но существует второй источник вариативности, не менее существенный.

Меняется сам носитель действия.

Другой актёр.

Другое тело.

Другой возраст.

Другой темперамент.

Другая скорость реакции.

Другой голос.

Другой индивидуальный рефлекторный рисунок.

Наконец, даже тот же самый актёр сегодня физически и психофизически не вполне тот, каким был вчера.

И тогда возникает вопрос:

что происходит с действием, если одновременно вариативны и ситуация, и носитель?

И ещё жёстче:

что должно сохраняться при изменении и ситуации, и носителя, чтобы мы всё ещё имели основание говорить об одном и том же действии?

Именно здесь гипотеза инварианта проходит, возможно, одну из самых серьёзных проверок.

1. Вариативность ситуации уже не вызывает сомнений

Партнёр может:

сопротивляться сильнее;

уступить;

отдалиться;

приблизиться;

замолчать;

ответить неожиданно;

изменить отношение;

сделать результат более достижимым или почти невозможным.

Если действие живое, эти изменения должны получать причинное значение.

Следовательно, одно и то же действие проходит через множество состояний.

Оно не сохраняется благодаря неизменности ситуации.

Наоборот:

ситуация изменяется, а действие должно сохранять тождество через собственную способность изменяться вместе с ней.

Это уже знакомая логика передела.

2. Но носитель тоже не является константой

Здесь возникает более трудная проблема.

Иногда театральная теория как будто предполагает абстрактного актёра.

Есть задача.

Есть предлагаемые обстоятельства.

Есть партнёр.

Есть действие.

А затем некий актёр всё это осуществляет.

Но реального абстрактного актёра не существует.

Действие всегда проходит через конкретную телесность.

И эта телесность уже организована до начала действия.

У неё есть:

* рост;
* масса;
* возраст;
* пол;
* голос;
* моторика;
* скорость;
* привычки;
* рефлексы;
* эмоциональная возбудимость;
* профессиональная техника;
* биографическая телесная история.

Следовательно:

носитель никогда не является нейтральным каналом действия.

Он участвует в производстве его морфологии.

3. Одна ситуация в разных носителях даёт разные «как»

Допустим, два актёра находятся в совершенно одинаково сформулированной ситуации.

Оба добиваются, чтобы партнёр остался.

Партнёр в обоих случаях начинает уходить.

Для одного актёра это изменение немедленно становится движением вслед.

Для другого — остановкой.

Один повышает голос.

Другой почти перестаёт говорить.

Один сокращает дистанцию.

Другой именно теперь увеличивает её.

Один становится физически активнее.

Другой словно собирает всё действие в неподвижности.

Если искать действие в форме, придётся признать, что они делают совершенно разные вещи.

Но если сохраняется незавершённая причинная организация, появляется другая возможность:

различные носители производят различные морфологии одного действия.

4. Значит, морфология зависит по меньшей мере от двух переменных

От текущего состояния ситуации.

И от организации носителя.

Это принципиальное уточнение.

Нельзя утверждать:

изменилось «что» — поэтому именно так изменилось «как».

Между ними находится конкретный носитель.

То же причинное требование, проходя через разные тела, получает разные способы существования.

Следовательно:

текущее «как» возникает на пересечении причинного требования ситуации и морфологических возможностей носителя.

Это уже значительно более точная конструкция.

5. Носитель не просто исполняет причинное требование — он его конкретизирует

Ситуация не говорит актёру:

«Сделай три шага».

Она не говорит:

«Повысь голос на такую-то величину».

Она создаёт изменение положения внутри незавершённого действия.

Возникает необходимость передела.

Но конкретный способ передела не содержится в ситуации как готовая инструкция.

Именно носитель превращает процессуальную необходимость в конкретную пространственно-временную форму.

Поэтому:

ситуация создаёт необходимость изменения; носитель создаёт конкретность изменения.

Это важнейшее различение.

6. Но носитель тоже не обладает абсолютной свободой

Иначе мы получим противоположную крайность.

Если всё определяется индивидуальностью актёра, ситуация становится только поводом для самовыражения.

Актёр отвечает так, «потому что он такой».

Но действие требует большего.

