Бумажка. Глава I

ПОВЕСТЬ О ТОМ, КАК ОДИН КИЛЛЕР ИСКАЛ БУМАЖКУ

Сатирическая повесть в трёх главах

---

Глава I. В КОТОРОЙ ГЕРОЙ ПРОСЫПАЕТСЯ, ОБНАРУЖИВАЕТ ПРОПАЖУ И НАЧИНАЕТ ПУТЬ, УСЕЯННЫЙ КАНЦЕЛЯРСКИМИ ГРЕБНЯМИ

Утро началось с того, что Петруха Николаев, он же Петя-Топор, он же просто Топор, если коротко, проснулся и понял, что мир сошёл с ума. Или он сам сошёл с ума. Или они сошли с ума вместе, что в нынешние времена было наиболее вероятным вариантом, учитывая, что вчера он выпил полтора литра самогона, закусил солёным огурцом и уснул, положив голову прямо на кухонный стол, где лежал его главный документ.

А документ был важный.

Очень важный.

Настолько важный, что без него Петруха не имел права быть Петрухой. Не имел права выходить на работу. Не имел права даже дышать в сторону тех людей, которых он обычно не дышал, потому что они уже не дышали.

Речь шла о «Разрешении на ликвидацию объекта № 734-Б». Бумажка формата А5, гербовая, с мокрой печатью, подписью начальника отдела, визой его заместителя, штампом бухгалтерии и ещё девятью грифами, которые Петруха никогда не читал, но знал, что без них бумажка — не бумажка, а так, туалетная заготовка.

Петруха был киллером. Но не каким-нибудь там романтическим киллером из фильмов, в кожаном пальто и с чёрными очками. Он был киллером бюрократическим, то есть, прежде чем убить, он должен был получить разрешение. И не просто разрешение, а разрешение с соблюдением всех формальностей, потому что в их конторе работали такие ревизоры, что могли найти ошибку в подписи самого сатаны, если бы он случайно поставил запятую не в том месте.

Петруха работал в «Тресте по благоустройству территорий и сопутствующим мероприятиям». Сопутствующие мероприятия — это была эвфемизм, придуманный их начальником, полковником Фоминым, человеком с лицом, которое могло украсить любую стену в музее современного искусства, потому что оно было настолько серым и безжизненным, что художники плакали от зависти. На самом деле «сопутствующие мероприятия» означали ликвидацию неугодных, но так как слово «ликвидация» в уставе не значилось, его заменяли на «комплексный вывод активов», а слово «активы» заменяло любые термины, включая живых людей. Главное, чтобы отчёты сходились.

И вот теперь, в семь утра, Петруха сидел за кухонным столом, перебирая вчерашние огурцы, пустые бутылки и грязные носки, и искал разрешение на ликвидацию объекта № 734-Б. Объект был крупный. Очень крупный. Директор банка, который знал слишком много. И за него платили не просто деньги, а очень большие деньги — такие, что на них можно было купить не только новый самогонный аппарат, но и, например, дачу в Подмосковье, где вместо картошки росли кусты долларов.

Но бумажка пропала.

Петруха перерыл стол. Перерыл пол. Перерыл шкаф, где хранились его единственные штаны без дырки на колене, потому что для убийств он надевал другие, с дыркой, но это была рабочая дырка, и он её гордился. Бумажки не было.

— Твою мать, — сказал Петруха.

Голос его был низким, хриплым, как у человека, который курит сигареты без фильтра, потому что с фильтром дороже, а без фильтра — те же самые, но не такие длинные. Он посмотрел в окно. За окном был типичный московский пейзаж: серое небо, серый асфальт, серые люди, которые куда-то шли, хотя никто из них не знал куда. Весна была в самом начале, но никто об этом не знал, потому что деревья стояли голые, как члены коллегии по надзору, и на них сидели голуби, которые выглядели как заседание того же самого комитета, только с крыльями.

— Твою мать в бога душу, — повторил Петруха, потому что других ругательств он не знал, а учить новые было лень.

Он встал, пошатнулся, ухватился за стену, и стена была такая же серая, как и всё остальное. Пошёл на кухню, заварил чай. Чай был дешёвый, с опилками, но Петруха привык, потому что хороший чай стоило дороже, чем хороший самогон, а самогон он любил больше.

Он пил чай и думал.

