Дядюшка слушает радио

По вечерам дядюшка включает радио. Нацепив очки, которые вечно норовят сползти на самый кончик носа, он долго и сосредоточенно крутит ручку настройки. Поймав нужную волну, опускается на старый скрипучий табурет и замирает, вслушиваясь в новости.

Сегодняшний вечер не стал исключением: дядюшка слушает, неодобрительно качает головой и тяжко вздыхает. А закончив, поворачивается к нам и начинает по-своему толковать внешнюю политику государства.

— Вот так, гружённые добром, наши поезда уходят на Запад, — говорит он и начинает двигать согнутыми в локтях руками, имитируя движение паровозных поршней. — Чу-чууух-чу-чууух! Чу-чууух-чу-чууух!

Дядюшка пыхтит, сопит и выпучивает глаза, не останавливаясь ни на секунду. Вперёд -назад . Вперёд-назад:
—Чу-чууух-чу-чууух! Чу-чууух-чу-чууух!

Вдруг его лицо озаряет хулиганистая улыбка. Брови взлетают вверх, во взгляде вспыхивают озорные огоньки, а голос звенит, как у мальчишки, укравшего огурцы с соседской грядки. Он ускоряет движения рук и задорно подпрыгивает на табурете:

— Чух-чух-чух, пудра-мудра! Чух-чух-чух, пудра-мудра! А обратно едут налегке, — поясняет он. — Вагоны-то набиты всякой ерундой: чух-чух-чух, пудра-мудра!

Мы хихикаем, обмениваясь насмешливыми взглядами, но, признаться, с неподдельным интересом наблюдаем за этим театральным представлением.

— Вот так, — продолжает он с плохо скрытым негодованием. — Везём нашим «западным друзьям» всё лучшее, что родила наша земля, а взамен получаем финтифлюшки, годные лишь для городских бездельников.

Он тяжело вздыхает, машет рукой, словно отгоняя назойливую муху, и, склонив голову набок, снова уходит в себя. Время от времени он ворчит под нос, словно спорит с невидимым собеседником: «Неужели это всё, что нам нужно? Забирают наше богатство — лес, зерно, газ, нефть. А ведь пшеница — она как дитя малое: её холить надо, лелеять, чтобы колос налился. А газ? Сами на своей земле сидим, а тепла нет, всю зиму углём печи кормим. Эх-хе-хех…»

Мы слушаем его вполуха. Ляля трогает меня за рукав и шепчет:
— Папа вечно ворчит, когда эти новости слушает.
Затем она поворачивается к дядюшке и, глупо хихикнув, спрашивает чуть громче, чтобы он наверняка услышал:
— Кому ты жалуешься, папа? Радио, что ли?

На её губах лопается крошечный пузырёк слюны. Я не могу сдержать смех и прыскаю в кулак. Дядюшка вздрагивает, поднимает голову и внимательно смотрит на нас.

— Видишь ли, дочка, у нас в стране всё как в анекдоте, — усмехается он. — Американский президент спрашивает Брежнева: «Как же вы, Леонид Ильич, такую огромную страну снабжаете?». А тот, не моргнув глазом, отвечает: «Да всё просто: везём всё в Москву, а оттуда — сами развозят».

Я, ничего не поняв, задумываюсь над его словами.
— А в Москве тоже есть магазины? — наивно спрашивает Ляля.

Дядюшка смеётся, протягивает руку и по-отечески треплет её по голове.
— Москва — столица, дочка. Туда стекается всё самое лучшее. Но это не значит, что других городов нет. Просто так уж устроено: всё вкусное достаётся тем, кто ближе к центру, к самому теплу. А остальным… ну, остальным остаётся надеяться, что что-нибудь перепадёт.

Он снова склоняет голову к радиоприёмнику, но теперь его причитания звучат тише и спокойнее.

— А знаете, что я вам ещё скажу? — дядюшка снова отвлёкся от прослушивания новостей. Глаза его сузились, он поднял вверх указательный палец.

— Западным странам верить нельзя, вот что я вам скажу. Ни на грош! Запомните это.

— Почему? — спросили мы хором, заинтригованные его тоном.

— Да потому что они только и мечтают, как бы ослабить нашу страну.

— Как они собираются нас ослабить?
 — растерянно спросила Эльза.

— Да ничего они нам не сделают! — вскинулась я, чувствуя, как внутри закипает горячая, звонкая гордость за страну. — Наш Союз Советских Социалистических республик — самый великий, самый могучий на всём белом свете!

— И как нам быть? — не унимается Эльза. — Что нам надо сделать, Закарья-бавай*?

Дядюшка вздохнул, поправил на колене складку брюк и заговорил негромко:

— Капиталисты, они ведь как голодные волки в зимнюю пору. Хотят, чтобы мы от них зависели, чтобы в рот им заглядывали. У нас земли — до самого края неба, богатств в недрах — не счесть, а у них — шиш с маслом, пустота в карманах. Вот они и точат зубы на наше добро, мечтают прибрать всё к рукам, чтобы самим жить припеваючи.

— Знаете, сколько у капиталиста денег? — встряла в разговор Ляля. — Папа говорит, капиталист всё себе забирает. Наверное, у него такая огромная сумка, что туда влезает целый магазин! Правда, папа? Он как злой дракон в сказке: у него куча золота, а он всё равно хочет ещё, ещё и ещё.