Его индивидуальное «как» должно быть причинно вызвано текущим изменением действия.

Следовательно, существуют два ограничения одновременно.

Ситуация не предписывает форму.

Носитель не может произвольно назначить её.

Форма возникает между ними.

Неповторимое «как» — результат встречи процессуальной необходимости и морфологической возможности.

7. Здесь индивидуальность актёра получает строгое место

Индивидуальность теперь не нужно добавлять к действию как художественное качество.

Она уже находится внутри механизма возникновения формы.

Действие должно стать телесным.

Но абстрактного тела нет.

Следовательно, оно неизбежно становится телесным индивидуально.

И тогда можно сказать:

индивидуальность актёра — один из источников морфологической вариативности при сохранении инварианта действия.

Это гораздо сильнее утверждения, что каждый актёр «по-своему играет роль».

Речь идёт не о праве на интерпретацию.

Речь идёт о структурной невозможности полного морфологического совпадения разных носителей.

8. Возникают две независимые вариативности

Теперь их можно развести.

Вариативность ситуации:

одно и то же тело должно становиться другим вследствие изменения происходящего.

Вариативность носителя:

одно и то же причинное требование получает различное телесное осуществление в разных организмах.

Первое даёт нам:

один актёр — множество «как».

Второе:

одно действие — множество актёров — множество «как».

А вместе они создают значительно более мощную систему вариативности.

9. Это важнейшая проверка инварианта

Если предполагаемый инвариант обнаруживается только у одного актёра в одной ситуации, он подозрителен.

Возможно, мы приняли индивидуальную форму за универсальное условие.

Если он сохраняется у одного актёра при изменении ситуации — гипотеза становится сильнее.

Если он сохраняется при смене актёра — ещё сильнее.

Если он сохраняется одновременно:

при разных партнёрах;

в разных обстоятельствах;

при разных телесных организациях;

при радикально различных «как»,

тогда появляются серьёзные основания говорить именно об инварианте.

Настоящий инвариант должен выдерживать двойную вариативность: вариативность ситуации и вариативность носителя.

10. Это можно превратить в эксперимент

Первый эксперимент:

один актёр, один результат, разные изменения партнёра.

Проверяется вариативность ситуации.

Второй:

разные актёры, максимально сходная организация действия.

Проверяется вариативность носителя.

Третий значительно интереснее:

разные актёры проходят через серию одинаковых функциональных возмущений ситуации.

Тогда можно наблюдать одновременно:

что меняется вследствие ситуации;

что меняется вследствие индивидуальности носителя;

и что сохраняется сквозь оба ряда изменений.

Именно третья конструкция особенно важна для проверки кандидата на инвариант.

11. Но здесь возникает трудность: невозможно создать абсолютно одинаковую ситуацию

Партнёр никогда не повторит себя полностью.

Время другое.

Актёр другой.

Само появление другого актёра уже изменяет партнёра.

Поэтому эксперимент нельзя строить на требовании физической идентичности условий.

Необходимо сохранять не морфологию ситуации, а её функциональное значение относительно действия.

Например:

результат стал существенно ближе;

результат стал существенно дальше;

партнёр неожиданно открыл возможность;

партнёр перекрыл прежний путь;

возникло препятствие;

прежнее средство потеряло достаточность.

Физически ситуации могут быть различными.

Функционально — сопоставимыми.

Это соответствует самой логике инварианта.

12. Следовательно, ситуация тоже имеет морфологию и функцию

Это существенное расширение.

До сих пор морфологию мы главным образом относили к актёрскому «как».

Но ситуация тоже существует конкретно.

Партнёр может отказать:

словом;

молчанием;

уходом;

смехом;

прикосновением;

неподвижностью.

Морфология события различна.

Но его функциональное значение относительно действия может оказаться сходным:

достижение результата стало труднее.

Следовательно, инвариант приходится искать не только под вариативностью формы субъекта, но и под вариативностью формы ситуации.

13. Тогда партнёр тоже является носителем

И здесь система становится интереснее.

Партнёр — не абстрактная функция обратной связи.

Он тоже человек.

Тоже тело.

Тоже индивидуальность.

Тоже морфологически вариативный носитель.

