Сквозь дыру, в моей голове. 2

После Найка

Похоронив Найка на холме над Средиземным морем, Борис и Ая вернулись домой вдвоём.

Ещё утром их было трое.

В квартире остались миски, поводок, огромный ошейник и клочья чёрной шерсти. Казалось, что Найк сейчас тяжело поднимется с пола, подойдёт к хозяину и положит большую голову ему на колени. Но дом молчал.

Не стало того, кто долгие годы удерживал эту семью от окончательного распада.

К тому времени Борис уже плотно сидел на героине. Это давно перестало быть удовольствием. Наркотик стал системой — ежедневной повинностью, без которой тело отказывалось нормально существовать. Крэк он тоже периодически покуривал, обманывая себя тем, что это лишь дополнение, развлечение, короткая вспышка.

Но у зависимости нет дополнений.

Она либо находится за дверью, либо уже живёт в доме и постепенно становится его настоящей хозяйкой.

Как получилось, что Ая тоже подсела, Борис объяснить не мог. Наверное, потому, что такие вещи редко происходят в один определённый день. Не бывает торжественного момента, когда человек объявляет:

— С сегодняшнего дня я наркоман.

Всё начинается почти незаметно. С любопытства. С желания забыться. С попытки заглушить боль, тревогу или одиночество. С одной уступки самой себе. Потом появляется вторая, третья — и однажды человек обнаруживает, что уже не принимает решения самостоятельно.

Решения за него принимает наркотик.

Борис не мог сказать, что заставил Аю. Но он не имел права утверждать, что не виноват. Именно он принёс эту жизнь в их дом. Именно рядом с ним преступление, ложь и наркотики постепенно перестали казаться чем-то невозможным.

Он стал дверью, через которую беда вошла в семью.

Сначала Ая злилась, ругалась, плакала, требовала, чтобы Борис остановился. Потом перестала спрашивать, куда он уходит и когда вернётся. Позже сама начала жить тем же ожиданием, которым жил её муж.

Ожиданием очередной дозы.

В какой-то момент Борис посмотрел ей в глаза и увидел там то, что давно замечал в собственном отражении. Это был уже не обычный страх и не усталость. Это была пустота человека, которому окружающий мир становится неинтересен, пока внутри звучит только одна мысль.

Достать.

Пентхаус на берегу Средиземного моря оставался прежним. Огромная крыша, просторные комнаты, морской ветер, огни набережной. Внизу гуляли люди, смеялись дети, проезжали машины. По утрам над водой поднималось солнце.

Казалось бы — живи и радуйся.

Но на самой верхушке дома медленно тонули два человека.

И для этого им даже не понадобилась вода.

После смерти Найка в квартире стало особенно тихо. Раньше он встречал хозяев у двери, ходил за ними по комнатам, ложился между Борисом и Аей, когда они ругались. Иногда одного его взгляда хватало, чтобы разговор стал тише.

Теперь останавливать их было некому.

Наркотик занял место умершего пса, только он не примирял супругов, а сталкивал их между собой. Деньги исчезали. Обещания ничего не значили. Любой разговор заканчивался подозрениями, обвинениями или тяжёлым молчанием.

Они всё ещё назывались мужем и женой, но всё меньше были семьёй.

Наркозависимость не просто разрушает здоровье. Она меняет значение привычных слов. Любовь превращается в зависимость друг от друга. Забота — в попытку контролировать. Доверие — в постоянную проверку. Дом становится местом, где прячут деньги, ложь и страх.

Борис и Ая часто говорили:

— Завтра остановимся.

Но у наркотика нет слова «завтра».

Существует только сегодняшний день и необходимость снова найти то, без чего организм уже не хочет жить. А когда человек получает желаемое, он ненадолго успокаивается и опять обещает себе, что это был последний раз.

До следующего утра.

Борис продолжал верить в Бога. Иногда молился, крестился, вспоминал Храм апостола Петра и праведной Тавифы, пасхальную ночь, крики павлинов и сильный встречный ветер. Вспоминал падение, раздробленные пятки и долгие месяцы, проведённые на коленях.

Господь уже подавал ему знаки.

Но Борис научился снова ходить только ногами. Душой он продолжал двигаться в прежнюю сторону.

В этом и заключался страшный парадокс. Человек мог считать своё спасение чудом, благодарить Бога и одновременно возвращаться к тому, что снова вело его к гибели.

Борис понимал, что происходит.

Но понимание ещё не означает готовности измениться.

Тяжелее всего было смотреть на Аю. Он помнил её молодой женщиной, долго выбирающей платок перед пасхальной службой. Помнил, как она собирала куличи и крашеные яйца, как радовалась морю, крыше, солнцу. Теперь в её глазах всё чаще появлялось выражение, хорошо знакомое самому Борису.

Не жизнь.

Ожидание короткого забвения.

Можно было обвинить окружение, смерть Найка, боль в ногах, преступную жизнь или тяжёлые обстоятельства. Но никакое горе не снимало с Бориса ответственности.

Он привёл наркотик домой.