Бумажка могла остаться в конторе. Но контора — это святое. Без бумажки его туда не пустят, потому что охрана, два верзилы по фамилии Молоток и Гвоздь, проверяли все пропуска до тех пор, пока не убеждались, что человек либо есть в списках, либо может заплатить. Петруха мог заплатить, но платить за вход в собственную контору было обидно. Обидно до слёз. А он не плакал с тех пор, как ему отказали в премии за особо удачную «комплексную выемку активов» из здания налоговой инспекции. Тогда он плакал, но это были слёзы отчаяния, а не унижения, и он их не считал.

Значит, бумажка где-то здесь. Дома. Но где?

Петруха обошёл свою квартиру. Квартира была маленькая, однокомнатная, с тараканами, которые жили здесь дольше, чем он, и чувствовали себя хозяевами. Они бегали по стенам с таким видом, будто это они платят за коммуналку, а Петруха — так, временный жилец, которого терпят из жалости.

Он заглянул под кровать. Там лежали старые газеты, бутылка из-под кефира, которую он забыл выбросить три года назад, и свидетельство о рождении, которое он потерял, но оно нашлось, и он даже обрадовался, потому что свидетельство о рождении было ему нужнее бумажки. Но бумажки не было.

Он заглянул в ванную. Там было пусто. Только мыло, серое, как всё остальное, и зубная щётка, которой он не пользовался уже месяц, потому что зубы были в порядке, а чистить их — лишняя трата сил.

Он заглянул в унитаз. Там тоже ничего не было, и Петруха даже обрадовался, потому что если бы бумажка оказалась там, это был бы конец его профессиональной карьере. Убивать с бумажкой, которая побывала в унитазе, было невозможно. Это нарушало этику. Их этику, которая, конечно, была специфической, но всё-таки требовала, чтобы документ имел товарный вид.

Петруха вышел на балкон. Балкон был маленький, как его зарплата, и на нём сушились носки. Носки были разных цветов, потому что Петруха покупал их на барахолке, а там цвет был не важен, важно было количество. Бумажки на балконе не было. Только ветер, холодный, мартовский, который дул в лицо и напоминал, что весна — это не только время любви, но и время, когда нужно менять зимнюю резину на летнюю, а у Петрухи не было даже машины, потому что он не умел водить, а учиться ему было некогда, он убивал людей.

Он вернулся в комнату, сел на стул, который шатался, и задумался о том, как жить дальше. Без бумажки он — никто. Он — просто Петя-Топор, без топора, без разрешения, без смысла существования. Его уволят. А увольнение из «Треста по благоустройству» означало не только потерю работы, но и потерю всех привилегий: бесплатного проезда в метро, бесплатного обеда в столовой, бесплатного лечения в ведомственной поликлинике, где врачи лечили так, что пациенты выздоравливали быстро, потому что боялись возвращаться.

— Нет, — сказал Петруха, и голос его стал твёрже. — Я найду эту бумажку. Я найду её, даже если для этого мне придётся перерыть весь город. Даже если мне придётся убить всех, кто стоит на моём пути. А их много, потому что путь мой лежит через бюрократические инстанции, а там людей больше, чем тараканов в моей квартире, и они такие же живучие.

Он встал, пошёл в прихожую, надел свои рабочие штаны с дыркой, старую футболку с надписью «Rock'n'Roll», которая была написана настолько неразборчиво, что её можно было прочитать как «Работа и роль», что было символично, и вышел из дома.

На улице было серо. Всё было серо. Дома, люди, машины, даже собаки, которые бегали по тротуарам, были серого цвета, потому что в Москве весной все краски смешиваются в одну — цвет бетона. Только где-то вдалеке, за домами, виднелось небо, но оно тоже было серым, с проседью облаков, которые собирались в нечто, похожее на заседание профсоюза, но более безрадостное.

Петруха шёл по улице, и мысли его были тяжёлые, как гири, которые он не поднимал, но мог бы, если бы нужно было. Он думал о том, где могла затеряться бумажка. Может, он её выбросил вместе с мусором? Но мусор он выбрасывал редко, потому что мусор — это тоже имущество, и он мог пригодиться. Может, он её оставил вчера в баре? Но в баре он был, и там было много людей, и кто-то мог её украсть. А если кто-то её украл, то это уже не просто потеря документа, это — диверсия. И Петруха знал, кто мог это сделать.

Конкуренты.