Следовательно, в реальном сценическом действии встречаются по меньшей мере две индивидуальные системы.

Одна производит воздействие.

Другая принимает его не механически, а через собственную организацию.

Отвечает.

Первый носитель получает этот ответ уже преобразованным вторым носителем.

Поэтому причинная циркуляция никогда не является передачей одного и того же содержания по замкнутой трубе.

Каждый проход через телесность преобразует форму процесса.

14. Получается кольцо преобразований, а не кольцо повторений

Это принципиально.

Субъект воздействовал.

Партнёр получил воздействие.

Но партнёр — другой носитель.

Поэтому произошедшее стало в нём чем-то морфологически новым.

Он ответил.

Ответ вернулся к первому актёру.

Первый актёр тоже не просто «принял информацию».

Ответ прошёл через его индивидуальную психофизику и снова получил новую форму.

Следовательно:

причинное кольцо действия непрерывно сохраняет организацию и одновременно преобразует морфологию при каждом прохождении через носителя.

Вот откуда возникает принципиальная неповторимость процесса.

15. Поэтому действие не просто разворачивается во времени — оно необратимо

Если каждый следующий момент является результатом прохождения предыдущего состояния через конкретных носителей, точно вернуться назад невозможно.

Можно повторить реплику.

Вернуть мизансцену.

Восстановить дистанцию.

Повторить интонацию.

Но система уже имеет историю.

Носители уже изменены предыдущим прохождением процесса.

Следовательно:

морфологическая обратимость спектакля не означает процессуальной обратимости действия.

Это важный вывод.

16. Даже один и тот же носитель непрерывно варьируется

Здесь понятие носителя становится ещё сложнее.

Мы говорим:

«тот же актёр».

Но процессуально это условность.

Актёр после события уже не полностью тот же носитель, каким был до него.

Изменилось:

мышечное состояние;

дыхание;

внимание;

возбуждение;

пространственное положение;

отношение к партнёру;

память о только что произошедшем.

Следовательно:

носитель действия сам изменяется действием.

И тогда вариативность носителя существует не только между разными актёрами.

Она существует внутри одного актёра во времени.

17. Это делает причинную циркуляцию ещё более глубокой

Действие изменяет партнёра.

Партнёр изменяет ситуацию.

Ситуация изменяет субъекта.

Но субъект — носитель следующего действия.

Следовательно, действие изменяет условия собственного следующего телесного осуществления.

Именно поэтому нельзя полностью разделить:

ситуацию;

носителя;

действие.

Они причинно входят друг в друга.

Носитель осуществляет действие, но осуществлённое действие изменяет самого носителя.

Это уже настоящая динамическая система.

18. Тогда «как?» никогда не определяется одной причиной

Это важная поправка к слишком простой модели.

Нельзя сказать:

«состояние действия вызвало форму».

Слишком грубо.

Текущее «как» возникает из встречи:

* сохраняющегося инвариантного отношения;
* текущего состояния незавершённости;
* произошедшего изменения ситуации;
* истории предыдущих состояний;
* индивидуальной организации носителя;
* его текущего телесного состояния;
* партнёра как другого вариативного носителя.

Поэтому «как?» принципиально конкретно.

Именно эта конкретность делает сценическое действие событием, а не исполнением алгоритма.

19. Здесь появляется различие между вариативностью и произвольностью

Если форма зависит от столь многих переменных, может показаться, что возможно всё.

Нет.

Вариативность не означает произвола.

Каждое «как» ограничено одновременно:

инвариантом действия;

текущим состоянием;

возможностями тела;

предыдущей историей;

партнёром;

пространством;

временем;

структурой спектакля.

Следовательно:

вариативность действия — это множество причинно допустимых форм, а не множество любых возможных форм.

Это принципиально.

20. Индивидуальность носителя поэтому не нарушает объективность инварианта

Напротив, именно вариативность носителя позволяет проверить, не спутали ли мы инвариант с особенностью конкретного исполнителя.

Если условие исчезает при смене актёра, возможно, оно принадлежало не действию, а этому актёру.

Если исчезает при смене театральной школы — возможно, мы обнаружили методическую привычку.

Если исчезает при смене культурной формы — возможно, перед нами конвенция.