А когда зависимость забрала Аю, Борис понял, что расплачиваться за его образ жизни приходится уже не только ему.

Найк лежал на холме над морем. Иногда Борис думал, что из всей их семьи только пёс ушёл чистым — не предав, не солгав и не причинив никому зла.

А Борис и Ая оставались живы.

Только внутри их дома уже росла могила, в которую они медленно опускались вдвоём.

Без «блатной романтики».

Без красивых легенд.

Без героев.

До дня, когда Бориса действительно уложат лицом на холодный бетон, оставалось совсем немного времени.


Два часа

Всё закрутилось очень быстро.

Денег перестало хватать даже на жильё. Пентхаус с огромной крышей и видом на Средиземное море пришлось оставить. Борис и Ая переехали в Южный Тель-Авив, в небольшую студию.

Простор сменился теснотой.

Теперь вся их жизнь помещалась в одной комнате. Спальное место, несколько вещей, маленькая кухня — и двое людей, которым с каждым днём требовалось всё меньше пространства для жизни и всё больше денег на наркотики.

К тому времени Борис каждый день уходил воровать.

Он называл это охотой.

Каждое утро или вечер, в зависимости от обстоятельств, он выходил из дома, осматривался и исчезал среди улиц Южного Тель-Авива. Это уже не было попыткой разбогатеть. Борис не строил планов на будущее и не собирал деньги на новую квартиру.

Ему нужно было вернуться с добычей сегодня.

Заплатить за жильё.

Купить немного еды.

И главное — принести то, без чего они с Аей уже не могли спокойно прожить день.

Однажды Ая сказала:

— Ты уходишь, а я засекаю время. У тебя всегда два часа. И всё — ты возвращаешься домой. С деньгами, с наркотиками. Как по часам.

Борис тогда усмехнулся.

Ему показалось, что в её словах прозвучало восхищение его ловкостью. Только на самом деле это была не похвала.

Это был диагноз.

Два часа стали мерой их жизни.

Ая ждала не мужа, возвращающегося с работы. Она ждала, откроется ли дверь. Если проходило больше времени, в голову лезли разные мысли: задержала полиция, заметили хозяева, подвели знакомые или случилось что-то ещё.

Когда Борис возвращался, Ая испытывала облегчение.

Он жив.

Он на свободе.

Он принёс деньги.

Он принёс наркотики.

И можно было ещё на один день отложить страх, голод, ломку, разговор о будущем и необходимость что-то менять.

Так проходили не недели и не месяцы.

Так прошло несколько лет.

Годы зависимости плохо сохраняются в памяти. Один день похож на другой настолько, что время словно стирается. Меняются времена года, наступают праздники, люди рождаются, женятся, работают, строят планы.

А у зависимого человека существует только замкнутый круг:

найти деньги, достать наркотик, употребить, ненадолго успокоиться — и вскоре начинать всё сначала.

Борис уходил на свою «охоту» каждый день. Иногда возвращался быстрее, иногда задерживался. Но чаще всего Ая была права — ему хватало примерно двух часов.

Два часа риска ради нескольких часов обманчивого спокойствия.

Со стороны могло показаться, что Борис удачлив. Он выходил почти без денег, а возвращался с добычей. Но удачей это не было. Удачливый человек управляет собственной жизнью.

Борис своей жизнью уже не управлял.

Он мог открыть чужую дверь, но не мог выбраться из собственной зависимости.

Мог принести домой деньги, но не мог сохранить семью.

Мог обмануть хозяина квартиры, случайного прохожего или полицейского, но с каждым днём всё хуже обманывал самого себя.

Ая встречала его, и по одному взгляду они понимали друг друга без слов. Вопрос был не в том, как прошёл день и что случилось на улице.

Главный вопрос читался в глазах:

— Принёс?

И если ответ был положительным, напряжение ненадолго отпускало обоих.

Это было страшнее ссор.

Страшнее криков.

Муж и жена постепенно превращались в двух зависимых людей, связанных не любовью и даже не общей бедой, а ожиданием следующей дозы.

Иногда Борис вспоминал прежнюю квартиру, огромную крышу, море и Найка. Тогда им казалось, что они живут широко и свободно. На самом деле свободы не было уже тогда, но после переезда в маленькую студию обман стал особенно заметен.

Мир сужался.

Сначала до размеров квартиры.

Потом — до размеров комнаты.

А в конце концов вся жизнь уместилась в промежуток между уходом Бориса и его возвращением.

В два часа.

Они называли это жизнью.

Иногда — выживанием.

Но на самом деле Борис и Ая уже не жили и не выживали. Они обслуживали собственную зависимость, отдавая ей деньги, здоровье, любовь, годы и остатки человеческого достоинства.

Только гораздо позже Борис понял: тюрьма начинается задолго до того, как за человеком закрывается железная дверь.

Иногда решёток ещё нет, а ты уже заключённый.

И длина твоей камеры — всего два часа пути от дома и обратно.


Новый лист

Так они и жили — внутри замкнутого круга Южного Тель-Авива.