В их деле были конкуренты. Другие киллеры, которые работали на другие тресты. Например, «Союз по озеленению столицы и прилегающих мероприятий». Или «Кооператив чистоты и порядка». У них были свои методы, свои бумажки, свои разрешения. И они могли украсть его документ, чтобы он не выполнил задание, и тогда заказ уйдёт к ним. А это было оскорбительно. Как если бы ты пришёл на свидание, а девушка ушла с твоим братом, который тоже выглядит как Карл, но это не важно.

Петруха свернул за угол и увидел будку с шаурмой. Он остановился. Шаурма пахла так, как пахнут все шаурмы в Москве — мясом неизвестного происхождения, луком и соусом, который заменяет всё, включая чувство вины. Он купил шаурму, съел её на ходу, не чувствуя вкуса, потому что мысли о бумажке забивали всё остальное.

Он пошёл дальше. Мимо магазинов, которые продавали всё, что можно продать, и ничего, что нужно купить. Мимо остановок, где стояли люди с лицами, похожими на заявления об увольнении. Мимо парков, где деревья стояли голые, но уже начинали набухать почками, и это была единственная надежда на весну, которая была такой же призрачной, как и его надежда найти бумажку.

И вдруг Петруха остановился.

Он вспомнил.

Вчера, когда он пришёл домой пьяный, он сидел на кухне и разговаривал с тараканом. Обычный таракан, рыжий, с усами, который ползал по столу и, казалось, слушал его. И Петруха, в приступе откровенности, сказал ему:

— Слышь, рыжий, хочешь, я тебе покажу свою бумажку? Это, брат, не просто бумажка. Это — власть. Это — судьба. Это — моя профессия.

Он достал бумажку, показал её таракану. Таракан посмотрел на неё, пошевелил усами и убежал. А Петруха, не догадываясь о последствиях, положил бумажку на стол, налил ещё самогона и уснул.

А теперь бумажки нет.

Значит, таракан её украл. Или съел. Или спрятал в своей тараканьей норе, которая могла быть где угодно — в щели под плинтусом, за батареей, в стене, в полу. Тараканы они такие, у них везде норы, и они могут спрятать что угодно, от хлебных крошек до разрешения на убийство.

Петруха развернулся и побежал домой. Он бежал, расталкивая прохожих, которые ругались ему вслед, но он не обращал внимания, потому что он был киллер, и ему было плевать на ругань, если только эта ругань не была оформлена официально, с подписью и печатью.

Он вбежал в подъезд, поднялся на свой этаж, открыл дверь и сразу же упал на колени перед плинтусом. Там была щель. Щель была небольшая, но достаточная для того, чтобы туда пролез таракан, а таракан — он мог пролезть куда угодно, даже в щель размером с его собственную совесть.

Петруха взял нож, поддел плинтус. Плинтус оторвался. За ним была темнота. Пахло пылью, сыростью и старой бумагой. Он засунул руку в щель, пошарил там, и нащупал что-то. Он вытащил это. Это была бумажка. Разрешение на ликвидацию объекта № 734-Б. Мятая, но целая.

Петруха заплакал. Слёзы катились по его щекам, оставляя грязные полосы, потому что он не умывался с утра. Он целовал бумажку, гладил её, как ребёнка. Он был счастлив. Он нашёл её.

Но радость была недолгой, потому что он взглянул на дату. Дата истекла. Вчера. В ту самую минуту, когда он показывал бумажку таракану, срок её действия закончился.

— Твою мать, — сказал Петруха, и голос его был таким же хриплым, но теперь в нём звучала безнадёжность.

Он поднялся с пола, взял бутылку самогона, которая стояла на столе, и выпил прямо из горла. Он сидел на кухне, смотрел на бумажку, которая была просрочена, и думал о том, что теперь ему нужно идти в контору и получать новую. А это означало пройти через все круги бюрократического ада, которые были хуже обычного ада, потому что в обычном аду хотя бы горело, а в бюрократическом — просто стояли очереди.

Но выхода не было. Он должен был получить новую бумажку. Должен был. Потому что он — киллер. И он должен делать свою работу. Даже если это работа с бумагами.

Он вздохнул, допил самогон, надел свою единственную куртку, которая была такая же серая, как и всё остальное, и вышел из дома.

Путь лежал в «Трест по благоустройству территорий и сопутствующим мероприятиям».