А если сохраняется через радикальную смену носителей и морфологий, кандидат на инвариант становится значительно серьёзнее.

21. Здесь проходит граница между школой и действием

Школа может формировать носителя.

Она обучает:

определённо двигаться;

определённо распределять внимание;

определённо работать с голосом;

определённо понимать задачу;

определённо реагировать.

Поэтому ученики одной школы могут демонстрировать сходные «как».

Но это ещё не инвариант действия.

Это может быть морфологическая родственность носителей, произведённая обучением.

Следовательно, проверка инварианта должна выходить за пределы одной школы.

Это методологически чрезвычайно важно.

22. Более того — за пределы одного театрального языка

Если инвариант претендует на фундаментальность, он должен обнаруживаться не только:

у актёра психологического театра;

не только в системе Станиславского;

не только в европейской сценической традиции.

Нужно спрашивать:

сохраняется ли он при радикально другой морфологии?

И здесь появляются:

Гротовский;

ритуальные формы;

театр маски;

танцевальные практики;

формализованные театральные системы;

различные культурные традиции.

Не для того, чтобы объявить всё одним и тем же.

А чтобы установить:

где заканчивается вариативность носителя и формы и начинается изменение самого типа организации действия.

Вот настоящий сравнительный вопрос.

23. И здесь ритуал становится контрольным случаем

Ритуал тоже существует через носителя.

Носители могут быть разными.

Формы могут варьироваться.

Но причинное право следующего «как» организовано иначе.

Следовательно, одного факта телесной вариативности недостаточно, чтобы говорить о сценическом действии.

Носитель может быть чрезвычайно индивидуален.

Форма — невероятно жива.

Но если следующее «как» определяется прежде всего сохранённой структурой формы, причинная организация уже другая.

То есть:

вариативность носителя не отменяет различия топологий действия.

24. Это особенно важно для понятия инварианта

Инвариант нельзя определять как:

«то, что сохраняется при любых изменениях вообще».

Это было бы слишком широко.

Он сохраняется только внутри класса преобразований, которые не уничтожают тождество данного процесса.

Следовательно, исследование должно установить:

какие изменения ситуации допустимы;

какие изменения носителя допустимы;

какие изменения морфологии допустимы;

и после какого преобразования мы уже имеем не вариант того же действия, а другую организацию.

Именно здесь понятие инварианта становится действительно математически содержательным, даже без использования формул.

25. Возникает двойной эксперимент на тождество

Можно менять ситуацию, сохраняя носителя.

Это проверяет способность действия сохранять тождество через передел.

Можно менять носителя, функционально сохраняя ситуацию.

Это проверяет независимость инварианта от индивидуальной морфологии.

Но самый сильный эксперимент:

менять и ситуацию, и носителя, сохраняя предполагаемое инвариантное условие.

Если действие продолжает обнаруживать одну и ту же причинную организацию при всё более различной морфологии, мы приближаемся к границе, где инвариант действительно отделяется от формы.

26. Тогда возникает очень сильный критерий

Предположим, десять актёров получили одну задачу.

Все сделали одинаково.

Это ещё слабое доказательство.

Возможно, задача была сформулирована так, что подсказала форму.

Возможно, действует общая школа.

Возможно, работает культурный стереотип.

Но если десять актёров действуют радикально различно, а при функционально одинаковом изменении ситуации у каждого обнаруживается соответствующий передел при сохранении того же незавершённого отношения, это значительно интереснее.

Потому что тогда:

сходство обнаруживается не в форме, а в законе её изменения.

Вот где начинает проступать инвариант.

27. Инвариант следует искать не в одинаковых ответах, а в одинаковом принципе переделываемости

Это, пожалуй, центральный вывод.

Разные носители не обязаны одинаково реагировать.

Более того, требование одинаковой реакции уничтожило бы сам смысл вариативности носителя.

Нужно искать другое:

получает ли функционально значимое изменение ситуации причинное право переделать конкретное «как» данного носителя?

У одного передел будет огромным.

У другого почти невидимым.

У третьего изменится голос.

У четвёртого — пространственное отношение.

Но принцип один:

значимое изменение процесса получает власть над морфологией.