Конечно, не весь юг города был преступным. Там жили обычные семьи, работали магазины, ходили автобусы, дети возвращались из школ. Но Борис и Ая существовали в другой его части — в мире наркоманов, воров, торговцев наркотиками, проституток, посредников и преступников всех мастей.

У этого мира были собственные улицы, дворы, квартиры и правила.

Борису казалось, что все эти люди собрались в одном месте неслучайно. Возможно, полиции было удобнее держать их рядом, постоянно наблюдать и знать, кто куда пришёл и с кем разговаривал. Правда это была или одна из многочисленных уличных легенд — Борис не знал.

Но полицейских там действительно видели часто.

Впрочем, их присутствие мало что меняло. На некоторых улицах люди употребляли наркотики практически открыто. Они сидели на тротуарах, прислонялись к стенам, медленно передвигались, не замечая прохожих и машин.

Живые люди, из которых зависимость словно высосала всё человеческое.

Они напоминали зомби.

Страшно было смотреть.

Но ещё страшнее — однажды понять, что ты сам ничем от них не отличаешься.

Борис и Ая сильно похудели. Лица осунулись, глаза провалились, одежда висела на телах. Остались кожа и кости. Они могли осуждающе смотреть на наркомана, лежащего у стены, а потом возвращаться в свою студию и делать то же самое.

Разница заключалась только в наличии двери.

На улице всё было видно.

За дверью можно было ещё некоторое время обманывать себя и окружающих.

Но Борису надоело.

Надоел Южный Тель-Авив. Надоело каждое утро просыпаться с одной мыслью. Надоело уходить «на охоту», рисковать свободой и возвращаться через два часа с деньгами и наркотиками. Надоело смотреть на Аю и видеть перед собой собственное отражение.

Он собрал остатки сил и нашёл небольшую квартиру в Бат-Яме.

Они переехали.

Казалось, достаточно сменить стены, улицу и город — и прежняя жизнь останется где-то позади. С помощью лекарств Борис и Ая смогли отказаться от наркотиков.

Это было тяжело, но они выдержали.

Впервые за долгое время утро начиналось не с поисков денег и дозы. Ая больше не засекала два часа после ухода мужа. Борису не нужно было ежедневно выходить на улицу как на охоту.

Они попытались начать жизнь с чистого листа.

Только прошлое нельзя оставить в старой квартире вместе с ненужными вещами.

Оно не забывает адрес.

Пока Борис и Ая пытались привыкнуть к трезвой жизни в Бат-Яме, полиция Тель-Авива продолжала расследовать прежние квартирные кражи. На местах преступлений оставались следы, о которых Борис когда-то не думал.

ДНК связала его сразу с четырьмя делами.

Новый лист, с которого Борис собирался начать жизнь, оказался полицейским протоколом.

Шёл 2012 год.

Его арестовали.

Потом был суд, приговор и тюрьма.

Борис снова оказался за железной дверью, только теперь она закрылась надолго. Все прежние разговоры о людских понятиях, верности и братстве остались снаружи. Внутри существовала другая реальность, где человеку приходилось оставаться один на один со своими поступками и их последствиями.

Ая осталась на свободе.

Борис надеялся, что она будет ждать. Возможно, он верил, что пережитое связывает их крепче любых обещаний. Они вместе прошли через преступную жизнь, наркотики, падение, больницы, инвалидное кресло и попытку начать всё заново.

Но Ая выбрала другую дорогу.

Пока Борис находился в заключении, она подала на развод.

Можно было искать объяснения: она устала, испугалась, больше не хотела возвращаться в прошлое и решила спасать себя. Но Борис воспринял её поступок как предательство.

Не было последнего разговора, в котором можно было высказать всё накопившееся.

Не было красивого прощания.

Была тюремная камера и документ, сообщавший, что семьи больше нет.

Долгое время Борис связывал свои несчастья с той пасхальной ночью, когда он увёл Аю из храма, не дождавшись начала службы. Ему вспоминались крики павлинов, сильный встречный ветер и сломанный каблук.

Ему казалось, что именно тогда всё пошло наперекосяк.

Но, возможно, дело заключалось не только в том, что они однажды ушли из церкви.

Гораздо страшнее было то, сколько раз после этого Борис уходил от собственной совести.

Бог поставил его на колени, но Борис снова поднялся и продолжил идти прежней дорогой. Он получил возможность остановиться после аварии, после падения, после тяжёлой операции и долгой реабилитации.

Однако одного предупреждения недостаточно, если человек сам не хочет меняться.

К 2012 году прошлое догнало Бориса.

Пентхаус с видом на Средиземное море остался лишь воспоминанием. Найк лежал в земле на холме между Яффо и Тель-Авивом. Маленькая студия в Южном Тель-Авиве осталась позади. Попытка начать заново в Бат-Яме продлилась недолго.

Ая ушла из его жизни.

Железная дверь закрылась.

Так закончилась история Бориса и Аи — история двух людей, которые когда-то любили друг друга, но не смогли выбраться из созданного ими замкнутого круга.

Дальше начиналась уже другая история.

Тюремная.