Тут я уловила весь смысл дядюшкиных слов. Слово «капиталисты» было мне хорошо знакомо.

В школе нам говорили, что это наши классовые враги. Капиталисты не любят коммунистов, а значит, не любят и нас. Ведь октябрята и пионеры — это будущие коммунисты, так нам говорили, когда принимали в пионеры.

В прошлом году я стала пионеркой. Целую неделю я зубрила клятву, шепча её даже во сне, а в ночь перед торжеством и вовсе глаз не сомкнула — всё ворочалась, представляя, как алый галстук ляжет на плечи.

На линейке старшеклассники, важные и строгие, как небожители, повязывали нам галстуки. Вскидывали руку в решительном жесте:
— Будь готов!
И мы, замирая от восторга, вторили им:
— Всегда готов!

В этом «всегда» мне чудилось что-то бесконечно великое и торжественное.

Домой я шла, распахнув пальто настежь, невзирая на промозглый ветер. Мне до смерти хотелось, чтобы каждый встречный — от дворника дяди Коли до сердитой соседки с третьего этажа — видел мой красный галстук. Пусть знают: я больше не какая-то там мелюзга-октябрёнок, а самая настоящая пионерка, почти взрослая и очень ответственная.

В школе нас регулярно сгоняли в актовый зал на «политические забастовки». Мы стояли, переминаясь с ноги на ногу, и дружно, как по команде, скандировали: «Свободу Луису Корвалану!» или «Руки прочь от Никарагуа!». Старшеклассники, чуть  не лопаясь от важности, держали плакаты с огромными буквами.

Я понятия не имела, кто такой этот Луис Корвалан. Но была свято уверена: человек он, безусловно, замечательный и, конечно же, коммунист, раз его угораздило попасть в лапы к проклятым капиталистам. Капиталистов я не любила — они казались мне какими-то напыщенными, точь-в-точь как тётушкины индюки, жадными и очень толстыми. Правда, один вопрос не давал мне покоя: как эти капиталисты из далёкой Америки услышат наши крики? Даже если вся школа будет орать. Даже если в актовом зале соберутся все школы нашего города. Кричи не кричи – всё одно не услышат. Не долетит голос через океан.

Но я всё равно старалась. Кричала так, что в горле першило. Я верила: вдруг кто-нибудь из наших взрослых поедет в Америку, встретит там капиталиста, схватит его за пуговицу и передаст: «А вот у нас в школе дети требуют!». И тогда капиталист, конечно, испугается, побледнеет и тут же выпустит Луиса Корвалана на свободу.

Выкрикивая лозунги, мы высоко вскидывали сжатый кулак. Я смотрела на свой маленький, покрасневший от усердия кулачок и думала: «Ну всё, держитесь, капиталисты. Теперь-то вам точно несдобровать».

Радио на летней кухне бубнило что-то бесконечно важное и совершенно невыносимое. Дядюшка сидел, подперев щеку ладонью, и кивал — то ли соглашаясь с диктором, то ли просто отгоняя назойливую муху.

Я смотрела на него и думала. Взрослые вокруг только и говорили, что о «проклятых капиталистах», которые спят и видят, как бы выковырять из нашей земли всё самое ценное, словно изюм из тётушкиного пирога. В моей голове, ещё не отягощенной ничем, кроме таблицы умножения и сказок, выстраивалась пугающая картина: огромный злой мир, где нас, таких хороших и правильных, со всех сторон обложили «угнетатели». Слово это я выудила из папиной «Правды» и теперь носила в себе, как тяжёлый камешек в кармане.

Дядюшка вдруг показался мне совсем старым. В уголках его глаз застыла такая глубокая, почти вселенская печаль, что мне стало не по себе.

— Закарья-бавай, — тихо позвала я, — а как же нам от них защититься? От капиталистов этих проклятых?

Он хмыкнул, почесал затылок, на котором волосы давно поредели, и проворчал:

— Ишь чего удумала. Мала ты ещё для таких вопросов, иди лучше поиграй.

— Но я хочу знать, — не унималась я, чувствуя, как внутри закипает праведный гнев за судьбу страны.

Дядюшка вздохнул, словно собирался как минимум мешки с мукой на кухню таскать. Он долго смотрел в земляной пол, изучая каждую трещинку, будто там, в этой щели, был спрятан ответ на мой вопрос. Наконец, поднял на меня глаза — мутные, добрые и бесконечно уставшие.

— Послушай, дочка, — сказал он, понизив голос до заговорщического шепота. — Не в пушках дело и не в заборах. Нам надо свою землю обихаживать, людей своих беречь, да казну не разбазаривать на всякие глупости. Вот когда в каждом доме будет сытно, а в каждом сердце — покой, тогда мы станем такими крепкими, что никакие капиталисты нас не возьмут. Поняла?

Я кивнула, хотя не всё поняла. Но в тот момент мне показалось, что если мы все сейчас же начнем «обихаживать землю», то мир обязательно станет лучше. И от этого стало чуточку спокойнее.






*бавай — дядюшка. Перевод с башкирского.



Фотография сделанная мной