28. Тогда индивидуальность становится экспериментальным преимуществом

Обычно индивидуальность актёра мешает лабораторной чистоте.

Слишком много переменных.

Каждый другой.

Но в исследовании инварианта происходит переворот.

Именно различие актёров становится полезным.

Если предполагаемый закон сохраняется несмотря на радикальные различия носителей, это усиливает гипотезу.

То есть:

индивидуальность актёра не шум эксперимента, а необходимое средство проверки инвариантности.

Это чрезвычайно важное методологическое следствие.

29. И вариативность ситуации тоже перестаёт быть помехой

То же самое происходит с ситуацией.

В классическом эксперименте стараются уменьшить количество переменных.

Но если предмет исследования — инвариант динамической системы, одних постоянных условий недостаточно.

Чтобы обнаружить инвариант, систему необходимо возмущать.

Нужно менять ситуацию.

Нужно менять носителей.

Нужно разрушать морфологическое сходство.

И смотреть:

что не исчезает вместе с ним?

Не какая форма остаётся.

А какой тип причинной организации воспроизводится через различия.

30. Здесь появляется чрезвычайно важная граница: предел вариативности

До какого момента можно менять ситуацию и носителя?

Не бесконечно.

Если изменить ситуацию настолько, что исчезнет прежняя незавершённая направленность, возникнет другое действие.

Если изменить носителя так, что он принципиально не способен поддерживать необходимую причинную циркуляцию, исследуемая система тоже исчезнет.

Следовательно, вариативность имеет предел.

И этот предел сам становится способом обнаружения инварианта.

Мы узнаём инвариант не только по тому, что выдерживает преобразования, но и по тому преобразованию, после которого тождество разрушается.

Это очень сильный экспериментальный принцип.

31. Носитель тогда оказывается не случайным субстратом

Здесь требуется осторожность.

Нельзя впасть в другую крайность и сказать:

«Инвариант один, а тело вообще не важно».

Нет.

Без носителя действие сценически не существует.

Более того, свойства носителя определяют пространство возможных морфологий.

Следовательно:

инвариант независим от конкретной формы носителя, но не независим от самого факта существования носителя, способного поддерживать необходимую причинную организацию.

Это важнейшее различение.

32. Телесность становится условием реализации, но не условием конкретной формы

Сценическому действию необходимо стать телесным.

Но ему не предписано заранее, каким именно телом и каким именно способом оно должно стать телесным.

Поэтому телесность одновременно:

ограничивает;

конкретизирует;

индивидуализирует;

делает наблюдаемым;

и причинно возвращает действие в ситуацию.

Именно через носителя процесс получает возможность воздействовать на другого носителя.

33. Возникает новый смысл телесного предела

Телесный предел — не просто предел физических возможностей актёра.

Это граница, после которой данный носитель уже не способен морфологически осуществить требуемое преобразование, сохраняя причинную организацию действия.

Один носитель достигает этого предела раньше.

Другой позже.

Третий находит совершенно иной маршрут.

Следовательно:

один и тот же инвариант может приближаться к своему телесному пределу различными путями в разных носителях.

И здесь тема «Диклона» и мерцания тела получает ещё одно измерение.

34. Мерцание может оказаться точкой встречи двух вариативностей

Ситуация уже изменилась.

Причинное право уже перераспределилось.

Но носитель ещё организован предыдущим состоянием.

Прежнее «как» теряет достаточность.

Новое ещё только возникает.

В этот микромомент можно наблюдать не просто изменение формы.

Можно наблюдать:

как вариативность ситуации начинает производить вариативность носителя.

То есть ситуация не просто получает другой ответ.

Она переделывает способ существования самого отвечающего тела.

Если «мерцание» действительно связано с этим переходом, его значение оказывается гораздо шире чисто телесного феномена.

35. Но есть ещё более радикальный вывод

Носитель не только варьирует форму действия.

Действие варьирует носителя.

До действия есть определённое тело.

В процессе действия это тело получает организацию сценического субъекта.

Произошедшее переделывает его.

Следующий момент осуществляется уже изменённым носителем.

Следовательно, причинность работает в обе стороны:

носитель определяет возможное «как» действия, а действие непрерывно переопределяет актуальное состояние носителя.

Значит, нельзя до конца сказать:

«Вот носитель, а вот действие, которое он несёт».

Носитель сам становится частью становления действия.

36. Именно поэтому сценический субъект — не просто актёр

Физический актёр существует до начала сцены.

Но сценический субъект возникает как особая организация этого носителя внутри незавершённого отношения.

И эта организация меняется.

Следовательно:

сценический субъект — это не носитель сам по себе, а носитель, процессуально организованный действием в текущем моменте.

Это позволяет наконец чётче развести три понятия:

актёр — физический и психофизический носитель;

сценический субъект — текущая процессуальная организация этого носителя;

«как» — конкретная морфология существования этой организации.

Такое различение может оказаться очень продуктивным.

37. Тогда действие находится не внутри носителя

Это ещё один принципиальный вывод.

Если действие было бы чем-то находящимся «в актёре», вариативность ситуации имела бы вторичное значение.

Но причинная циркуляция показывает другое.

Действие существует между:

субъектом;

неполученным результатом;

партнёром;

телесным осуществлением;

последствиями этого осуществления.

Поэтому носитель является необходимым узлом системы, но не вместилищем действия.

Актёр несёт телесность действия, но действие не помещается в актёре.

Оно существует в организации отношений.

38. И здесь инвариант окончательно отделяется от носителя

Если это верно, то инвариант нельзя искать:

в психологии конкретного актёра;

в его эмоции;

в его телесной форме;

в его индивидуальном рефлексе;

в определённой технике.

Все эти вещи принадлежат реализации.

Инвариант должен находиться на другом уровне:

в сохраняющемся типе организации отношений, который способен реализовываться через различные ситуации и различные носители.

Именно поэтому он топологичен, а не морфологичен.

39. Но без вариативности носителя это невозможно доказать

Если наблюдать одного актёра, всегда остаётся подозрение:

мы обнаружили его индивидуальный механизм.

Если наблюдать одну школу:

школьный механизм.

Одну культуру:

культурную конвенцию.

Одну эпоху:

историческую норму.

Поэтому претензия на инвариант действия требует расширения выборки носителей.

И чем они различнее, тем сильнее проверка.

Инвариант нуждается в различии носителей именно потому, что претендует на независимость от их конкретной морфологии.

40. Возникает почти предельный эксперимент

Можно представить исследовательскую программу.

Сохраняется предполагаемый тип незавершённого отношения.

Меняются:

актёры;

возраст;

профессиональная школа;

уровень подготовки;

телесная организация;

партнёры;

пространство;

характер препятствия;

интенсивность ситуации;

конкретные способы воздействия.

И исследователь не ищет одинаковых жестов.

Он задаёт один вопрос:

сохраняется ли причинная проходимость, при которой функционально значимое изменение ситуации переделывает текущее «как» данного носителя, а новое «как» через партнёра возвращается причиной следующего изменения того же незавершённого процесса?

Если да, кандидат на инвариант выдерживает всё более сильную проверку.

41. И тогда появляется тройное различение

Можно сказать предельно компактно.

Ситуация отвечает за то, что изменилось.

Носитель отвечает за то, каким конкретно способом это изменение может стать телесным.

Инвариант отвечает за то, почему через все эти различия мы продолжаем иметь дело с тем же действием.

Но этого ещё недостаточно.

Между ними находится причинное право.

Ситуация должна получить право переделать носителя именно потому, что изменила состояние действия.

А носитель должен дать этому изменению своё неповторимое «как».

42. Поэтому неповторимость возникает дважды

Первый источник неповторимости:

ситуация никогда полностью не повторяется.

Второй:

носитель никогда полностью не повторяется.

Даже тот же самый актёр.

Следовательно, реальное «как» находится на пересечении двух принципиально вариативных рядов.

Вот почему сценическое действие в строгом смысле невозможно полностью воспроизвести.

Можно воспроизвести спектакль.

Партитуру.

Текст.

Мизансцену.

Морфологический рисунок.

Но нельзя буквально воспроизвести прежнее состояние всей причинной системы.

Повторим спектакль. Неповторимо действие.

Это различение становится здесь особенно острым.

43. Тогда репертуарный театр представляет собой уникальный эксперимент

Каждый вечер сохраняется огромное количество условий.

Тот же текст.

Та же сценография.

Те же роли.

Те же мизансцены.

Те же актёры.

Но одновременно:

ситуация микропроцессуально другая;

партнёр другой;

носитель другой;

телесное состояние другое;

история спектакля стала длиннее.

То есть репертуарный театр ежедневно создаёт почти идеальную исследовательскую ситуацию:

максимальная морфологическая повторяемость при неизбежной процессуальной вариативности.

Именно поэтому он может быть лабораторией инварианта.

44. И здесь появляется неожиданный критерий старения спектакля

Спектакль стареет не просто потому, что носители приобретают привычки.

Глубже:

вариативность ситуации перестаёт получать право использовать вариативность носителя.

Носитель ещё способен быть другим.

Ситуация ещё объективно изменяется.

Но между ними возникает стабилизированная морфология, которая заранее решает, каким будет ответ.

Тогда обе потенциальные вариативности существуют, но перестают встречаться.

Это и есть процессуальное старение.

45. Живое действие соединяет обе вариативности

Ситуация должна оставаться способной изменить действие.

Носитель должен оставаться способным дать этому изменению непредписанную заранее конкретную форму.

Поэтому живое действие существует там, где:

вариативность ситуации получает причинное право на вариативность носителя.

Вот, пожалуй, центральная формула всей темы.

Она связывает предыдущие понятия:

инвариант;

причинное право;

морфологическую привычку;

процессуальный предел;

индивидуальность актёра;

неповторимое «как».

46. И здесь индивидуальность перестаёт быть помехой универсальности

Получается почти обратное.

Чтобы доказать универсальность инварианта, необходимо максимально разрешить индивидуальность носителя.

Если всех актёров привести к одному «как», мы никогда не узнаем, что именно сохраняется независимо от формы.

Нужно позволить им быть различными.

И затем проверить:

сохраняется ли одно и то же условие действия внутри этого различия?

Поэтому индивидуальность актёра не враг теории инварианта.

Она её необходимый экспериментальный инструмент.

47. Предельно коротко

Вариативность ситуации — изменение текущих условий существования того же незавершённого действия.

Вариативность носителя — различие телесных и психофизических возможностей, через которые это действие может получить конкретное существование.

Морфология — результат их текущей встречи.

Индивидуальность — неповторимый способ, которым данный носитель превращает причинное требование в «как».

Передел — изменение этого «как», когда изменившаяся ситуация получает достаточное причинное право над текущей организацией носителя.

Процессуальный предел — граница, после которой ситуация уже не способна переделывать привычную морфологию носителя.

Инвариант — то условие тождества действия, которое должно выдерживать вариативность и ситуации, и носителя.

И тогда можно сформулировать главный тезис:

Инвариант действия проверяется не там, где разные актёры делают одинаково, а там, где они могут делать совершенно по-разному и при этом сохраняется один и тот же принцип причинной переделываемости их «как» изменением ситуации.

Но отсюда следует ещё более существенное.

Ситуация не производит форму непосредственно.

Носитель не производит форму произвольно.

Ситуация предъявляет причинное требование. Носитель превращает его в неповторимое «как».

И действие сценическое существует в той мере, в какой между ними сохраняется причинная проходимость.

Поэтому, возможно, наиболее коротко:

Ситуация вариативна. Носитель вариативен. Форма неповторима. Инвариант — то, что позволяет всему этому различию оставаться одним действием.

Именно двойная вариативность делает инвариант не абстрактной философской конструкцией, а проверяемой гипотезой.

Потому что только разрушая сходство ситуаций и сходство носителей, можно наконец увидеть то, что не обязано быть похожим, чтобы оставаться тем же самым.


Примечание.
Текст подготовлен Ю.В. Кретовым; структурирование и редакторская компоновка выполнены с использованием языковой модели (LLM) по авторским материалам. Смысловые положения, определения и примеры принадлежат автору.

Благодарю актрису театра и кино Марину Ларину за помощь в сборе и подготовке материала статьи и журналиста Светлану Канаеву за подготовку материала к публикации.